Мерцвяк

Глава первая. Находка.

Спускающееся солнце рождало вечерний закат. Наклонённые рыже-алые лучи красили верхушки деревьев, усердно размалеванных осенью. Усталая земля готовилась к своему зимнему сну: трава чахла, с некоторых деревьев уже сыпалась листва, с полей уж давно собрали весь урожай. Солнце прошло деревню и теперь последние лучи спускались на Язеньское капище.

Кладбище расположилось в лесу, здесь земля была мало плодородна из-за чего селяне отдали ее для монастыря. Христьянское верование не нашло любви в этих диких и жестоких краях, где люди веровали и будут верить в СВОИХ богов, а не ЧУЖИХ, о которых они никогда и не слыхали.

Деревянный заборчик выглядел хлипко, такой, конечно, не сдержит голодного медведя, но от пары волков еще сможет спасти тела усопших. Хлопнув калиткой, Мария вошла на святую землю, женщина проходила мимо сбитых наскоро крестов, а порой и крепких, на которые не пожалели дерева. Она тяжело вздохнула: “Наставят этих крестов, да толку то? Мой Ванька всю жизнь был не крещеный, а тут поставили…». Вдова оглянула рукава исподней рубахи и на душе стало грустно и тепло: «Рубаха его, будто с него только…». Церквушка, которая оказалась уже позади женщины, стала петь своими тремя маленькими, но звонкими колоколами. «Сейчас – сейчас. Ваньку только навещу!».

''А вот и могилка''. Сверху было слегка насыпано чернозёма с поля, в дань уважения дедов, увядающая трава удвоила грусть на сердце. Мария встала на колени и начала поглаживать черный бугорок, ее теплые пальцы пропускали меж собой травинки, словно волосы покойника, а земля дышала холодом, как тело усопшего. Хлад земли напомнил то самое утро, когда она всем телом прижалась к Ваньке, а он уже не дышит и не открывает глаза. Для женщины всегда большое горе потерять мужа, а остаться одной в деревне, когда нужно еще заботиться о грудном ребенке, смерть кормильца ощущалась еще сильнее.

– Недавно Богомил наш так сильно схватил меня за руку, мужиком растет. Только, как я взгляну в его глазки, сразу слезы накатываются, тебя, милый мой Ванютка, вспоминаю.

Так бы она и сидела, да только нужно возвращаться, тоскует сердце матери по ребенку. Мария встала и обтряхнула темное платье, рукава исподней рубахи также были слегка измазаны землей, но приятно пахли травой. Свет уже почти не пробивался сквозь высокие ивы, их тени становились все длиннее, будто сплетались, как змеи, в один темный клубок ночи.

Вдруг, женщина услышала детский плач, похожий издавал ее маленький сынок, когда хотел материнской груди; от этой детской беспомощности среди голых крестов в ней что-то защемило и, не разбирая дороги, топча могилы, она отправилась на крик.

Возле забора, в тени, лежало несколько белых тел. Подойдя ближе Мария сразу же поименно вспомнила каждого земляка.

«Вот Витька Белый, а вот Кузьма Рваный, там бабка Аня, а вот Лиза»,– она подошла ближе и прислушалась, подол платья молодой покойницы шевелился. Женщина резко задрала платье и увидела бледного маленького мальчика с закрытыми глазами, на его головке красовался клок мокрых и черных, как смоль, волос, он был похож на петушка, гребешок которого слегка наклонился в бок. Мария сняла свой платок и обернула малыша прижимая к груди. Окоченевший ребенок сразу же схватился за живые руки, а губами искал грудь.

«Вот-ти-на…покойница родила…»

Через четверть часа Мария оказалась дома, наскоро закутав малыша в пеленку и уложив его в люльку у печи, она отправилась за сыном. Возможно, если бы женщина родила чуть раньше, то оставила найденыша на кладбище или занесла кому-нибудь без размышлений, но мальцу повезло, сейчас он смог сыграть своим жалобным криком на гуслях души вдовы и матери.

Мария металась, как любая баба, сердце её разрывалось от представления будущего малыша без её доброты и тепла; но и на плечах повисла тяжесть, будто ношу хозяйства увеличили в трое, если не больше. Чуть покрутившись, словно примеряя новую одёжку, чтобы понять пойдет ли она ей или лучше скинуть сразу да остаться при собственной.

