Юность под залог

– Ведь каким должен быть настоящий письменный стол? Это же неправильно, что после долгого сидения за ним затекают руки!

– Так он вам высоковат? – обрадовался Юрий, что наконец-то выяснил корень, причину, так сказать, проблемы госпожи Дроздомётовой.

– Да-да! Вы совершенно правы! Высоковат! Так высоковат, что грудь прям на столе лежит! Это разве дело?! – возмутилась писательница.

– Что вы говорите?! – проникся Юрий.

– Вы мне скажите! Скажите! – требовала Аврора Владимировна. – Ведь грудь на столе никак не должна лежать! Линия столешницы должна быть на три сантиметра выше пупка! Так или нет?

– Давайте выберем другой! Я вам посоветую. Вот, к примеру, страница двадцать пять, справа. Как?

– А он не очень низенький? – усомнилась Аврора Владимировна. Она напрочь забыла о письменном столе богатого цвета радики с тумбочкой и блестящим ключиком, так соблазнительно торчащим из верхнего ящика. Теперь ей нужен был совет профессионала.

– У нас Лидочка точно за таким работает. Я сейчас к ней подойду и спрошу, удобно ли ей или нет. – И Юрий пошел спрашивать. Аврора Владимировна нервно листала измусоленный каталог.

– Вы знаете, очень удобный стол! Очень! – сообщил услужливый менеджер.

– Да? – Дроздомётова сомневалась. – А эта ваша Лидочка высокая или низенькая?

– Не очень высокая… Метр шестьдесят, наверное…

– А я метр шестьдесят семь!

– О! Да у вас и рост какой хороший! – промурлыкал Юрий – он чуть было не ляпнул, что рост у Дроздомётовой настолько же завидный, как и грудь, которая лежит на столе. – Нет, у Лиды даже не метр шестьдесят! Меньше.

– Эх! Голубчик, что ж вы мне советуете-то?! У меня ведь коленки будут упираться! – вскипела писательница.

Сколько проблем! Грудь лежит на столешнице, руки затекают, коленки упираются! Как подобрать такой фигуристой женщине достойный письменный стол? Именно над этим ломал голову менеджер Юрий. И в эту минуту Аврора Владимировна заявила, что хочет столик цвета радики с тумбочкой, ключиком и условием, что купленный «гроб» они увезут без всяких факсов с ее стороны.

– Хорошо, хорошо! Тогда этот стол обойдется вам дешевле на стоимость того стола, который мы заберем, – с облегчением молвил Юрий, – итого с вас… – И он назвал цену, которая до глубины души поразила Аврору Владимировну. Она поняла, что золотой комплект с сапфирами накрылся медным тазом, и тут же затянула:

– А удобно ли мне будет, Юраша, за ним работать? Я ведь писатель! Пишу мемуары о своей жизни. Да! – с гордостью проговорила она. – Вот закончила первый том, где подробнейшим образом изложила все события своего детства, описала знакомство своих родителей… А знаете, как они нашли друг друга и откуда приехала в Москву в начале прошлого столетия моя родительница? И не догадываетесь! Моя мать – Зинаида Матвеевна (в девичестве Редькина) – родом из деревни Харино, что в Вологодской области. Из многодетной семьи. Да-да! Моя бабка, мать моей матери – Авдотья Ивановна, нарожала от моего деда Матвея Терентьевича шестерых детей. Каждый год рожала, пока тот не умер от воспаления легких!

– Да что вы говорите?! – Юрий сделал вид, что очень удивился. Менеджера охватило двойственное чувство: с одной стороны, он хотел побыстрее отвязаться от приставучей писательницы, но с другой – не мог. В фирме «Корзар» действовала политика «клиент всегда прав», особенно в тех случаях, когда этот клиент собирался что-то купить. Поэтому, чтобы не испортить все дело, ему оставалось лишь одно: выслушать Дроздомётову до конца и расстаться с ней таким образом, чтобы той снова захотелось в дальнейшем что-нибудь приобрести в их фирме.

