Петр Великий и его реформа

Немецкая слобода, этот маленький западноевропейский мирок, с возрастом все более возбуждал в нем любопытство к западноевропейскому миру. Рассказы друзей-иностранцев поддерживали этот интерес. В годы азовских войн Петр, несомненно, следит уже за событиями в Западной Европе; он знакомится уже с этими событиями по докладам Посольского приказа, по разговорам с иноземцами, получавшими известия о ходе дел в Европе. Великая война союза, в который входили Англия, Голландия и империя против Людовика XIV, особенно привлекала его внимание. Она, надо сказать, острее задевала Россию и больнее давала себя чувствовать выгодам Московского государства, чем это может показаться с первого взгляда, и затрагивала Россию именно с той стороны, которая была наиболее близка и понятна Петру. Война вредила архангельской морской торговле: летом 1696 года в Архангельск не пришло ни одного голландского корабля, так как их не пропускал туда французский флот, перехватывавший их. Может быть, в Петре говорило желание взглянуть самому на этот мир, о котором он так много слышал и которым так интересовался. Но все эти побуждения не были главными. Главным было – стремление учиться кораблестроению.

Выдвигались препятствия. Путешествие царя за границу было делом в Московском государстве небывалым. Ехать государю в качестве простого плотника – дело ни в одном государстве не бывалое. Но воля Петра не знает никаких препятствий; это бурный весенний поток, ломающий и сносящий всякую преграду. Притом он уже немало сделал дел, для московского государя необычных, как, например: надел немецкий кафтан и парик, ездил в Немецкую слободу, дружил там с иноземцами, сам работал топором над постройкой кораблей, плавал по Белому и Азовскому морям, служил бомбардиром и капитаном. Заграничная поездка была не первым странным, поражающим умы современников поступком молодого царя; она должна была рассматриваться наряду с другими его странными делами, но, разумеется, она могла удивлять их больше и могла вызывать более резкое осуждение. Но Петр решительно не хотел знать этих осуждений и не считался с ними; они для него не существовали. Раз захотелось ехать, поездка тем самым была решена, что бы ни говорили и как бы ни изумлялись вокруг. Оставалось только найти ту или другую форму для такого путешествия, но это был уже вопрос второстепенный и несущественный. Форма, вероятно, не без содействия Лефорта, была найдена. Решено было, что царь поедет в составе торжественного посольства к европейским державам. Момент для такого посольства был подходящим. Со взятием Азова чувствовалась необходимость подтвердить прежний союз против турок и, может быть, усилить его присоединением новых держав. Для того и надо было отправить посольство за границу.

Итак, в Москву в триумфальном входе 30 сентября 1696 года Петр вступил с двумя планами: построить флот для Азовского моря и ехать за границу. В Москве он занялся разработкой этих планов.

20 октября состоялось важное заседание Боярской думы по вопросам, которые тогда всего более занимали Петра: о заселении Азова и, главное, о постройке большого флота для Азовского моря, о судостроительной программе, как бы мы теперь сказали. Так как это последнее дело должно было потребовать громадных средств от народа и сопряжено было с введением новых повинностей, то Петр счел необходимым заручиться приговором государственного совета – Боярской думы.

