Силуан Афонский. Святой, победивший ад

– Ну? Кто следующий, а? Чьими костями теперь похрустеть?

Больше смельчаков не нашлось.

– Отпусти, Сёма, не могу терпеть, – детским голоском умолял Еремей.

– Тот-то же, – сказал здоровяк, отпустил несчастного и грубо сунул ему ковш с водкой.

Плотник быстро выпил, а остатки вылил на припухшую ладонь, стал её растирать. Семён и остальные рассмеялись.

– Пошли к Вельяминовой, у них водки много, погуляем! – крикнул он, пьянея на глазах. Распахнулся, выставив грудь напоказ, и потащился к дороге. Его товарищи-артельщики Косма и Митяй двинулись за ним, тоже нахальные, пьяненькие.

Навстречу им шёл, аккуратно переступая лужи, местный священник, отец Николай. Увидев Семёна в неприглядном виде, он строго посмотрел на него, попеняв:

– Что-то на службах не видать тебя, молодец-удалец. Раскраснелся, смотрю…

– А он, отче, прошлый год за нонешний отходил, – ответил за Семёна Митяй и засмеялся.

– Подзатих бы ты, – остудил Семён товарища, дав ему лёгкую затрещину. Друг был хотя и старше, но в последнее время стал Семёна побаиваться – молодец вошёл в полную мощь, и равных ему по силе в Шовском теперь не осталось.

Семён кинул на батюшку пьяный взгляд, пошёл быстрее, лишь бросив через плечо:

– Приду… Оставь сейчас свои научения.

Отец Николай печально улыбнулся, а когда трое гуляк пошли вперёд, покачиваясь и наступая в лужи, незаметно перекрестил их.

Навстречу Семёновой компании двигалась другая. Балагур и весельчак Иван Харитонов шёл, приплясывая, играл на гармошке. Рядом с ним веселились пьяные дружки его – Егор, Сидор и Лев. Сидор был голый по пояс, да ещё и снегом обтирался, размазывая талую грязь по рукам, шее и животу.

Иван рвал гармонь и горланил:

– Приезжала в Лебедянь, покупала шубу. Шуба – гадость, дело – дрянь, одарю ей Любу!

Далее они запели втроём:

– Как во нашем во лесу девица лежала. Не воспользовался я – водкою воняла!

Компании поравнялись, стали здороваться, кичливо толкаясь плечами.

Семён давно имел вопрос к Ивану Харитонову. Лет пять назад, когда батя чинил на дворе мамкину прялку, Харитонов кинул огрызок яблока и попал Ивану Петровичу прямо в голову. Может, специально бросил, может, нечаянно – теперь как поймёшь? Тогда Семён был ещё совсем юным и не решился драться, но случай тот запомнил. И вот сейчас давняя обида смешалась в уме его с водкой – и вздыбились, шумно вспенились в душе молодца горячие волны.

– Дай-ка сам поиграю, – попросил Семён гармонь у Ивана.

– Сам, говорят, самочку обрюхатил – и был таков. Вот и ты проходи, – Иван прекратил пиликать, смотрел на Семёна с пьяным вызовом. Ум его был взбаламучен гулянием, и потому опасности он не чуял.

Семён повернулся на Косму:

– Гля, Косма. Он чегой-то просит у нас, так?..

Косма усмехнулся, поймав настрой товарища. А ответил за него Митяй:

– Ну вот и дай ему, чего просит-то. Нельзя отказать в честь праздника.

Не сказать, что Семён был сильно зол. Он только играл, куражился. И когда шибанул Ивана кулаком в грудь, сам удивился, как сокрушительно это вышло. Гармонь отскочила в сторону, словно брошенная ребёнком кукла, а Иван полетел в сугроб, раскинул руки и стал ловить ртом воздух. Зрачки его забегали, глаза расширились, пальцами он хватал пустоту, сучил ногами в луже, точно хотел убежать прямо в небо.

Семён и другие подбежали к убитому другу, лицо его быстро синело, он хрипел и задыхался.

– Да ты совсем осатанел, скотина?! – закричал на Семёна Сидор, бегая вокруг Ивана, не зная, что делать и с какого боку к нему подойти.

У парня шла пена изо рта, глаза его закрылись, веки дрожали. Он помирал.

Семён вертел головой, смотрел по сторонам, потом сел рядом с Иваном, взял его за руку.

– Да ты что, дорогой, – запричитал он. – Ты куда собрался? Давай-ка, милый, распахивай зенки. Давай, а?..

Семён разодрал на Иване рубаху, оголил ему грудь – на ней быстро, само собою рисовалось иссиня-чёрное пятно, словно неведомая страна на карте. Что-то в груди Ивана хлюпало и содрогалось.

Рванул Семён крест с груди и положил на синяк. Иван затих. Косма и Лев сняли шапки.

– Не бывать этому! Не бывать, – шептал Семён, сгребая пальцами мокрую грязь.

