Мастер Грёз

В келье

Над женским монастырем Сан-Джаннетто опустилась волшебная снежная ночь. Весь монастырский сад был залит молочным сиянием луны и усыпан мягким снегом, поблескивающим под светом масляных фонарей на цепях. Колыхая приоткрытые ставни окон, выходящих из келий, холодный ветер тихо бродил по всему монастырю и саду, проходил мимо мраморных часовен, колодца, заросшего папоротниками, мимо алтарей храма с остатками жжёных листьев, благовоний и капель пролитого на камень освещенного вина, мимо пустых аркад и залов для богослужений – ныне тихих, слабо благоухающих ладаном и веющих святостью, с застывшим в тишине эхом давно завершенных духовных песнопений. Истомленные служительницы Сан-Джаннетто провожали ночь в своих тесных монастырских покоях, прилежащих к главному храму, и, готовясь ко сну, уже, должно быть, снимали свои чёрные вуали, заканчивали свои молитвы и задували свечи: повсюду в окнах один за другим гасли огни. Лишь в одном окне ещё горел свет. В келье, примостившийся на самом верху одной из башен монастыря, ещё горело в светильнике масло, тускло светля скромное убранство монахини. От ветра, заглядывающего в келью через ставни, огонь света дрогнул, едва не потухнув. Хозяйке, сидящей за столом склонившись над свитком и толстым фолиантом священных писаний, выведенных древним языком, пришлось встать, прикрыть ставни и укрепить фитиль. Когда она подошла к окну, она увидела, что на часах соседней башни уже пробило полночь. Весь город, от которого из своего окна она видела лишь кусочек, стоял погруженный в сон и облаченный в ночные тени.

Известный монастырь Сан-Джаннетто находился в городе королевства Лив – Чарманто, который, как и подобает старинному городу, был изукрашен готическими каменными замками, древними церквями и богат самыми разными легендами. Среди мощёных улочек, зачарованных цокотом лошадей, везущих кареты, среди площадей, домов с причудливыми фасадами, обряженными фресками и скульптурами, уютных таверн и замков благородных графов в Чарманто витал незримый, таинственный дух чудес. Поговаривали, когда-то сей город был сложен, камень за камнем, святыми волшебниками древности. Этим святым возведено было множество соборов, а в храмах их лики теснили лики всевышних богов, самых почитаемых во всех трёх королевствах. То ли они служили самим богам, то ли ангелам, то ли были наравне с духами природы, но в Чарманто, да и во всём королевстве Лив, их знали как первых магов-чудотворцев, чьими чарами и был сотворён этот город, выложенный камнем, тёмным кирпичом и припорошенный снегом. Времена шли, и народ всё меньше принимал на веру эти идущие из уст в уста сказания, однако именно они своими золочёными нитями ткали манящее полотно города. В переулках Чарманто тут и там прятались кукольные лавки с их витринами, заполненными нарядными деревянными марионетками, которые, как поговаривали кукольники, воистину могли оживать от произнесенных ими заклинаний, и особые «чародейские» лавки, заманивающие проходимцев, как правила, наивных крестьян и крестьянских детей, набором разновидных зелий, талисманов, а также замысловатых магических предметов. Некоторые из содержателей этих лавок на самом деле были лишь алхимиками, а некоторые – действительно обладали тайными знаниями в магии и зачастую, оставаясь скрытными, выдавали себя за ничем не примечательных лавочников, коих в городе насчитывалось бесчисленное множество, в том числе и привычных лавок ремесленников и торговцев, предлагающих всё от свежевыпеченного хлеба до сластей и ароматных пряностей, привезённых караванщиками из чужедальних земель.