Все-таки решила оставить новорожденного. ''Кому ён нужен то буде, когда зимка почти пришла? Нету таких дураков у нас, разве што у горад отправить, так тож не то…

Рассказать надо бы, штоб помогли чутка, а я то справлюсь. Только б не проговориться, как и де нашла, и все будет добра''.

Когда Богомил крепко уснул прижимаясь к родной груди матери, она решила поведать соседке о своем новом ребенке, так новость быстрее пройдет по Язьке, а значит и помогать будут болей.

– Я дитя нашла, кто-то у леса оставил, я, как услыхала, не смогла пройти мимо. А как дотронулась – ахнула! Весь замерзший дрожащий…такой маленькай…

– Ох, Матрёна, лишь бы не к худу! Дзетак редко так сносят, чтоб лишь у лесу, все в глубь отправляют, а тама сама знаешь.

– Знаю, мо цыганка яка нагуляла вот и оставила. Да чего ж худого в нем будет? Он с таким гребешком маленьким, как петушок почти.

– Все они маленькие, а как вырастут так и пойдут к князю, а потом и сама знаешь…

С минуту помолчав соседка добавила:

– Ты говори коль надо чего. Молока, сама знаешь, у меня по траве течет здарма.

– Спасибо тебе, Матрёна, хороша ты баба.

– Раз ён у тебя махонький ещё то перепеки его, мо поможа и крепче будить, сама знаешь как делать. А вот у меня новое горе, мой Остап зачапился в лесу за корень и упал крепко, теперь вось храмае,– ещё немного попричитав на судьбу и невнимательного мужа Матрёна скрылась во дворе, а её слушательница отправилась к себе.

''К худу или к добру, какая разница? Я выращу его как своего! Будет мне двойная радость на старость, но звать-то его как?''

Зайдя в хату она сразу же подошла к люльке. В сравнении с сыном найденыш казался еще меньше, еще более слабым, но спал крепко, словно смертельно уставший воин после схватки с дюжиной других таких же сильных противников.

''Перепечь тебя, малыш, было б не худо, но прости уж, коли так сделаю то уж ни кто из нас до весны недотяне…

Ещё б назвать тебя как-то…''

– Как тебя кликать, а? Спишь…

''Знаю!''

– Ратибор. Теперь так тебя кличут. Будешь защищать и меня, и деревню, и будешь хорошим мужиком.

Глава вторая. Крещение.

Небо высыпало белые хлопья снега на землю. Оно не жалело ни утоптанных дорог, ни поля, ни крыши хат и хлевов, ни деревенское капище. Все-все было под слоем белой холодной пыли, которая лениво наполняла собой пейзаж. Печи топились почти постоянно, из-за чего старые трубы плевались струями черного дыма, словно выхаркивая гной. В стойлах и сенях ютились коровы, куры и свиньи, в дома пускали и собак, и котов. Жалко животинку выкидывать на такие лютые морозы. В такие зимы, если находится на окраине Язеньки, деревня казалась вымершей. Но, все-таки, тут иногда показывалась жизнь: какой-нибудь хозяин выходил взять дров либо наколоть их, если не успел сделать этого за осень; какая-нибудь баба выходила с ведром набрать снега, чтобы растопить его, так не приходилось далеко идти к колодцу или речной проруби. Детей выпускали редко, только в те дни, при которых старый Зюзя лишь баловался своими холодными руками, а не желал убаюкать на смерть.

В такую пору Марии приходилось очень тяжело. Нужно сделать столько дел, из-за чего тоска по мужу обострялась ещё сильнее, ведь, еще год назад, он помогал ей со всем, а теперь груз обязанностей свалился на её хрупкие плечи, заставляя прямую стать чуть сгорбиться от труда. Женщина вставала раньше первых петухов, подходила к сундуку в ногах кровати и доставала одежду, расчесывала волосы и после старательно скрывала их за платком, одевала рубаху мужа, пару войлочных онуч, а сверху несколько платьев. После она выходила быстро в хлев и отсыпала в корыто немного корма курицам, проворно забрав пару яиц из под наседок, потом брала несколько брёвен на растопку, и, в завершении ранних дел, зачерпывала два ведра снега, ставила у печи. К этому моменту просыпались петухи, которые истошно кричали в домах и курятниках, а в след за ними малыши, которые привыкли вставать под кукареканье. Сначала Мария кормила Ратибора, но не грудным молоком, она пыталась давать ему свою грудь, только холодные ручки как-то отталкивали от себя, обдавая кожу могильным холодом, из-за чего найденышу приходилось обходиться лишь коровьим молоком. Богомил жадно впивался в грудь матери своим беззубым ртом и слегка давил на нее вызывая улыбку кормилицы.