– Да! Представьте себе! Дед умер, а бабка моя осталась с шестью детьми на руках. Старший – Василь Матвеевич – резкий, характерный человек, всю жизнь гулял от своей жены Полины. Он всем вечно дарил на праздники валенки и платки! – Аврора Владимировна все больше и больше увлекалась историей своей семьи. То, что наша героиня сейчас рассказывала совершенно незнакомому человеку, которого ни разу в жизни не видела, она не излагала еще никому. Ее приятельницы и знакомые кое-что знали о ее жизни, Арина же с Сергеем Григорьевичем были слишком заняты, чтобы выслушивать в очередной раз воспоминания Дроздомётовой по междугородной связи. – Дальше шла Антонина, – обстоятельно продолжала сочинительница, но Юраша перебил Дроздомётову, задав совершенно неуместный, по ее мнению, и глупый вопрос:

– Куда дальше шла Антонина? Кто такая Антонина?

– Да никуда она не шла! – немного рассердилась Аврора Владимировна. – У моей бабки с дедом после Василия, который всю жизнь всем дарил валенки с платками, родилась дочь Антонина. Что тут непонятного? – возмутилась рассказчица. – Антонина Матвеевна.

– А-а, – протянул Юрий.

– Эта самая Антонина (моя тетка) приехала в Москву и очень удачно вышла замуж за мастера зингеровских швейных машинок – Александра Вишнякова. И уже у них с Вишняковым родилась дочь Милочка, которая стала художницей. Понятно? – спросила она менеджера.

– Понятно.

– Вот и славно! Эта самая Милочка, моя двоюродная сестра…

– Как?

– Что как?

– Почему это она вам сестра?

– Да потому что Антонина с моей матерью родными сестрами друг другу приходились! Вот почему! Вы, Юрий, перебиваете меня! Договорить не даете, посему и понять ничего не можете!

– Извините, пожалуйста, – растерялся тот.

– Милочка все плакаты, помню, рисовала для фабрик и заводов. Вишняков (отец ее) умер от рака пищевода, вслед за ним ушла и Антонина (мать Милочки), – разжевывала Аврора Владимировна. – Бедняжка не смогла пережить такого удара судьбы и скончалась в расцвете сил. После Антонины бабка Авдотья Ивановна родила Павла – своего любимца, неудачника. То есть третьего по счету ребенка. Павел этот, когда возраст подошел, женился на Ирине Карловне – и только у них родилась дочь Виолетта, как его посадили.

– Ужас какой! За что? – опешил Юрий. История Авроры Владимировны, как ни странно, начинала увлекать, затягивать его. Да это и понятно: куда интереснее побеседовать о былой жизни (о которой теперь можно узнать лишь из учебников истории) с умным человеком, каким, несомненно, являлась госпожа Дроздомётова, чем целый день говорить о креслах, тумбах, полках и столах.

– Да на завод, где он работал, кто-то привез прокламации Троцкого. В обед в клуб понабилось битком народу. Все стояли и слушали. И всех их осудили как политических. Павла на десять лет сначала, но отсидел он ровно восемнадцать.

– Ужас-то какой! Это почему же?! – проникся Юрий и вдруг представил себя на месте любимого и самого неудачливого сына бабки Авроры Владимировны – у него даже испарина на лбу выступила. – Лид! Да подожди ты! Не видишь, я с клиентом разговариваю?! – отмахнулся он от навязчивой низкорослой коллеги своей.

– Такие времена были, – философски проговорила Аврора Владимировна. – Но Ирина Карловна (жена дяди Павла), надо отдать ей должное, супруга дождалась. И потом они жили счастливо. Отвоевали шесть соток в Подмосковье, построили там дом с летней кухней и туалетом. Виолетта (их дочь) вышла замуж за автомеханика Андрея Михайловича Дробышева и родила от него Людку – отвратительную девку – она на шесть лет моложе меня.

– Какую Людку? – снова невпопад спросил Юрий.

– Как – какую? – опешила Дроздомётова. – Девку, говорю, отвратительную, она мне племянницей приходится, а Виолетта сестрой, потому что она – Виолетта эта – дочь Павла (родного брата моей матери) и Ирины Карловны, той самой, которая дождалась его из лагерей.