Помимо этого, всё королевство по большей степени славилось иным, а именно – театральным искусством. Площади и ярмарки Чарманто в особенности озвончались развесёлыми свистоплясками бродячих актёров и скоморохов, выступали труппы комедиантов, чьи лица скрывали карнавальные маски, и помимо этого по всем площадям лилась музыка бардов, вскоре перекочевавших в таверны, звучали лютни, флейты, лиры, мандолины, барабаны, шутовские бубенчики, и даже показывали свои представления уличные фокусники. Почти каждый день на улицах ставились эти незамысловатые спектакли, привлекающие всех проходимцев-горожан, и только ночью, в последних лучах заката, все шатры закрывались, скрипящие, громоздкие повозки бродячих актёров, начиненные котомками пёстрых нарядов и музыкальными инструментами и в основном запряженные осликами, также нередко участвующими в разыгрываемых комедиях, уезжали во тьму улиц, лишь слабо подсвеченных фонарями. Только тогда на площадях, где весь день были шутливые танцы, играла музыка, сопровождаемая хохотом, взрывами разноцветных хлопушек и рукоплесканиями, водворялась полная тишина. Когда перевалило за полночь, в поцелованном льдом воздухе засверкали крохотные снежинки и начался легкий ночной снегопад. Морозные вывески лавок поскрипывали на ветру, снег покрывал следы на вымостке перехоженных улиц, позёвывали приоткрытые дверцы дворов. Город дремал, укутавшись снежным покровом и бледным лунным туманом, и пока только дым клубился из дымоходов, сон его под бесконечным звёздным небом был сладостен и спокоен.

Предаваясь истоме, хозяйка кельи, в которой всё ещё горел свет, наблюдала за медленным снегопадом из своего окна. Затем она опустила истомленный взгляд ниже, на монастырский сад. По тропам, ведущим к часовне и обсаженным можжевельником и маленькими ёлочками с пушистыми ветвями, растеклась беловатая дымка. Отражая чистую благодать ночного неба, тонкий ковёр снега, покрывающий зелень поздних посевов, мерцал неземным ангельским сиянием. Чуть поодаль, за кованой калиткой, виднелась сторожка: в ней ещё тоже горел огонь. Едва часы пробили полночь, привратник передал свой пост другому. В его ножнах был меч, в его руках – подсвечник: всё было как и положено, всё было в порядке, удостоверилась хозяйка кельи, после чего, вздохнув, вновь вернулась к своей книге. Она села на жесткую деревянную табуретку за свой простенький деревянный стол и принялась читать.

То была ещё не монахиня, а лишь послушница, ещё не давшая монашеского обета, но уже поклявшаяся в соблюдении благочестия и отречении от мирского. Как и все, она носила шелковый чёрный подрясник и черную вуаль. Как и у всех, её келья была обставлена на монашеский лад и в ней было холодной и тихо. Тусклый свет масляного светильника аккурат ложился на толстую книгу священных писаний, от этого света в келью затягивал полумрак, дарующий всей мебели смутную тень на голых стенах. Чёрная вуаль послушницы покрывала ей лицо, сосредоточенное от письма. Её тонкая бледная рука, держащая обмакнутое в чернила гусиное перо, писала на чистом свитке текст, переведённый с древнего языка на нынешний. Перед её глазами лежал толстый многостраничный фолиант, отданный настоятельницей для задания. Другой тонкой бледной рукой послушница перелистывала пожелтевшие хрустящие страницы книги и, вчитываясь, переводила божественные писания, хранившиеся в библиотеке храма Сан-Джаннетто уже невесть сколько веков. Возрождая тексты древности, послушница отзывала от своего сердца облик сущего века, и хотя от этого её глаза всё больше слипались, ей было необходимо это тяжелое отвлечение, и она предавалась ему покорно, почти бесстрастно.

Ночь за монотонной письменной работой лежала на ней словно душное одеяло. Когда буквы и руны уже стали мельтешить перед глазами, она позволила себе вновь отложить перо, всего на минутку. В эту минутку она подошла к своей постели, нагнулась и исподволь, не зная зачем оглядываясь, достала из-под кровати свой секрет. Маленький глиняный кувшин с потаенным в нём вином – совершенно неосвященным, а обыкновенным вишнёвым вином, тайно добытым из винодельни и тайно запрятанным под кроватью в келье. Послушница откупорила кувшин и одним изящным взмахом, так, что ни единой капли не упало, отхлебнула прямо из горла, после чего вытерла губы рукавом монашеского одеяния. Тепло с ароматом кислой вишни растеклось по груди. Ещё немного пригубив, послушница спрятала кувшин снова под кровать и должна была вернуться к священным писаниям, но спустя всего лишь пару мгновений вино уже слегка разморило её и без того утомленный дух, а полночный сумрак уже так обволок её келью, что очертания мебели уже терялись перед её взором. Тем не менее она встала и медленно подошла к столу.