Единственное, чем Мария могла себя прокормить – это вышивка, которая всегда выходила у нее замечательно. Еще прошлый князь просил ее сделать для бояр и его дружины несколько вышиванок, а после щедро одарил ее крепким станком и маленьким ларцом наполненным блестящими монетами, который женщина прятала в своем сундуке с одёжкой на самом дне. Вот и сейчас хозяйка дома устроилась за своим рабочим местом. Вышивая на коноплёвой ткани, она прислушивалась к голосам детей, чтобы сразу понять: хотят ли они чего или плачу. Крупная колыбель-зыбка свисала с потолка, крепко пристроенная к несущей балке, такую колыбельку Мария получила в приданое от матери, в этой кроватке легко можно было уложить и три, и четыре ребенка. Женщина стала тихо и монотонно напевать песню, дети вели себя спокойнее, когда слышали голос своей покровительницы:

" Если меч тянет вниз – подними свой щит,

Если щит тянет вниз – поднимись ты сам,

Если ворог идет сзади прямо по-пя-там – не боись дать отпор своим врагам,

Не боись пусти в ход свой калёный меч,

Не боись пустить в ход свой крепкий кулак…"

Так бы и прошла зима, особенно ни чем не запомнившись, как и прошлые 30 зим, но в один день прибежал княжий гонец и сказал всем собраться у дома "Деда" деревни. Оставив детей на попечение соседки, она вышла к дому деда Фомы, самого старого и видавшего много чего мужика, большая часть деревни собралась на дороге перед окнами старейшины. Каждый крестьянин был закутан в различные одежды: кто в армяк, кто в овчинную шубу, кто в зипун, а кто в рубаху. Только один гонец стоял в хорошей шубе и красной шапке, которая выделялась среди моря покрытых платками и черными шапками, или даже полностью голых, голов. Возле княжеского слуги стоял полноватый поп Тихомир и Дед Фома, который с интересом наблюдал за гостем, как и все деревенские.

– Великий Князь Крутский приказал провести крещение всех детей до весны! Если такого не изволите – то князь приведет дружину и, Сам, покрестит каждого ребенка! А после, задаст вам розгами за неповиновение, каждому по ижице выпишет лично! Ваш поп напишет князю все ли крестились аль кто пожелал остаться дремучим старовером, коль такие будуть – мы их сразу к Сварогу отправим, упаси Господь! – на такую пылкую речь поп слегка покраснел, перекрестился.

Жители разошлись тихо возмущаясь: вновь их пытаются склонить к этой непонятной вере.

– Этот поп только и делает, что сидит в своем храме, а ты ему часть урожая носи да дровы коли, а еще и мёд вози!

– Тише ты, Степан, пачуе нас дак и забьють на месцы. Тишей будь,– успокаивал дед Фома местного кузнеца, лет 30-40ка с широкими плечами, на которые еле налез тулуп.

– Я не понимаю этого, дед. Совсем не понимаю! Только и делаю, что раблю все для людей, а мне этого Бога в рожу тычут да говорят слушать библию и крест целовать. А я не хочу, зачем мне это?

– Терпи, сам ведаешь, что будет, если не послушаемся. Нужно не трогать этого Тихомира, он мне тоже не нравится, наглый шибко, но он и не баба, чтоб мне нравится,– дед широко улыбнулся, его седая бородка слегка трепыхалась от легкого смеха, кузнец лишь посмеялся.

Мать по пути домой лишь слегка задумалась: "Делать нечего, раз Князь сказал, то лучше сделать как кажа, только вышиванку закончу". Стоило только забрать малышей и устроится на своем любимом месте, как работа пошла быстро, а из-за пения матери малыши, будто околдованные, тихо играли друг с дружкой. Когда Мария взглянула в окно она ахнула:

– Ох-ти мать честная! Уже вечер почти,– она укутала детей в рубашки, а после в две пеленки и, накинув на себя сермягу, выбежала с хаты. Малыши с интересом смотрели на чистое темнеющее небо и улыбались кусающему морозу и появляющимся звёздам.

"Добра, что морозец не сильный, спасибо, Зюзя, но надо спешить, а то ночью ты злее".