– А-а-а! Стало быть, Авдотья, как ее…

– Иванна!

– Точно, точно, Иванна родила Павла, тот женился на Ирине Карловне и родил Виолетту. Виолетта вышла замуж за автомеханика… Как его…

– Андрея Дробышева, – помогла менеджеру Аврора Владимировна.

– И у них родилась отвратительная девка – Людка, ваша племянница…

– Молодец, Юраша! – похвалила его Дроздомётова.

– Слушайте, да у вас прямо как в Библии: Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова, Иаков родил Иуду…

– Юр, а у тебя что, по-другому? Ты сам, что ли, себя родил? У тебя что, нет генеалогического древа? – возмутилась Аврора Владимировна. – Родословная – это вещь тонкая, запутанная, но интересная. Неожиданная к тому же! Вот сейчас назову какого-нибудь своего дядьку, а ты скажешь – а не тот ли это, который в семьдесят девятом году собирался в Америку бежать? Я скажу: мол, он и есть, и окажется, что мы с тобой, Юрий, родственники! – выпалила Дроздомётова и сама удивилась своей мысли. – Но у меня из родни никто в Америку бежать не собирался.

– А ведь и правда! – призадумался менеджер. – Может, мы с вами и в самом деле родственники?

– Тогда, Юраш, ты мне стол должен продать по закупочной цене! – захохотала Дроздомётова и продолжила свое повествование: – Так вот, семья дяди Павла неплохая была, но жадные они все до невозможности! После Павла Авдотья Иванна родила наконец мою мамашу – Зинаиду. Но о ней отдельный разговор – ее, мать мою, мы оставим на десерт.

Вслед за ней на свет появился Иван – пятый по счету. Несчастный человек! Провоевал на фронте около шести месяцев, но врал, что прошел всю войну. Он был нечаянно подстрелен своим товарищем – рядовым Быченко из винтовки Мосина. Дядю Ваню, конечно, демобилизовали. И вся его трагедия состоит в том, что он мечтал сорвать фашистское знамя с рейхстага, в то время как получил ранение в самое мягкое место! Да! Вы не представляете, как он страдал! Очевидно, пуля задела какой-то важный нерв или позвонок, и его комиссовали. Пять лет сидеть не мог! Но его жена Галина Тимофеевна…

– Так он был женат?!! – отчего-то удивился Юрий.

– Конечно! На этой самой Галине Тимофеевне, которая всю жизнь проработала химичкой в школе – преподавала химию в старших классах. Если б ты только, Юраш, знал! Ей ученики (мальчишки, конечно) проходу не давали! Табунами ходили! Ухаживали за ней всячески, подарки дарили! Уж не знаю, чем она там с ними занималась на факультативных занятиях, но то, что моя родительница застукала Галину Тимофеевну с моим отцом на бабушкиных поминках в весьма, весьма пикантный… ах, да что уж там пикантный – просто-напросто кульминационный момент сексуального наслаждения, мне доподлинно известно.

– Прямо на поминках? – поразился Юрий – теперь его ухо присосалось к телефонной трубке, как навесная мыльница к стене. – Невероятно!

– Представьте себе, на поминках, – подтвердила Аврора Владимировна как нечто само собой разумеющееся. – Так вот, Галина Тимофеевна к ранению мужа отнеслась благодушно, то есть оно не смутило ее, и родила ему дочь Любашку – мою двоюродную сестру, которая старше меня на шесть лет. Вообще, что мамаша, что дочь не отличались целомудрием. Любаха, к примеру, отбила у меня Славика, когда мы отдыхали на море. Тот влюбился в меня, а я была еще несовершеннолетняя… Ну и кузина моя тут как тут – мужика совратила, забеременела от него и родила Димку. Славка, конечно, как порядочный человек, женился на ней, но через год сбежал.