Но вдруг тусклый огонёк в светильнике задуло ветром, будто бы кто-то подул из окна. В келье стало ещё сумрачнее. Лишь лунный свет еле-еле проникал внутрь кельи, и в этом бледном ночном свете, от ветра страницы фолианта перелистнулись сами собой. Послушница застыла. Страницы перелистнулись ещё раз, и ещё раз. Хотя ветер уже давно стих.

Кое-как в темноте нащупав спички, послушница достала из коробка одну спичку и зажгла её перед фитилём – но что-то снова её задуло. Она пробовала ещё раз и ещё раз, но каждая её попытка оканчивалась неудачей. Ей попросту не давали зажечь огня. Тогда она оставила любые попытки. Подозрительно оглядев свою келью, она закрыла фолиант и, медленно подойдя к кровати, присела на её край. Тени еле-еле двигались на дощатом полу, исподтишка ползая по её келье. Тишина стояла гробовая. В этой тишине, где слышишь даже как падает снег за окном, можно было лишь раствориться: позволить сну окутать тебя и сберечь. Но в её случае сон обещал быть не благословением, а проклятием. Одинаково кошмарным было и то, что преследовало её наяву, и то, что являлось к ней в сновидениях. Она не знала, куда деться. Оперевшись на стену у изголовья, она безвольно замерла. Тише, скоро пройдёт, – мысленно утешала она себя. Она стояла, положив руки на пояс и заклиная себя: всё пройдёт, скоро всё пройдет, пережди. Но чем больше она себя увещевала, тем гуще становился мрак вокруг неё, тем меньше хоть какого-либо света проникало в её келью и тем сильнее она чувствовала присутствие возле себя того, кого не должно было быть здесь, в этом мире.

Но он уже явился. Вместе с дуновением холодного ветра он крадучись пробрался к ней через ставни, как туман, и растекся по полу перед кроватью, зашелестев шёпотами и заскрипев старыми деревянными досками. В полусне он явился ей, его иссохший призрак в рваных, болтающихся на нём как на скелете лохмотьях, дышащий на неё ледяной сыростью гробницы. Сколь она ни смыкала глаз, они остались широко распахнутыми, и не в силах пошевелиться, даже не в силах подать голоса, она видела, как он смотрел на неё из тьмы бездонными глазами, полными страдания. Она лишь стиснула зубы и застыла, глядя на него в ответ. Разлагающееся худощавое тело во мгле могильного тлена приблизилось к её побледневшему лицу, и из глубин смерти послышался его протяжный, скрежещущий зов.

Милая Холли… милая… Холли…

Его костлявые когти занеслись над ней и сбросили с неё вуаль. Почти задыхаясь, послушница осталась неподвижна, шепча дрожащими губами: «Боги…», пока тлетворный призрачный сумрак обволакивал её, просачиваясь в недра, леденя и царапая грудь. Она всё-таки не смогла его видеть и наконец зажмурилась что есть мочи, дабы хотя бы один его облик прогнать с глаз долой. Осталось выдержать совсем немного, – вновь твердила она себе. Скоро он уйдёт, рассвет прогонит его прочь.

Неожиданно из тьмы откуда ни возьмись кто-то протянул руку, одетую в белую перчатку. Рука легла на костлявое плечо призрака, и тело мертвеца встрепенулось. Косточки затряслись, затянулись трещинами и, словно песок, вдруг стали рассыпаться. Его обтянутые лохмотьями останки растворились во тьме кельи. Послушница, приоткрыв глаза и прищурившись, видела, как тело рассыпалось мириадами песчинок в лунном свете, бесследно исчезнув из её покоев, и как в тени чуть поодаль появился уже иной облик. Облик того, чьё прикосновение изгнало призрака в один лишь злополучный миг. Облик того, о ком она ещё не ведала.