Войдя в церквушку женщина тяжело вздохнула: "Успела". Через узкие окна внутрь проникало мало света, поэтому поп часто ставил свечки возле алтаря, чтоб в полутьме не опрокинуть чего. Минуя несколько рядов деревянных лав, Мария подошла к Тихомиру, в руках он держал берестяную табличку. Сам же поп стоял прямо у ванночки со святой водой, возле которой располагался столик для пеленания, а на нем лежала кучка крыжм. В нескольких шагах как справа, так и слева находились подсвечники, а сзади священника плакали иконы.

– А водичка свяцая теплая? Дитё у меня одно хвороватенькое, дай Бог, чтоб не заболел,– она слегка улыбнулась и перекрестилась, чтоб не вызвать гнева попа.

– Тепленькая, матушка, тепленькая.

Тихомир, в ответ на улыбку и крестное знамение, вытянул руки и получил в них Богомила, раздев его на маленьком столике и обернув в крыжму, трижды вывел на воде крест, и чем-то измазал младенца, а после три раза окунул малыша в воду, попутно что-то шепча себе под нос, духовник даже не заметил как накинул крестик на тонкую шею, малыш смотрел с широко раскрытыми глазами и посасывал солоноватый деревянный подарок.

Поп обменял крещеного на Ратибора, провел те же самые движения, словно косец на поле, только лицо его слегка сморщилось из-за холодной кожи ребенка. Когда он стал окунать его, Мария не отводила глаз, чуть переживая. Раз – мальчик завопил. Два и три – на белоснежной коже ребенка появились черные, трупные пятна, но Тихомир этого не заметил, плачь настолько был невыносим, что он защурил глаза и полностью доверился отточенным движениям пальцев.

Женщина быстро выхватила второго и, со скоростью лисицы убегающей с курятника, запеленала обоих детей, попрощалась с батюшкой и вышла из церкви. Поп с облегчением вздохнул и перекрестил мать, а после добавил на табличке два новых имени.

– Ну тише, тише, все хорошо, сильно болит? Так и знала, что этому Христу доверять нельзя! – заметя, что малыш пытается убрать крестик она его сорвала и оставила под своим платком.

Черненький хохолок спал на лоб, а Ратибор, как только вышли с кладбища, начинал успокаиваться. Через несколько дней пятна исчезли, но непонимание и некоторый страх за судьбу малыша поселились в душе Марии. На груди найдёныша остался след от поповского подарка, похожий то-ли на родимое пятно то-ли на большой синяк.

"Ох, лишь бы к добру это было… Лишь бы к добру…"

Глава третья. Юшка.

Низенький дедуля замкнул белый клубок в свой синий ларчик и достал из-за пазухи веточку, с набухшими почками – а это значит время весне!

Солнце приятно ласкало уставшую от холода кожу, топило лёд на реке, пуская его в последний пляс, улыбалось едва проснувшемуся лесу и смотрело радостно на засидевшихся крестьян. Не зря люд праздновал масленицу, ведь Дажьбог их услышал и выпустил весну чуть пораньше. Снег быстро растаял, а трава сочно-зеленым цветом смотрела с ответной улыбкой на людей любующихся ею. Ожил лес, то и дело слышно как поют грачи и жаворонки, шумно стучат дятлы и где-то в роще бродит то кабан, то олень, а может и волк.

"Вот и пришла весна. Это уже их 15 весна, как же быстро они вымахали",– подумала Мария собираясь на поле.

– Мамко, ты скоро? – проговорил из сеней хаты каштановолосый парубок, так напоминавший ей мужа. – Мы вже хотим поле посмотреть.

– Идите-идите, а я опосля приду.

Женщина смотрела из окна на своих ребятишек. Широкоплечий Богомил, в рубахе и широких штанах, гордо шел вперед, волосы его закрывали лоб почти что полностью, а под носом чернели редкие волосы. Возле него также одетый шел Ратибор, даже на фоне общей бледности от зимы, в его кожу, казалось, въелся цвет снега, из-за чего мальчишка был похож на живой исхудавший труп. Черный чуб его был подвязан и свисал сбоку.

Мальчишки прошли немного по лесу и вышли на два поля, которые делила дорога. Сбоку от гостинца, возле Деда Фомы, столпились мужики, одетые наскоро, и бабы в белых платках, парубки влились в толпу ожидающих.

– Ну же, Дед, не тяни! Убери свою носогрейку и землю посмотри!

– Накуриси еще!

– Во-во! Хорош томить, Дед!

– Эх вы, малахольныя, да в таком деле спеху быть не должно.