К заседанию царь приготовил особую записку с изложением двух вопросов, подлежащих рассмотрению и решению собрания: о заселении Азова и постройке флота. В записке этой Петр рассуждает о необходимости не ограничиваться только отстройкой и заселением Азова, но и указывает необходимость построить флот. Если ограничиться только восстановлением Азова, то это не будет еще угрозой ни для турок, ни для татар: пехота не будет в силах, выходя из Азова, перенимать набеги татар или «делать поиски» в Крым, а конницы в таком большом числе, чтоб она могла пресекать эти татарские набеги, содержать в Азове нельзя. Неприятель же, видя, что мы не можем удерживать его ни пехотою, ни конницею, возгордится по-прежнему и будет нападать еще сильнее: «Паки прежнею гордостию взявся, паче прежнего воевати будет». И наши двухлетние труды, крови и убытки пропадут даром, окажутся всуе положенными. При таких обстоятельствах не только нельзя помышлять о погибели неприятелей, но даже и не получить от них желаемого мира. Но если только есть желание от всего сердца порадеть о защите единоверных и приобрести себе бессмертную память, то момент теперь для этого самый удобный, счастье нам благоприятствует на юге, как никогда; «понеже время есть и фортуна сквозь нас бежит, которая никогда к нам так близко на юг не бывала: блажен иже иметца за власы ее». И если это так, то лучше всего воевать морем и близко к татарским владениям и во много раз удобнее, чем сухим путем, о чем писать пространно не стоит, потому что многие знающие лица сами могут засвидетельствовать справедливость этих соображений. Но для этой цели нужен флот силою в сорок или более судов, и надо решить немедленно, где, сколько и каких судов строить, и как разложить эту повинность по крестьянским дворам и купеческим торгам.

Против текста статей записки помещен и приговор по ним Боярской думы. Приговорено было по первой статье для заселения Азова перевести туда 3000 пехотинцев с семьями. На вторую статью дума ответила пока только решением общего вопроса о постройке флота: «Морским судам быть». Но без справки о числе крестьянских дворов за землевладельцами и о торговых капиталах, по которым должна была быть разверстана корабельная повинность, нельзя было решить вопроса о числе кораблей, и поэтому было постановлено затребовать незамедлительно, «не замотчав», справок о числе крестьянских дворов за землевладельцами. Окончательное решение вопроса о судостроении было отложено до следующего заседания.

4 ноября происходило второе упомянутое заседание думы по предложенным Петром вопросам о восстановлении Азова и судостроении. Заседание происходило в Преображенском. Гордон называет его «Советом кабинета», потому что в нем принимали участие члены думы, стоявшие во главе приказов, министры по-нашему. Такой характер собрания министров, членов правительства, дума и вообще имела во второй половине XVII века. Но неслыханною ранее новостью было участие в этом заседании иностранца Гордона, приглашенного в качестве военного специалиста. На этот раз доложена была справка о количестве крестьянских дворов за духовными и светскими землевладельцами и расчет, на сколько дворов следует разложить постройку одного корабля. Совет решил назначить срок для постройки кораблей двухлетний – выстроить их к апрелю 1698 года. За этот период времени духовные землевладельцы: патриарх, архиереи, монастыри должны были выстроить с каждых 8000 состоявших за ними крестьянских дворов по кораблю с полным снаряжением и вооружением, «со всею готовостию и с пушками, и с мелким ружьем». Землевладельцы служилого чина должны были выстроить к тому же сроку по кораблю с каждых 10 000 дворов. Таким образом на общество налагалась новая натуральная повинность постройки и содержания построенных военных кораблей. Повинность именно состояла не в том только, чтобы строить, но и в том, чтобы содержать построенные корабли.

Приговорами думы 20 октября и 4 ноября предпринималась необычайно важная и смелая реформа, и Петр становился крупным преобразователем. Его занимала тянувшаяся война с турками и татарами, которую он желал вести решительнее и для которой подходящим оружием он считал флот. Но, заводя значительный флот на завоеванном море, Россия из сухопутной державы превращалась в морскую. Дело становилось на широкую ногу, получало крупный размах. Воронежский галерный флот из 2 галеасов и 27 галер, выстроенный в зиму 1695 – 6 годов, был только вспомогательным средством для осады Азова: ему ставилась узкая, определенная задача: загородить Азов с моря. Теперь шла речь о военном флоте, грозящем Крыму и Турции, о флоте большом и постоянном, «не на один год, а по вся до времени своего», как выразился Петр в одном из дальнейших указов. Эта крупнейшая по значению реформа, преобразование России из сухопутной державы в морскую, была проведена исключительно личной предприимчивостью и железной волей Петра.

