Павел Чжан и прочие речные твари

В переезде Павел тоже не видел смысла. Теоретически, он мог заявить свои права на материн дом под Коломной, – но не сумел даже заставить себя выйти на нужной станции. Вновь оказаться в старых стенах, смотреть в окно на сад и калитку, как много-много раз уже много лет назад? Ну нет. Или ввязаться в полувековую ипотеку ради другого бетонного коробка, чуть бо́льших размеров, а после, года через два, уехать в Китай? Зачем? Семью в России он заводить не собирался, у него были другие планы.

В общем, Павел пожалел о своем порыве еще в машине. Всё проклятая ревность, и было бы к кому – к продавцам, упаковщикам и старшеклассникам. Собиралась она остаться с ними – ну и осталась бы, а Павлу еще проектом заниматься. Просто неделя дурацкая, всё наперекосяк, и этот Сергей Константинович не шел из головы. Пальцы жгло, как хотелось свернуть на обочину, встать на аварийке и залезть в сеть, накопать всё про него и «Добродел». Но не при Соне, нет.

С такими мыслями Павел пересек Новую Москву с лесом строительных кранов, объехал пробку на МКАД. Шоссе втекло в проспект, мигающий рекламой, потом «трёшка», опять шоссе и пробка.

Дом Павла находился на окраине, в одном из десятка клонированных дворов в спальном районе, совсем не похожем на продвинутый центр Москвы. Шлагбаум, за ним ряды припаркованных машин – одно колесо на тротуаре, другое на проезжей части, сбитые набок столбики зарядок, клумбы без цветов, присыпанные цветной деревянной стружкой, детская площадка. У помойки лязгал запоздалый мусоровоз, выворачивал в себя контейнер, а мусорная мелочь разлеталась по ветру.

Павел приложил карту к домофону, показал камере лицо и придержал дверь, запуская Соню вперед. В подъезде было сумрачно, пахло, как из кузова лязгающего мусоровоза. Они утрамбовались в узкий лифт, и тот, вздрагивая, потащил их на одиннадцатый этаж. Павел старался не смотреть на Соню. Куда угодно – на слово из трех букв, написанное маркером на створке, на пеструю рекламу, на инструкцию, что делать, если дом горит и все застряли, – но только не на Соню. Так же, не глядя на нее, он сунул ключ в замок. Сбоку, на полочке у двери, курились палочки-вонялки, дядя Тэн зажег. Над ними в ряд – звонки, каждый подписан фамилией жильца, кириллицей и иероглифами на картонных истрепавшихся визитках.

У комнаты Павла подписи не было; он не любил гостей.

В коридоре удушливо пахло борщом, кимчи и пловом. Скрипнула вытертая елочка-паркет, на исчерченном сетью трещин потолке тускло загорелась лампа. В проходе между закрытыми дверями комнат катался общий робот-пылесос, ритмично стукаясь о стены. Кто-то бросил тапки на его базу, и он не мог завершить программу и встать на зарядку.

– Не снимай, – велел Павел, заметив, что Соня собралась разуться.

Как были, в куртках и ботинках, они прошли по коридору и закупорились в квадратной комнате, которая в высоту казалась больше, чем в ширину. Павел сменил сценарий, и комната и гардероб у двери наполнились мягким светом, зашелестел кондиционер.

Шестнадцать голых метров в коммуналке – вот и всё, что подарило государство Павлу в честь выпуска из детдома. Стены Павел покрасил, на крюк, торчащий из потолка, повесил неистребимого монстра русских квартир – люстру с тремя плафонами-кувшинками. Пол сперва закрыл ковром – утащил с помойки, кто-то выбросил; затем, когда появились деньги, положил белый ламинат. Купил белый холодильник, небольшой, как в гостиницах, но с автозаказом еды. Белый деревянный шкаф. Спустя десятилетие комната стала снежно-белой целиком, за исключением кувшинок, о которых Павел вечно забывал.

– Вот как-то так, – сказал он, разбив дурацкую тишину.

Он ждал вердикта – вдруг Соня сейчас скривится, или же просто выйдет из квартиры, гонимая запахом борща. Но на ее лице было спокойное любопытство. Разувшись и скинув куртку, она окинула комнату взглядом и подошла к окну. Оперлась на подоконник так, что через тонкую ткань футболки проступили лопатки.

Слишком красивая для этой комнаты, для дома из панелей, для вида из окна.