Под общий гул старичок спустился к земле, зачерпнул горсть в сухую руку и сжал, чуть подождал, и, сделав тягу носогрейки, дед открыл кулак.

– Рассыпалась. Готова земелюшка наша.

– Готова говорит!

– Э-гей, братцы, по домам да за работу!

– Это верно ты говоришь!

Крестьянская куча уже стала редеть.

– Дедусь, а можно уже траву косить? – спросил Богомил проведя пальцем под носом. – Больно уж хочется руки занять чем-нибудь!

– Косить то можно, но пока попозже. Вы то соберите живел да на попас их. В поле посидите, коль не страшно будить.

– Это, Дед, мы запросто!

– А куда, коль уж вести, лучше их гнать? – спросил Ратибор разглядывая проснувшееся поле.

– А гоните на камень, там травушка-то раньше всего поспевает.

***

Зеленый луг радовал глаза мальчишек, где-то в траве стрекотал кузнечик, где-то ползали муравьи и другие разные жучки. Стадо коров разошлось по полю, но к лесу близко не подходило, колокольчики на шеях тихо звенели; ветер ласково трепал волосы и одежду, гладил своими невидимыми руками спины и бока животных, шелестел листвой. Оба парубка уселись на траву, наблюдая за стадом.

– Хутшее (быстрее) бы косить начать, уж засиделся я за зиму!

– Лучше пока посидеть, привыкнуть к теплу солнца и посмотреть на эту красу.

– А чего ж сидеть? В хате не насиделся? Глянь какой ты белый! Даж рубаха и то темнее тебя будет.

– А ты то больно темный!

– Тоже правда, да только глянь какой я сильный! Меня даже Степан к себе в ученики возьмет, а ты вот как кветачка(цветочек), тебя сломать как жука прихлопнуть!

– Ломай, но не сломаешь, я хоть и как кветка, да и не кветка, а ствол дубовый! Посильнее тебя буду.

– Ну так час проверить хто из нас покрепче будить!

Богомил встал и с улыбкой помог встать брату, договорились бить до юшки, чтоб рубахи не пачкать сильно. Первым начал Ратибор, обменялись парой ударов, а после свалились на землю и покатились вниз по склону. Коровы с интересом наблюдали за сражением. Асилок оказался сверху и крепко держал друга за руки, волосы обоих растрепались и слегка смочились пóтом.

Мимо их проходил пастух Егорушка, говорят, что он встретился с чертом и теперь совсем не говорит, ведя перед собою стадо из дюжины коров. Заметя драку, опытный пастух слегка испугался и хотел было пойти разнимать, но вдруг понял, что дело не серьезное и пошел дальше, а на его обросшем лице появилась улыбка, вспомнил себя.

– Сдавайся

"Кветачка" резко ударил лбом, как козлик, и попал точно в нос – красная юшка брызнула на траву и Богомил лег рядом стирая кровь с лица ладонью.

– Ишь ты! Хорошо ударил, сразу побежала!

– Да ты тоже силы не жалел, бока все измял!

– А ты мне по груди как треснул, так и дыхать больно!

Оба рассмеялись, так и не выяснив кто из них сильнее. Порой, нужно парубкам хорошенько задать друг другу, чтобы дружба стала еще крепче.

Вечер наступил незаметно и быстро, как только солнце стало спускаться, мальчишки быстро согнали коров поближе к валуну, что был в центре поля; сами же развели костер из сухостоя. Мария передала сыновьям, через Софию – дочку кузнеца – пол ковриги и пару яиц, сама же девочка быстро направилась домой,– "Спать в поле страшно",– и быстро скрылась, не замечая за собой горячий взгляд Богомила.

– Ты больше к Степану хочешь из-за Софы

– Да не в этом то дело… – мальчишка покраснел заметя улыбку брата. – Ну и на нее полюбоваться, конечно, хочется, но и дело кузнечное мне нравится…– отломав себе хлеба он стал жевать мечтательно поглядывая на огонёк. Чтобы не обижать брата, младший начал задавать вопросы, на которые, за частую, сам уже знал ответ.

– Вот мне интересно, как тут этот камень оказался? Ведь такой валун большой сам же не придет и не ляжет здесь.

– Дед говорил, что это голова волота старого, раньше даже твар было видно, а потом пришли попы и сделали простой камень залепив глаза грязью и отбив молотом нос.

– А раньше они и вправду были, эти волоты?

– Конечно были, как же тогда озера появляются? Это волот сильно ногой топнул – вот и озеро.