Одновременно с подготовкой дела кораблестроения подготовлялось исполнение и других пунктов намеченного плана, т. е. посылка русских людей за границу для обучения морскому делу и отправление к европейским дворам посольства, в составе которого намеревался путешествовать сам царь. 22 ноября 1696 года «комнатным стольникам» был объявлен указ, ехать «в разные государства учиться всяким наукам» – назначение совсем необычное, новое, немало поразившее многие дворянские семьи. Из этих стольников 39 человек должны были отправиться в Италию и 22 в Голландию и Англию. Все это были члены виднейших русских фамилий: из 61 стольника – 23 носили княжеские титулы. Здесь были князья Голицыны, Долгорукие, Хилковы, князь Куракин, Черкасский, Урусов, Репнин, Трубецкой и др. Для них была составлена Петром инструкция, по которой их занятия должны были состоять в изучении мореплавания, именно в ознакомлении с морскими картами и компасом, в приобретении знания всех снастей корабля и умения управлять им, как в обыкновенном плавании, так и во время боя и т. д. Эти стольники выезжали за границу в течение зимы 1697 года, каждый на собственные средства.

Между тем снаряжалось и «великое посольство», которое должно было посетить римского цесаря, английского и датского королей, Нидерландские штаты, бранденбургского курфюрста, папу и Венецианскую республику. Послами были назначены Лефорт, Головин и думный дьяк Возницын с огромной свитою, всего около 250 человек. Целью посольства было укрепление союза против турок, «подтверждение древней дружбы и любви для общих всему христианству дел, к ослаблению врагов креста Господня, султана турского и хана крымского, и к вящему приращению государей христианских». Наряду с этим, посольству дано было поручение нанять иностранных офицеров, мастеров и закупить необходимые для кораблестроения материалы. Петр собственноручно написал послам инструкцию, в которой приказывал: «К службе морской сыскать капитанов добрых, которые б сами в матросах бывали и службою дошли чина, а не по иным причинам, поручиков и подпоручиков, а также и мастеровых людей: ропшлагеров, машт-макеров и диммакеров, блокмакеров, шлюпмакеров и др. с снастьми довольными». Но, конечно, одной из главных целей посольства было дать возможность примкнувшему к нему отряду «волонтеров» поработать на знаменитых корабельных верфях. Этот отряд волонтеров состоял из 30 человек Преображенских бомбардиров, ближайших друзей Петра, среди которых был будущий любимец Александр Меншиков. Отряд разделялся на десятки, и над одним из них десятником был Петр Михайлов, урядник Преображенского полка, сам царь. Одушевлявшее тогда Петра настроение он выразил в надписи, вырезанной на печати, которою он запечатывал свои письма из-за границы: «Аз есмь в чину учимых и учащих мя требую».

Посольство тронулось из Москвы 9 марта и направилось через Ригу и Митаву во владения курфюрста Бранденбургского, в Пруссию. В Либаве Петр расстался с послами и путь из Либавы до Кенигсберга, где тогда находился бранденбургский курфюрст, сделал морем. Вскоре же по приезде он посетил курфюрста Фридриха III в строгом инкогнито и провел с ним часа полтора, разговаривая на голландском языке за стаканом венгерского. Время в ожидании посольства он посвятил в Кенигсберге изучению артиллерии под руководством главного инженера прусских крепостей фон Штернфельда. Этот Штернфельд по окончании обучения выдал Петру аттестат, в котором свидетельствовал, что в Петре Михайлове он заметил очень «понятливую особу» и что он, как в Кенигсберге, так и в приморской крепости Пилау, «ежедневно благоупомянутого господина Петра Михайлова не только в теории науки, но и в практике, частыми работами собственных рук его обучал и упражнял. В том и другом случае в непродолжительное время, к общему удивлению, он такие оказал успехи и такие приобрел сведения, что везде за исправного, осторожного, благоискусного, мужественного и бесстрашного огнестрельного мастера и художника признаваем и почитаем быть может».