Выйдя из тени, мягкой невесомой поступью он шагнул ей навстречу, ступив под бледный лунный луч. Сначала блеснула его золотая маска. Карнавальная маска, слитая из золота, почти скрыла всё его лицо. Это был человек, мужчина, и чем ближе он подходил к послушнице, растерянно застывшей стоя у стены, тем больше она могла разглядеть его в полутьме. Неизвестный силуэт носил широкую мантию, похожую на мантию фокусника, из-под которой выглядывал колет тёмного шоколадного цвета с бриллиантовыми пуговицами, бархатные панталоны с чулками, туфли, которые, казалось, даже не касались земли. На голове – обшитый фетром цилиндр, из-под которого ниспадали светлые, сияющие подобно медовому сиропу локоны. Из прорезей золотой маски на послушницу смотрели его необыкновенные глаза. Это был благородный, тёплый взгляд, тем не менее с запрятанными глубоко в себе секретами. Она видела, как мужчина утешающе улыбнулся ей и протянул руку, одетую в белую перчатку. Ту самую руку, которая лишь недавно легла на плечо мертвеца, превратив его в песок, и изгнала его. И он произнёс ласково, голосом нежнее шёлка:

– Вы испугались, синьорина? Не бойтесь…

Но только его рука потянулась к ней, как она отшатнулась, как от пламени, и в темноте попятившись, громко ударилась о прикроватную тумбочку. От удара картина с ликом святого божества, висевшая над её кроватью, упала со стены и разбилась. Послушница схватилась за ушибленное место. Глаза из прорезей золотой маски с сожалением взглянули на неё, но мужчина лишь уважительно отпрянул, снова вернувшись к тени. В коридоре уже послышались множественные шаги. В тот момент, когда шаги прекратились и дверь кельи почти отворилась со стороны коридора, мужчина прошептал:

– Спите спокойно, синьорина.

И стоило послушнице отвлечься на открывающуюся дверь, как повернувшись – она уже не увидела его. Его силуэт бесследно растворился в свете луны, а в келью тем временем уже вбежали две обеспокоенные монахини в ночных сорочках и с подсвечниками в руках.

– Сестра Схоластика, сестра! Что случилось? Вы упали? Мы слышали грохот!

Схоластика, едва оправясь от переживаний, медленно поднялась, ковыляя отошла от стены и, придя в себя после кошмара, обернулась к сестрам.

– Кажется, – тихо сказала она, – я только что видела Мастера Грёз.

Сказка о Мастере Грёз

На укрытой снегом ярмарочной площади Чарманто раздаются развеселые звуки музыки. Это место принадлежит уличной сцене: здесь круглый год выступают, разыгрывая народные комедии, бродячие актёры вкупе с аккомпанирующими им бардами, слагающими баллады, и кукольниками, показывающими свои маленькие спектакли для маленьких зрителей. Шелка, бархат, атлас – из тканей разных оттенков состряпаны костюмы разрумянившихся на морозе скоморохов, завораживающих площадь перезвонами своих бубенцов, прикрепленных к шутовским колпакам, и увеселяющих зрителей своими шутками, песнями и плясками. Каждый из творцов занимает свою нишу на этой шумной площади, каждый владеет своим инструментом, но каждый из них убежден, что спектакль – это магический ритуал, который связывает реальность с миром Зазеркалья, и история, сказываемая ими, льётся одной сплошной сладостной рекой и ведает одну старую как мир сказку.

Когда-то в древности боги создали большую землю. Оснащая её, они покрывали её ковром трав и цветов, наливали её водами, посылали на неё дыхание ветра. Затем на сцену ступают первые приближенные божествам лики – ангелы, прибывшие с небес по воле богов. Снисходя в священном сиянии, в облачении нежных золотых лилий, они расстилают туман, что струится из их сокровенных курильниц, и везде там, где туман касается земли, вырастают горы, вытекают моря и реки, из пещер пробиваются родниковые воды, благословленные божествами. По мановению ангельских дланей через весь мир растянулись долины холмов, а за ними произросли леса и расцвели дивные рощи. После того, как дела богов касательно обогащения большой земли переняли прислужливые ангелы, дело самих же ангелов продолжили уже иные посланники богов: духи. Они выходят на сцену в нарядах, отливающих зачарованной вышивкой, словно сам замысел природы просочился сквозь тонкие нити: синие и тёмно-зеленые тона ткани перекликались с цветами зимних лесов, а позолоченные узоры напоминали о солнце, спрятавшемся за облаками. Каждый дух овладел своим клочком земли, заняв свою нишу божественной природы. Духи гор следили за тем, чтобы горные вершины были должным образом усыпаны снегами, чтобы были пещеры, они даже потешились даже тем, что придавали каменным глыбам самые причудливые формы. Под покровительством духов находились как звенящие ручьи, пруды и озёра, так и великие моря и океаны; водные духи заботились о том, чтобы на дне вод также процветала жизнь, а обволакивающие воды обладали такой сверкающей чистотой и прохладой, чтобы эта жизнь на глубине была такой же восхитительно лёгкой, как и жизнь в мягких облаках. Духи леса же владычествовали деревьями, кустарниками, свежей зеленью и цветущими лугами, они покровительствовали ручьями, текущими в их владениях, цветами, ореховыми деревьями и ягодными полянами, растущими под их лесным кровом, зверьми и даже феями, – крохотными чародейными огоньками, похожих на девиц в лавровых венках, с прилегающим к платьям тонкими крылышками, – и хотя были они всего лишь огоньками сродни светлячкам, жизнь священных рощ и лесов была без них немыслима. Благодаря их кропотливому труду, лесные королевства и по сей день благоухали, цвели, дарили множество плодов и ублаготворяли душу.