После Ивана Матвеевича родилась Екатерина (самая младшенькая), и мой дедушка Матвей Терентьевич умер. Тетя Катя была особой легкомысленной – обожала красное крепленое вино и своего дурака Леньку Дергачева. Они так скандалили! Так скандалили! До драк дело доходило! Ревновали друг друга, как два идиота! Потом мирились и Екатерина обычно забеременевала. Детьми она занималась мало – то сдавала их в детский дом, то обратно забирала… А однажды стибрила у моей мамаши единственный серый костюм, в котором та ходила на работу. О какая была!

– Прямо Сонька Золотая Ручка какая-то! – высказался Юрий.

– Ну до Соньки-то ей далеко! А что касается моей родительницы, то она вслед за своими братьями и старшей сестрой приехала в Москву из Харино совсем девчонкой, поселилась у Антонины, той самой, которая очень удачно вышла замуж за Александра Вишнякова…

– Мастера зингеровских швейных машинок? – уточнил Юрий.

– Именно! – Аврора Владимировна обрадовалась, что молодой человек внимательно следит за ее несколько витиеватым и сбивчивым рассказом. – Приехала, значит, мамаша-то моя и поступила работать на вагоноремонтный завод. Там встретила своего первого мужа – Виктора Кошелева. И только они поженились, как началась война. В сорок первом мама получила похоронку, и в том же году родился мой брат-придурок Геня. Шло время, война закончилась, и почти все семейство переехало из деревянного дома неподалеку от «Яра» в маленькую комнатку коммунальной квартиры. Там жили моя мама, бабушка, Геня, – Аврора Владимировна старательно загибала пальцы, дабы не сбиться со счета, – Иван с женой и Любахой, да еще Екатерина периодически скрывалась там от своего Дергача ненормального. Бабка спала на столе, тетя Катя на сундуке, кто на полу, Геня на дореволюционном диване с клопами…

– Во жизнь-то была! – развесил уши Юрий. – Такое ж в кошмарном сне привидится, и не проснешься!

– Да! Так почти все после войны жили. А мамаша моя окончила бухгалтерский техникум и перешла работать с вагоностроительного на часовой завод кассиром. Вот там-то она и познакомилась с моим отцом – Владимиром Ивановичем Гавриловым. Он служил библиотекарем при заводе. Мамаша долго не подпускала его, сомневалась, считая невозможным и нереальным привести Гаврилова в перенаселенную комнатушку – ведь у отца-то тоже своего угла не было. И потом, он младше ее был на десять лет… Но после инцидента на профсоюзном собрании она поняла, что любит его без памяти, и в конце концов сдалась.

– А что за инцидент-то? – с нескрываемым любопытством спросил Юрий.

– Моя родительница была не только кассиром на часовом заводе, но еще и активным членом месткома. В тот роковой день почти все сотрудники сидели в актовом зале – мамаша вещала с трибуны. Она распределяла путевки на Черноморское побережье. На собрании творилось ужас что! Путевок было десять, а желающих отдохнуть – сорок человек. И когда накал страстей достиг своего апогея, двери актового зала распахнулись, и внутрь на четвереньках вполз мой папаша. Он елозил на карачках по рыжему паркету, неумолимо приближаясь к объекту своей любви. Изо рта у него шла пена. Все подумали, что он эпилептик, хотели «Скорую» вызвать, потом чуть не побили его, потому как решили, что он использует свою болезнь с целью получения путевки. Но отец почти дополз до моей мамаши, она бросилась к нему навстречу, он припал к ее пышной груди, и оба в тот момент ощутили неземное блаженство. Пена, которая обильными шматками стекала на материн серый костюм, оказалась обыкновенным хозяйственным мылом – он специально разжевал его, чтобы ее разжалобить. В тот день мать приняла решение и все-таки привела Гаврилова к себе домой. А через три года появилась я, – сказала Дроздомётова. Она, конечно же, много чего опустила в своем рассказе. К примеру, не поведала менеджеру о внешности Владимира Ивановича – о том, что он отличался роскошной шевелюрой – вьющиеся иссиня-черные волосы в сочетании с выпуклыми, черными же, необыкновенно выразительными глазами делали его похожим на демона с картины Врубеля. Ни словом не обмолвилась о его характере. О том, что Гаврилов был взбалмошным до идиотизма холериком и психопатом, состоящим с тридцати девяти лет на учете в психдиспансере, что периодически лежал в самых разнообразных клиниках для душевнобольных, причем по собственному желанию: сделает спьяну какую-нибудь непостижимую гадость и бежит к врачу – помогите, обострение, мол, ничего не могу с собой поделать! Она утаила и то, что отец ее страдал нервным тиком, который в молодости не был столь сильно развит и воспринимался просто как не слишком красивая привычка делать пять-шесть мелких плевков через каждые пятнадцать-двадцать минут, будто он пытался отделаться от прилипшего к языку волоса или откушенного заусенца. Что с возрастом плевки стали смачнее и чаще, правая часть торса при этом стала непроизвольно сотрясаться, а рука (тоже правая) дергалась и уверенно постукивала то по коленке, то по столу, а иной раз и по чужой ноге, будто в подтверждение этих самых плевков. Звучало это приблизительно так: «Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук». И, наконец, о том, что Гаврилов был непроходимым бабником и скандалистом, что, собственно, и послужило причиной развода супругов. Но несмотря на расставание, Зинаида Матвеевна с Владимиром Ивановичем встречались до конца дней своих, держа этот факт в строжайшем секрете. Об их связи стало известно лишь после смерти обоих из писем, которые они хранили в одинаковых жестяных коробках из-под конфет.