Посольство по приезде было принято Фридрихом III, большим любителем пышных церемоний, подражателем французскому версальскому двору, мечтавшим о королевской короне для своего прусского герцогства, чего он впоследствии и достиг. Во время этой торжественной аудиенции Петр находился в числе посольских дворян. Царь виделся с Фридрихом III еще неоднократно и заключил с ним договор, подтверждавший старинную дружбу между обоими государствами. В договор внесена и новая статья, вызванная потребностями времени и стремлением Петра, гласившая, что если царь пожелает посылать подданных своих в немецкую землю вообще или в частности во владения курфюрста «для науки каких хитростей», то курфюрст обязуется оказывать таким посланным всякую помощь и покровительство. Фридрих III очень желал заключить с Петром оборонительный союз против Швеции, помощью против которой ему важно было заручиться ввиду возможных столкновений с нею из-за берегов Балтийского моря, находившихся в ее владении. Но Петр, принимавший самое деятельное участие в этих переговорах, опасался, что в случае включения такой статьи в договор, Швеция, узнав о ней, предпримет какие-либо действия, которые помешают всецело тогда занимавшей его войне с турками; поэтому он предложил принять эту статью в словесной форме. Оба государя дали взаимное обещание помогать друг другу против всех неприятелей, а особенно против Швеции, подали при этом друг другу руки, поцеловались и утвердили соглашение клятвою.

Во владениях курфюрста Бранденбургского, в приморском городке Пилау, Петр задержался на продолжительное время, до 30 июня, ожидая исхода королевских выборов в Польше, за которыми Петр зорко и внимательно следил. Боролись два кандидата: саксонский курфюрст Август II, которого поддерживала Россия, и французский принц де Конти, расположенный к союзу с турками, так как Франция эпохи Людовика XIV была в прочном союзе с Константинополем, возбуждая и поддерживая султана против австрийских Габсбургов. Грозила опасность, что Польша, если бы французскому принцу удалось сесть на польский престол, не только отпадет от союза с Австрией и Россией против Турции, но и заключит союз с турками. Поэтому России и важно было поддержать в Польше партию, стоявшую за саксонского курфюрста.

Получив сведения о благоприятном исходе польских выборов, царь с посольством покинул Пилау и, переехав морем до Кольберга, оттуда через Берлин, Магдебург и Гальберштадт направился в Голландию. По первоначальному плану посольство должно было после посещения бранденбургского курфюрста ехать к цесарю в Вену, но затем этот план был изменен. Союзный договор с цесарем был только что заключен (29 января 1697 года) трудами русского посланника в Вене, дьяка Кузьмы Нефимонова, так что посольству осталось только торжественно подтвердить этот союз, а в Голландию побуждали спешить царя и личные желания, и политические цели: он стремился поработать на голландских верфях, но туда же влекли его обстоятельства текущего момента. Как раз в то время в Рисвике близ Гааги собирался конгресс представителей великих тогдашних европейских держав для выработки условий мира, который должен был закончить войну союза против Людовика XIV. На конгресс съезжались виднейшие дипломаты Европы.

Главным политическим интересом Петра тогда была война с турками, и успех под Азовом окрылял его стремление довести войну против турок до конца. Война эта, как мы видели, вызвала новую крупную задачу для государства – содержание флота. Личное знакомство царя с Западной Европой, и в особенности с Голландией, должно было прежде всего открыть царю новый источник средств для организации направляемых против турок военных сил; он искал там необходимых для этой организации знаний, старался привлечь для руководства военными силами сведущих людей, обратился к Западной Европе за техническими усовершенствованиями. Но он прекрасно понимал, что Московскому государству одному, несмотря даже и на возможные усовершенствования, не справиться с турками, и потому он искал союзников и дорожил ими, и его надежда достигнуть в этом отношении успеха и заручиться новыми союзами при таком благоприятном случае, какой представлялся Рисвикским конгрессом, вполне понятна.