Здесь на сцену выходят первые волшебники, известные как святые Лоренцо и Вико. Влача за собой след из ледяного блеска, они появляются на площади в своих мантиях, расшитых серебряными нитями точно из звёздной пыльцы. Их маски скрывают лица, оставляя пространство только для глаз, светящихся благодатным светом. Первые волшебники возводят города и королевства, и вместе с этим в мир наконец приходят первые люди. И вот они выбегают на сцену кто во что горазд: мужи пляшут под музыку в одеяниях простого люда, бросая колпаки в воздух, щеголяя в замаранных крестьянских сапогах и рубахах на заплатках, а жены выбегают на сцену одетые в чепцы или тюрбаны, в препоясанных сарафанах с затянутыми корсетами и цветами. С первыми появившимися людьми появляются и первые дома и деревни, занявшие многие ниши духов природы. Вскоре люди учатся приручать овец и лошадей, прежде вольно бродящих по лугам, оснащают выложенные из камня королевства. Не надобно и говорить, что человек привнёс с собою в мир разрушение. Это было закономерно и совершенно неудивительно – по крайней мере, для тех, кто наблюдал за ними свыше. Поэтому, ссылаясь на то, что люди были ещё несведущи и мало понимали, за ними до сих пор приглядывали боги, а также их блаженные ангелы, духи и их тайные прислужники, прячущиеся в неведомых пространствах вокруг людей. Всё, что происходило в этом мире, происходило по воле всевышних владык, – в это люди и верили с самых давних веков, и даже если мир был к ним немилостив, они доверяли тем силам, что позволяли самым разным вещам случаться, и это часто сберегало их от треволнений. Однако и эта благая вера со временем должна была надломиться.

С самого своего сотворения мир был прозрачен, ясен, он без каких-либо искажений отражался в кристально чистых озёрах. Но с тех пор, как появился человек, появились и первые его сомнения касательно безупречности этого мира. В глазах человека мир вокруг определенно не был столь же искусным, сколь его изначально сотворили ангелы, а также мир, видимый одним человеком, казался уже совершенно не тем миром, что созерцал его ближний. То же самое касалось и тех миров, хранившихся глубоко в душах людей: в них никогда не имело место быть безупречности, и чем старше становился человек, тем менее прозрачными и ясными, подобно миру вокруг, становились и их душевные миры и тем рачительнее человек старался уберечь их от искажения, которое могло настигнуть их в любой момент, будь то по вине самого человека, его ближнего или того, кто незрим, – кто бы это ни был, издревле человек имел обыкновение верить в то, что он также имел кое-какое влияние на его жизнь.