Прошла минута, и вдруг «мертвец» очнулся, резко сел и густо харкнул кровавой жижей. Глаза его распахнулись, он спешно как-то задышал, стал озираться по сторонам, потом зашёлся булькающим кашлем, скорчившись от боли.

Друзья осторожно подняли его, взяли под руки, медленно повели. Семён так и сидел в снегу, не в силах пошевелиться. Когда Ивана поднимали, крест с груди его упал в лужу. Сёма поднял его, обтёр, надел на себя, затем в сердцах пнул гармошку – она разлетелась на куски, проскулив что-то напоследок.

– Бог миловал… Дай-ка водку, – сказал он Косме, вскочил, сам выхватил у него бутыль и стал, прикрыв глаза, лакать из горлышка, проливая на себя.

У дома купчихи Вельяминовой друзья пристроились в хоровод и зашлись в пляске возле костра. Семён скакал, как умалишённый. Перед взором его, кроме раскрасневшихся лиц односельчан, проплывали какие-то хари – кто со свиным пятачком, кто с волчьими зубами, а иные вскидывали вверх медвежьи лапы и гоготали. Семён и сам дико хохотал и всё пил водку, икая и захлёбываясь. От пьяной этой вакханалии в небеса поднимался горячий пар.

Неподалёку мужики развлекались тем, что ломали руками доски. Семён вышел из хоровода, растолкал их, выбрал самую толстую деревяшку и с хохотом обрушил на неё ладонь – дерево переломилось, остальные на всякий случай отошли от безумца подальше. Не в силах держаться на ногах, он упал на колени, выронив бутыль – водка полилась в снег.

Вдруг Семён увидел перед глазами женскую ладонь – такую нежную, бледную, почти прозрачную. Он поднял голову. Сверху глядела вдова Катерина Коблова. Она смотрела на Семёна снисходительно, но без осуждения. Раньше он и не замечал, как она хороша. Взгляд её изливал притворную кротость, скрывавшую настоящее её желание.

– Напраздновался, вижу. Пошли-ка, отдохнёшь. Вон, мокрый весь, – ласково говорила вдова, кое-как поднимая пьяного бугая.

Он еле встал с земли, перед глазами мельтешило, расплывалось, и только печальное лицо Маланьи видел он чётко. Девушка стояла в стороне ото всех, не прыгала и не резвилась, лишь с горечью и ревностью смотрела на любимого, уходившего с другой.

Семён и сам не понял, как оказался у вдовы дома, как подставлял лицо своё под её поцелуи, как навалился обмякшим телом и овладел ею с такой силой и страстью, что затряслась посуда на столе да заплясали на полу чугунки.

…А ночью брёл он в темноте по селу, натыкаясь на заборы, скамейки и столбы, падал и вставал, пытаясь отогнать руками наваждение – ухмыляющееся лицо вдовы Кобловой сменялось светлым ликом Маланьи, превращаясь тут же в страшный образ хрипящего, плюющего кровью полумертвеца Ивана Харитонова.

Лишь к утру, весь мокрый, грязный, измятый, добрался Семён до дома, вошёл и, в чём был, завалился спать.

Глаза он разлепил далеко за полдень. Бати дома не было, братьев и сестёр тоже. Только родительница его, Соломония, хлопотала у печи.

Семён сел в кровати, с чувством тошнотворной гадливости оглядывая себя – грязного, скверного, смердящего перегаром.

Матушка, увидев, что сын проснулся, глянула на него с горькой укоризной, тихо сказав:

– Ничего я говорить тебе не буду. Живи, как знаешь. И Бог тебе судья. Что могли, мы с родителем твоим сделали – взрастили в труде, вере. А дальше… Дальше уж твоя голова, если она есть.

Семён украдкой взглянул на иконы. И так стыдно ему стало, что накрыл он голову подушкой и лежал без движения, пока не пришёл Иван Петрович.

Не дожидаясь вопросов от него, Семён начал первым:

– Пусти меня в Киево-Печёрскую лавру. Буду монахом жить. Тут мне погибель одна.

Батя скинул на пол дрова, присел к сыну. Он устало глянул на него, положил шершавую ладонь на его руку.

– Эх же, сынок… Лавра, говоришь?.. Вот тебе моё слово, – он выводил слова по-доброму, но твёрдо. – Сходи послужи, что ли, сначала, ума наберись. Потом глянешь, что и как на душе будет. А теперь ступай переоденься и харю свою помой.

Семён вышел на двор, несколько раз окатил себя ледяной водой и начал оживать, похмельный морок отступал. Потом он съел сразу пятнадцать варёных яиц – при своих росте и мускулах питался Семён обильно. Но в тот раз сила ему пользы не дала.

Иван Петрович собрался починить забор и отправил сына за пилой – он оставил её в саду. Сытый, вымытый и переодетый молодец повеселел, и теперь недавние слова про Киево-Печёрскую лавру казались ему поспешными, лукавыми, выдуманными полупьяным умом.