Проехав Гальберштадт, Петр свернул в сторону с пути, чтобы осмотреть железные заводы близ замка Ильзенбурга, а затем восходил на Блоксберг, вершину горы Брокен, столь известной поверьями, по которым на ней в ночь на 1 мая слетается нечистая сила. Проезжая по Ганноверской территории, в местечке Коппенбрюге он встретился с ожидавшею его здесь одною из замечательнейших женщин того века, ученицею и приятельницею философа Лейбница, курфюрстиною бранденбургскою Софьей-Шарлоттой, женою курфюрста Фридриха III, не имевшей возможности быть в Кенигсберге во время пребывания там царя, но очень интересовавшейся его личностью. Софья-Шарлотта явилась на свидание с Петром в Коппенбрюге в сопровождении своей матери, курфюрстины Ганноверской. Обе курфюрстины описали впоследствии в письмах эту встречу с царем. Когда Петр очутился в присутствии курфюрстин, то, по словам Софьи-Шарлотты, настолько казался сконфуженным, что закрывал лицо рукою и в ответ на их приветствия не мог ничего ответить сам и поручил ответить за себя Лефорту, но потом обошелся и держал себя свободно. «Царь очень высокого роста, – рассказывает старшая курфюрстина Ганноверская, – лицо его очень красиво, он очень статен. Он обладает живостью ума, его суждения быстры и справедливы. Но наряду со всеми выдающимися качествами, которыми его одарила природа, следовало бы пожелать, чтобы его вкусы были менее грубы. Мы тотчас же сели за стол. Г. Коппенштейн, исполнявший обязанности маршала, подал его величеству салфетку, но это его очень затруднило: вместо салфетки в Бранденбурге ему подавали после стола кувшин. Его величество сидел за столом между моей дочерью и мною, имея переводчика с каждой стороны. Он был очень весел, очень разговорчив, и мы с ним завязали большую дружбу. Моя дочь и его величество поменялись табатерками. Табатерка царя была украшена его инициалами, и моя дочь очень дорожит ею. Мы, по правде, очень долго сидели за столом, но охотно остались бы за ним и еще дольше, не испытывая ни на минуту скуки, потому что царь был в очень хорошем расположении духа и не переставал с нами разговаривать. Моя дочь заставила своих итальянцев петь; их пение ему понравилось, хотя он нам признался, что он не очень ценит музыку. Я его спросила, любит ли он охоту. Он ответил, что отец его очень любил охоту, но что у него с юности пристрастие к мореплаванию и к фейерверкам. Он нам сказал, что сам работает над постройкой кораблей, показал свои руки и заставил потрогать мозоли, образовавшиеся на них от работы. После ужина его величество велел позвать своих скрипачей, и мы исполнили русские танцы, которые я предпочитаю польским. Бал продолжался до четырех часов утра. У нас было намерение провести ночь в одном соседнем замке. Но так как уже рассветало, то мы тотчас же поехали сюда, совсем не спав и очень довольные нашим днем».