Аврора Владимировна хотела было завершить рассказ на моменте своего рождения, но Юрик спросил с интересом:

– А что дальше-то было? – И тут Дроздомётова окончательно поняла, что у нее несомненный мощный талант писателя. – Вы родились и что?

– Поначалу мы все жили в коммуналке. Геня (мой сводный брат) поддался дурному влиянию и попал в скверную компанию воров-малолеток. Сперва он, наверное, это назло матери делал. Ну, за то, что та привела моего папашу, а потом втянулся незаметно… И говорил он так чудно, – вроде на русском языке, а ничего не поймешь. Потом родители развелись, и мы переехали в двухкомнатную квартиру (тут, конечно, не обошлось без доплаты); с папашей я стала видеться по выходным.

В новой школе у меня появился друг – однокашник. Такой мальчик! Прелесть! Просто слов нет! Мы долго с ним дружили, но он уехал в Мурманск, и я больше никогда его не видела. На прощание он подарил мне фигурные коньки… – с грустью проговорила она. Даже теперь, спустя много лет, Аврора Владимировна уверена на все сто процентов, что Вадик Лопатин и был тем единственным, неповторимым мужчиной, созданным именно для нее и ни для какой другой женщины. – После Вадика у меня была любовь с Костей Жаклинским. Он приехал в Москву из Саратова и попал в наш класс. Костик был просто помешан на голубях. Помню, как мы строили с ним голубятню посреди поля – вернее, это он строил, а я сидела на изодранном стуле под зонтом и слушала его истории о птицах. Долго мы с ним продружили, но расстались. – И наша героиня вспомнила тот страшный вечер, когда ее окружила толпа распаленных, подвыпивших парней и как Костя улизнул якобы по нужде, выждал время и вернулся, когда Аврора была уже в безопасности – одним из архаровцев оказался давний кореш брата Гены, он узнал ее и спас. Вспомнила, как Жаклинский втайне от нее расхаживал в обнимку с Женькой Петюкиной – девицей из параллельного класса, отличающейся редким для ее возраста и того времени легким поведением в общении с противоположным полом. И сейчас, как в юности, Аврора вдруг почувствовала неприятный осадок в душе, подобно горькому послевкусию от едкого, ядреного, вызывающего слезы лука. – На то были свои причины, – коротко сказала она, не вдаваясь в объяснения – почему да как она рассталась с Жаклинским. – У Костика был друг – Юрка Метелкин, первый хулиган нашей школы. Так вот Костя, уезжая отдохнуть после окончания школы к бабке с дедом в Саратов, попросил его присмотреть за голубями и за мной. И тот присмотрел. Влюбился в меня – я тоже полюбила его без памяти.