С тех пор как человек научился видеть себя в отражении, ему понадобилось Зазеркалье – иной мир: тайный мир, неведомый ни богам, ни ангелам, ни духам лесов, гор и вод; ведомый одной лишь человеческой душе. Это был мир, видимый и подчас даже осязаемый как в ночных снах, так и сокровенных глубоких мечтаниях, и в мимолётных грёзах, которым предавались, бывало, совершенно бессознательно, но которые в конечном счёте уже могли открыть дверцы для души человеческой во влекущие сновиденческие долины. Возможно, в старину дорога, ведущая к Зазеркалью, имела гораздо более явственный вид, однако с течением времени, пока люди строили новые королевства, заселяли новые долины и холмы, усеивая их хижинами, возвышали дворцы и храмы, осваивали музыку, стихи, танцы, искусство в любом его проявлении, а вместе с тем чародейство, врачевание и алхимию – словом, пока люди становились теми, кто они есть, дорога в зазеркальный мир растворялась точно утренний туман. Неизвестно, да и неважно, кем был тот первый человек, чей дух стал прародителем Зазеркалья. В любом случае, этот зачарованный мир душ, ставший непостижимым, теперь был не больше, чем сказкой, сказываемой детям перед сном. Даровитые чудодеи, песочники, сны, похожие на горные кристаллы, росистые поля мечтаний, где сладостные грёзы цвели подобно диким розам и лиловым верескам, хрустальные замки с их ночными садами, где вечно юные чаровницы исполняли на арфах давно забытую музыку вечности, а подпевали им и пританцовывали, звеня колокольчиками, маленькие феи снов, порхающие с мотыльками в лунном свете, – мир Зазеркалья влёк своими загадками и жителями, но всё ещё располагался слишком далеко от мира яви.

И здесь на сцене появляется Мастер Грёз. На ярмарочной площади раздаются его едва слышимые шаги. Зрители наблюдают, как Мастер, олицетворение тихого волшебства и изящной магии, выходит из своего Зазеркалья под медленно идущий снегопад, пока его красивый тёмный плащ-мантия мягко колышется на ветру. Облик Мастера как жителя сказочной Страны Снов был известен многим с раннего детства: он то и дело присутствовал в разных историях, в коих он, как принято было полагать, промышлял тем, что орудовал людскими сновидениями и как фокусник жонглировал ими, по-доброму забавляясь, а также мастерил из них новые, совершенные мечты и грёзы. Даже когда он порой без дозволения проникал в сокровенные сновиденческие миры, он никогда не позволял себе быть пренебрежительным и во всех легендах, связанных с собой, представал как милый сердцу кавалер, который мог утешить даже самое несчастное дитя, прельстить своей учтивостью и ласковыми речами любую капризную синьорину и составить приятную компанию даже самому скептичному, чёрствому и хладнокровному синьору. Орудия Мастера: посох с хрустальной головкой, появляющийся из ниоткуда по мановению его руки, сладкоголосая лютня, увитая изысканными золотистыми узорами. На ней он исполнял как убаюкивающие колыбельные для детей, так и пленительные романсы, бардовские песни и целительные мелодии – так называемые колыбельные для души. Поскольку Мастер никогда не снимал своей золотой маски, скрывающей большую часть его лица, никто не мог доподлинно знать, как он на самом деле выглядит. В самых разных сказках его описывали совершенно по-разному, и тем не менее никто не мог усомниться в том, что мужчиной он был, вероятно, невиданной красоты. Но одно дело представлять образ героя в своём воображении и только догадываться, сколь безупречным он мог бы быть, а другое дело – видеть его наяву прямо перед собой.

В эпоху, когда магия, дотоле живущая в единении с человеком, уходила в забвение, поверить в Мастера Грёз, вдруг пересекшего границу между миром яви и миром снов, было непросто. В нынешний век люди всё меньше принимали на веру необыкновенных вещей и всё чаще больше обращали свой взор к тому, что вокруг: это касалось и сотрясавших королевства войн, и человеческих распрей, и болезней. И в этом мире, забывшим о светлых чарах, только всеобщая вера в чудо, богов и ангелов, коих испокон веков почитали в храмах, оставалось первостепенной и незабвенной.

Вот почему, когда объявился Мастер Грёз, добрый господин из Зазеркалья, его приняли не сразу.

Кто же такой Мастер Грёз?

Первый раз Мастера заметили на самом севере, в заснеженных горных долинах, где уже много лет шла война между разными королевствами: северным королевством Лив, восточными королевствами-островами Фелиция и западным королевством Серена. Все как один одетые в доспехи, солдаты всех сторон отличались лишь тем, что шагали под разными королевскими знамёнами. Под этими знаменами они были вынуждены пробираться через метели по северным краям, околдованным вечной стужей и густыми, пушистыми снегами. Из-за метелей или снежной дымки, столь часто поднимающейся на севере, солдаты порой не то что врага, они и самих себя разглядеть не могли, не говоря уже о том, что в дымчатой ночи каждый второй солдат выглядел в точности как первый.