8 августа 1697 года Петр, значительно опередив посольство, достиг желанной цели, голландского городка Саардама с его знаменитыми верфями, и поселился там в малолюдной части города в маленьком деревянном в два окна домике с черепичного кровлею, разделенном на две комнатки, с изразцовой печью, с глухою каморкою для кровати, принадлежавшем кузнецу Герриту Кисту, некогда работавшему в России. Закупив на следующий день по приезде необходимые плотничьи инструменты, он поступил под именем Петра Михайлова на корабельную верфь Липста Рогге. Однако он прожил в Саардаме только неделю, работая на верфи, а свободное время посвящая осмотру фабрик, мастерских, складов и пр., посещению семей саардамских плотников, особенно работавших в России, или катанью на парусной яхте. Пошла молва о загадочном русском плотнике; в нем, по письмам из России, признали скоро царя, и за Петром стала всюду следовать назойливая толпа любопытных. Эта неотвязчивая толпа сделала ему дальнейшее его пребывание в Саардаме невыносимым. 15 августа он уехал в Амстердам, чтобы присутствовать при торжественном въезде туда посольства, который должен был состояться на следующий день 16 августа. В день въезда, в котором Петр участвовал, смешавшись по обыкновению с толпою второстепенных чинов посольства, он лично познакомился с амстердамским бургомистром Витзеном, человеком, пользовавшимся большим уважением соотечественников, ученым и щедрым покровителем наук и искусств, автором двух сочинений, одно из которых было посвящено вопросам судостроения и управления кораблями, а другое имело предметом географию и этнографию восточных стран. Витзен был в Москве в составе голландского посольства в 1664 году, интересовался востоком Европы, старался о развитии коммерческих сношений Голландии с Москвою, исполнял поручения московского правительства в Голландии и принял поэтому большое участие в делах русского посольства. Знаток морского дела и обладатель целого музея разных предметов и моделей по кораблестроению, он был для Петра очень интересным собеседником. Узнав от царя в разговоре о затруднениях, испытанных им вследствие назойливости толпы в Саардаме, Витзен посоветовал ему перенести работу в Амстердам на верфь Ост-Индской компании и в качестве одного из директоров компании предложил ему устроить это дело; Петр с радостью ухватился за это предложение. 19 августа состоялось определение правления компании о принятии «знатной особы, проживающей инкогнито», на верфь компании, об отводе для ее жительства находящегося на самой верфи дома канатного мастера, а для того, чтобы особа могла пройти всю постройку корабля с самого ее начала, директора постановили заложить новый фрегат. Известие об этом постановлении Петр получил во время торжественного обеда, данного амстердамскими бургомистрами в честь русского посольства. Он не мог скрыть своей радости, с нетерпением ждал конца обеда и последовавшего за ним роскошного фейерверка, и едва только погасли его последние огни, как он объявил о своем непременном желании ехать сейчас же в Саардам, чтобы взять там свои вещи и инструменты и перебраться немедленно на Ост-Индскую верфь. Как ни убеждали его послы и бургомистры не делать этого, не подвергаться опасности в ночной темноте, все было напрасно. И в этом эпизоде, подобно другим, мы можем наблюдать, как у Петра вспыхнувшая искрой мысль тотчас же, в тот же момент зажигала, воспламеняла его волю, а воля так же немедленно переходила в действие, не считаясь ни с какими преградами, – все это с быстротой как бы выстрела из орудия, после того как искра пистона воспламенит порох. Его желания поэтому недостаточно характеризовать словом горячие: их надо называть не иначе, как огненными. Пришлось посылать в ратушу за ключами от портовой заставы, опустили подъемный мост, и Петр вышел в залив в 11 часов ночи. В час пополуночи он был уже в Саардаме, уложил в буер свои вещи, расплатился с хозяином Герритом Кистом за квартиру, причем, по свидетельству современников, заплатил крайне скупо. Рано утром 20 августа он вернулся в Амстердам прямо на Ост-Индскую верфь, где и поселился.

Он поступил на верфь учеником к мастеру Герриту Класу Полю, усердно работал над постройкой специально для него заложенного фрегата, который и был выстроен при его ближайшем участии.