– Сейчас, бать, обожди, всё сделаем, – весело крикнул Семён и пошёл в сад.

Большие дороги в Шовском почти оттаяли, а вот плодовые деревья в придомовых садах всё ещё утопали в набухших сугробах.

Семён пошёл по батиным следам. Начинало темнеть. Когда он увидел пилу, воткнутую Иваном Петровичем меж двух суков вишни, сбоку послышались шаги, и кто-то сзади до искр в глазах огрел его по голове. Семён всё смотрел на пилу. Ему казалось, что она вдруг стала ездыкать меж сучьями туда и сюда сама, без помощи.

Всё вокруг закрутилось вихрем из снега, деревьев и серого неба, и Семён рухнул в сугроб, услыхав сзади:

– Привет от Харитонова, коего ты чуть не угробил. Теперь будешь знать, как ручонками размахивать.

После этих слов ударивший его быстро заскрипел по снегу куда-то в сторону – и скоро всё стихло.

Семён валялся в сугробе, не в силах двинуться с места. По всему телу пошёл вдруг с нарастанием жар, память снова подкинула танцующего в огне книгоношу. Он хотел шевельнуть рукой, но она не слушалась.

На снег рядом с ним вдруг сел жирный, почему-то чёрный снегирь, и зашептал в самое ухо:

– Христа никакого нет. И не было никогда, – и отдавались слова эти эхом, носилось оно по небу. – Не было никогда… не было никогда… не было никогда…

Парень сделал усилие, чтобы перевернуться, но вдруг понял, что тело его будто за километр от него валяется и он не властен над ним. Но как оставил попытки – снова оказался в себе. Он водил глазами, пытаясь рассмотреть птицу, но снегирь словно сквозь снег провалился.

Сверху нависали ветви яблони. Один сук вдруг отломился, упал в сугроб, ожил и пополз к Семёну. Он краем глаза видел это страшное движение. И вот по ноге его ползла уже не деревяшка, а жирная, ярко-зелёная змея. Семёна затрясло: он то выходил из тела, то входил в него снова, мерцая между жизнью и смертью.

– Сёма, ты где там? – услышал он вдалеке голос бати, но сам был абсолютно нем.

Змея уже ползла по груди его, он ощущал её вес и мерзкую пульсацию внутри гада. И тут рот его сам собою открылся, змея медленно заскользила внутрь. Ничего более отвратительного в жизни он не испытывал. Парень стал захлёбываться слюнями, рыгать и задыхаться, а холодное и скользкое нечто всё продвигалось внутри него – в глубину, прямо в естество, в душу ползло. Семён мысленно начал просить у Бога скорейшей смерти.

И тогда он услышал женский голос. Не было на земле звука, с которым его можно было сравнить. Ни самая прекрасная музыка, ни кроткое пение монахинь на клиросе, ни даже колыбельная любящей матери – ничто не могло встать вровень с этим надмирным, полным печали, но в то же время и торжества над всей земною суетой, голосом:

– Противно тебе, гадко? А представь, каково мне смотреть на то, как ты живёшь?

Семён не мог говорить, он почти уже умер, но сразу понял, кто беседовал с ним.

В нём тогда погибло всё, кроме одного. Потекла, зажурчала, заструилась в глубине его изуродованного жизнью ума молитва:

– Богородице, дево, радуйся! Благодатная Мария, Господь с тобой! Благословенна ты в женах…

Угасающим разумом Семён уловил, как подбежал к нему Иван Петрович, аккуратно перевернул и потащил по снегу, а из уст бати неслось горячее, вторившее умственной молитве сына:

– …и благословен плод чрева твоего, яко Спаса родила еси душ наших.

Семён утих, полетел в черноту. И пока батя волок его до дома, он, конечно, не видел горьких слёз его, не слышал голоса истерзанного печалью родителя:

– Ох же дела, сынок мой любимый. Что же делать мне с тобой. Одно горе. Одно горе-горькое вкруг тебя.

Семён очнулся ночью, голова нестерпимо болела, хотя и была заботливо перевязана. Засыпал, потрескивая, огонь в печи, все родные его спали. Только Иван Петрович сидел и с горечью смотрел на угли. Тяжело было Семёну глядеть на скорбное лицо его – тосковал-то он из-за него. Ведь не первый и не десятый раз такое – водка, драки, разбитая башка…

Парень смотрел в чёрный потолок, понимая, что жизнь его должна перемениться сейчас же, иначе – только смерть чёрная.

– Что мне делать, батя? Не могу я тут больше, – тихо сказал он, сглатывая слёзы.

Родитель дал ответ не сразу, он был мудрым человеком, всегда и всё взвешивал на точных внутренних весах.

– Я тебе давеча всё сказал, – наконец отозвался Иван Петрович. – Утром встанешь – на службу собирайся. За шесть годков мозги прочистишь. Эх, же! Эх, эх…

Примечания