Слегка подкрепившись они улеглись на траву, наблюдая за чистым небом. Некоторые коровы так же улеглись на землю, а другие продолжали лакомиться травой.

– Ты знаешь историю про колдуна Зорана?

– Не знаю.

– Это от него нам достались звезды…

Раньше на небе было четыре луны, на каждую сторону света, и каждый год они встречались возле огромного холма, который соединяет явь и навь. Когда луны сходились на этом холме они давали яркий фиолетовый луч, который манил и завораживал людей, по сильнее баб-ворожих. Свет от лун, самый чистый и яркий, превращался в прекрасную девушку. Наряд её был лунно-белого цвета, а волосы ее переливались от сияния луча. Решил один колдун посетить этот холм во время встречи лун, чтобы поглотить свет и стать сильнейшим, да только стоило ему забраться на холм, как он услышал радостное пение, которое сразу заворожило, голос был такой же как у нашей матушки. Подошел он к столбу света и вновь влюбился, но уже не в голос, а в девушку, которая приветливо улыбалась ему: одноглазому и безносому уроду. Глаза ее были разноцветные левый белый-белый, а правый черный, как битум.

– Стань моею! – закричал колдун. – Ты так прекрасна! Я хочу, чтоб ты была лишь моей!

Девушка согласилась. Жили они вместе на холме, когда луны расходились колдун безумно тосковал по любимой, настолько сильно, что возненавидел луны, которые не могут сойтись на веки. И в один день, когда девушка вновь появилась и нежно обняла его кривую стать, он сковал ее.

– Отпусти же меня! – воспротивилась она.

– Ты только моя и я буду решать, когда лунам расходится!

Все четыре луны остались на том холме. Луч лишь слегка стал тусклее. Колдун все никак не мог нарадоваться своей идее. Вот сидит жена его прекрасная и теперь никогда не уйдет от него. Радость в ее голосе сменилась грустью, только слышишь и слезы наворачиваются, любой мужик бы услыхав эту мелодию заполнил бы все колодежи слезами. Стало Зорану тошно от пения.

– Прекрати петь! – завопил колдун. – Не могу я тебя больше слышать!

Девушка замолчала и не говорила с тех пор ни слова. Снова стал радоваться колдун, но только девушка стала плакать, а из слез ее появлялись маленькие сверкающие камешки – звезды.

– Прекрати плакать! Прекрати! А то уничтожу я все эти проклятые луны! – колдун кидал звезды на небо от ярости и кидал с такой силой, что они там и остались навсегда.

– Не могу… – отвечала девушка давясь слезами.

Он подошел к, уже блеклому, лучу, поднял свои руки вверх и стал выпускать молнии…

– Колдун был Перуном?

– Нет, конечно нет! Это ж колдун, они всякое умеют, да только не такие сильные как волхвы наши, а уж тем более Перун! Так вот…

Разрушил он одну луну – у девушки пропал голос, разрушил вторую – исчез черный глаз, третью – исчез белый. Уже хотел уничтожить четвертую, да только света от лун уже не стало и дух девушки переместился в уцелевшую, самую маленькую, которая сразу же поднялась так высоко, что сил всех колдунов мира никогда бы не хватило, чтобы ее уничтожить. А вот осколки трех так и остались летать в небе как самые яркие звезды.

– Грустная история…

– Да…

– Рассказчик из тебя как Тихомир на молитве, что-то говоришь, а почти ничего не понятно!

– А вот не нравится – не слушай! – Богомил повернулся на бок.

Слегка помолчали.

– А что стало с колдуном?

– Помер, что уж могло с ним стать?

– А с девушкой? – через время задал вопрос Ратибор, но только в ответ ему было тихое сопение.

Глава четыре. Болезнь.

Язенька ожила с новой силой: только Дед разрешил работать на поле, и сразу же орава мужиков в пару с конями направились вспахивать кормилицу-землю, сначала сохой, после уже бороной. Дети, освободившиеся от домашних обязанностей, с интересом наблюдали за работой взрослых – такое дело им не доверяли, ведь это очень важная и кропотливая обязанность, а они мечтали, что когда-то их руки так же будут вести плуг или соху, слегка приподнимать ее, чтобы она не выскакивала из земли, бережно тянуть, чтобы не сломать… За общей занятостью, почти никто и не заметил как зацвела черёмуха, только дед Фома, за что ему поклон от всех селян, как только увидел – собрал всех на поле.