Работая на верфи Ост-Индской компании, Петр пристально следил за ходом дел своего посольства, которое между тем переехало из Амстердама в Гаагу, было принято Генеральными штатами и вело с ними переговоры о помощи Московскому государству в войне против Турции. Московскому государству было бы очень важно сделать для войны денежный заем в Голландии, но, не рассчитывая на успех такого займа, оно надеялось получить от Голландии ссуду разного рода морским вооружением и снаряжением; большое количество оружия и снарядов должно было оставаться лишним после только что закончившейся войны с Людовиком XIV. Однако эти надежды не осуществились. Не желая вовсе ссориться с турками и лишать себя рынков в бассейне Средиземного моря, голландцы наотрез отказались оказать какую-либо официальную поддержку Московскому государству. Посольство потерпело неудачу. Переговоры с Штатами не были единственным делом посольства в Гааге; оно поддерживало там оживленные сношения с посланником саксонского курфюрста, вновь избранного польского короля Августа II, следя за его успехами. Обо всех своих дипломатических шагах Лефорт и Ф. А. Головин, который, собственно, и вел тогда русскую дипломатию, сообщали Петру в Амстердам, находясь с ним в непрерывной переписке и получая его указания. Между тем к зиме царь изучил уже все, чему мог научить его голландский кораблестроитель: усвоил всю практику кораблестроения и получил от своего руководителя не менее похвальный, чем от преподавателя артиллерии, отзыв, в котором значилось, что Петр Михайлов с 30 августа по 15 января, во время благородного пребывания своего на верфи, «был прилежным и разумным плотником, также в связывании, заколачивании, сплачивании, поднимании, прилаживании, натягивании, плетении, конопачении, стругании, распиливании, мощении и смолении поступал, как доброму и искусному плотнику надлежит». Но этою практикою корабельного дела Петр не мог удовольствоваться. Ему непременно хотелось знать и самую теорию постройки корабля, быть не только корабельным плотником, но и инженером. В предисловии к Морскому регламенту Петр рассказывает, что он в Голландии на Ост-Индской верфи «своими трудами и мастерством новый корабль построил и на воду спустил. Потом просил той верфи баса (мастера) Яна Пола, чтобы учил его пропорции корабельной (т. е. науке составления корабельных чертежей), который ему через четыре дня показал. Но понеже в Голландии нет на сие мастерство совершенства, а только некоторые начатки, о чем и вышереченный бас сказал, что всего на чертеже показать не умеет, тогда зело ему (Петру) стало противно, что такой дальний путь для сего восприял, а желаемого конца не достиг. И по нескольких днях прилучилось ему быть на загородном дворе купца Яна Тесинга в компании, где сидел гораздо не весел, ради вышеписанной причины; но когда между разговоров спрошен был, для чего так печален? – тогда оную причину объявил. В той компании был один англичанин, который, слышав сие, сказал, что у них в Англии сия архитектура так в совершенстве, как и другие, и что кратким временем научиться можно. Сие зело обрадовало, по которому немедленно в Англию и поехал и там… оную науку окончил». Путешествие в Англию было тем привлекательнее для царя, что оно давало возможность ближе познакомиться с английским королем, который в то же время был и штатгальтером (президентом) Голландской республики, Вильгельмом III. Глава и руководитель европейских союзов в войнах против Людовика XIV, герой, о котором Петр слышал так много рассказов еще в Москве от своих знакомцев по Немецкой слободе, Вильгельм III привлекал к себе особенное внимание царя. Познакомившись с Петром на свидании в Голландии в Утрехте и узнав о его страсти к морю, Вильгельм подарил Петру великолепную, только что отстроенную со всеми новейшими усовершенствованиями яхту. Король прислал за Петром эскадру из нескольких судов, и 11 января 1698 года Петр прибыл в Лондон, где и прожил около месяца, осматривая достопримечательности города. 14 января царя в строжайшем инкогнито посетил король, а затем Петр отдал ему визит в Кенсингтонском дворце. В Лондоне также царю не давала покоя следовавшая за ним толпа любопытных, которою он всячески старался избегать. Будучи на спектакле в театре, он помещался в ложе, сажая перед собою спутников, чтобы ими загородиться от взоров публики. Посетив раз парламент и присутствуя на заседании в палате лордов, на котором был и король, он, чтобы не быть предметом внимания, пробрался на чердак палаты и смотрел на заседание через слуховое окно.