– И часто ты здесь появляешься? – спросила она.

– Не очень.

– Я так и думала. А зря, уютная комната, – сказала Соня, и Павел фыркнул, не сдержавшись.

– Ну конечно.

– Нет, я серьезно. Есть всё, что нужно, и очень чисто, я удивлена. – Она открыла холодильник и вытащила бутылку вина. – Вот оно. Красное, кстати, не охлаждают.

– Я не знал. – На самом деле, эта бутылка давно лежала. Доставка как-то привезла в подарок, Павел думал, что вино скиснет, и сунул в холодильник, где и забыл. – Достань, пожалуйста. И сыр.

Павел вытащил из ящика бокалы, тарелку и нож. Дома он не готовил, питался в офисной столовке, но набор икеевской посуды держал на всякий случай. Он откупорил бутылку, забрызгав стекло журнального столика, нарезал сыр, натыкал в кубики зубочисток – готово. Холостяцкое эстетство в коммуналке.

Соня сунула в рот кубик сыра, глотнула вина.

– Отличное, умеешь выбирать. А мальчики меня на пиво звали… Я им сразу сказала, что пиво не люблю.

Она облизнула зубочистку, не отрывая от Павла взгляда потемневших глаз. И невозможно было не смотреть на ее обветренные пухлые губы, на белую кромку зубов. На небольшую грудь и горошины сосков, которые наметились под футболкой.

«Мальчики» тоже их видели?

Что-то внутри заворочалось, отозвавшись. В висках зашумела кровь, и остро захотелось закрыть Соне рот ладонью, чтобы не слышать больше слов про пиво и других парней.

Закрыть ей рот рукой, а другую запустить под футболку. Слизнуть пот и пленку табачного дыма с бледной шеи.

Павел торопливо отступил в безопасное спокойное ничто. Сдержанно улыбнулся, сделал вид, будто заинтересовался этикеткой на бутылке: Монтепульчано Д’Абруццо, красное сухое, из региона Абруццо, ноты красных и черных фруктов, что-то про дуб и сафьян… При чем тут вообще сафьян, это же выделанная кожа…

– Что будем смотреть? – спросил он.

Фильм они включили уже после недолгого, похожего на давно изученный танец секса. Смотрели, подключенные к одному планшету, запутавшись в нагретых простынях, но не соприкасаясь: лежать в обнимку Павел не любил. Сюжет оказался так себе: о следователе времен Ху Цзиньтао, который боролся с коррупционерами так лихо, что досталось всей его семье. Герои страдали, монологи тянулись сгущенкой, атмосфера нагнеталась, как давление в двигателе. Не выдержав, Соня сняла очки и принялась ходить по комнате, разглядывая вещи. Ее обнаженное тело наверняка было видно снаружи, неоново светилось в окне на фоне ночи.

Павел прошелся к холодильнику и как бы между делом нажал кнопку, опустив шторы. Он сам еще в детдоме привык к постоянным осмотрам и открытым кабинкам в душевой и туалете, его тело давно ему не принадлежало. Но не хотелось, чтобы кто-нибудь пялился на Сонины стройные ноги с тонкими щиколотками, на грудь, изгиб спины и конопушки на лопатках, небольшой шрам на правом бедре и родинку на шее под волосами – они были только для него. Хотя бы на эту ночь.

– Откуда она у тебя?

Сунув недопитую бутылку обратно в холодильник, Павел обернулся. Соня держала тонкую книгу, почти брошюру. Обложка из картона пожелтела от времени, как и листы внутри, на ней рамкой вился орнамент, в центре которого было название – «Путь ясного разума» – и чайный круг, старое пятно от чашки.

– Это отцовская, – ответил Павел. Книга как книга, сборник китайской философии от неизвестного автора. – А что?

«Путь» оказался редким. «Однажды мне друг показал. Копию», – сказала Соня, переворачивая страницы осторожно, словно держала музейный экспонат. Интерес к немедицинским книгам она проявила впервые за все время знакомства. Даже попросила прочесть ей несколько строк – китайский у Сони был средний.

Павел прочел, чувствуя себя немного глупо, каким-то поэтом, вроде тех, что нараспев декламируют странные строчки на сценах дешевых клубов. Когда звучит не менее странная музыка, всегда печальная, поэт качает вихрастой головой, зрители цедят десятый коктейль, смотрят через арки то ли на поэта, то ли на что-то в сети…