- -
- 100%
- +
– Может ему и так хорошо… – пожала плечами Беатрис, делая глоток из кружки.
– В каком… смысле?
Но ответа на свой вопрос получить Луису было не суждено. Чуть не вывалившись из кресла, Беатрис подскочила на ноги. Отбросив в сторону табурет, на который она забросила ногу пока сидела в кресле, она всполошила всех людей в комнате. Кто-то даже схватился за оружие. Айзек вскочил на лапы, шарахнувшись в сторону, кончиком хвоста задев угли, полыхнувшие прямо ей в лицо, когда она упала на колени перед камином, окрасив камни перед собой не только той кровью, что она только что выпила из кружки, но и черными сгустками уже своей собственной… Краем уха Беатрис услышала нарастающий ропот со стороны, как застонало что-то внутри чудовищной глотки. Отняв руки от лица она поняла, что опалила кожу и та теперь свисает лохмотьями с ее пальцев.
– Боже всемилостивый, вы в порядке?! – Луис упал рядом с ней на колени, заглядывая ей в лицо. – Что произошло?
Но в ответ на его слова на камни лишь упали очередные кровавые капли. Плечи девушки вздрогнули, заставив пряди спутавшихся волос скатиться на лицо. Из груди раздался сдавленный стон. Она оскалилась сквозь боль, надеясь, что никто этого не увидит.
– Я не знаю, что делать… – прошептала она, зная, стоит ей повысить голос и слез ей уже не удержать, – Я не знаю, для чего вообще нахожусь здесь… Он так и не объяснил, зачем ему нужно в Лион… Так и не объяснил, зачем я ему там нужна… Я не знаю… почему вообще до сих пор жива… но я не могу просто так все оставить. Может быть я в очередной раз умру… но он должен будет жить. По крайней мере… от этого хоть кому-то будет польза.
– Вы хорошо себя чувствуете? Мы уже пробовали мясо, животное не было отравлено или больно, что с вами случилось?
– Я не знаю… – тяжело вздохнула Беатрис, отстраненно качая головой, – Возможно, Господь наказал меня за дерзость взывать к его милости со дна моего падения… и просто лишил меня возможности даже пить кровь, чтобы продлить мои страдания на земле. Говорят, первым делом он отнимает у заблудших Разум. Его я лишилась давно…
– Не уверен, что это так…
– Это уже не важно…
Она подняла руку, в которую тут же уткнулся мокрый горячий нос. Опираясь на подставленную ей шею, Беатрис поднялась на ноги, стараясь не поднимать головы, чтобы не понять по ошарашенным вздохам и ускорившемуся бегу сердец, насколько все плохо с кожей на ее лице. Закусывая губы, опираясь на Айзека, она двинулась к дверям прочь из комнаты. Остальные молча смотрели ей в след, многозначительно сжимая в руках рукояти своего оружия.
– Куда вы? Совсем скоро рассвет, вам нельзя сейчас на улицу!
Но ответом Луису было лишь бескомпромиссное рычание из глубокой звериной груди. Взмахнув хвостом, Айзек, или то, что от него осталось, одним своим видом дал ошарашенному мужчине понять, что не в его интересах сейчас выносить оценочные суждения поступкам его госпожи.
– Я хочу посмотреть ему в лицо… – пробормотала себе под нос Беатрис, выходя из комнаты, – Когда Он будет поднимать солнце из-за горизонта… Я хочу посмотреть ему в лицо.
Декабрь уже перевалил за свою половину… начинало стремительно холодать. Хрустальная свежесть предрассветного воздуха приятно проветривала застоявшиеся легкие, а обожженная кожа быстро занемела, притупив боль. На грани голодного обморока болевые ощущения усиливались, низводя тело на уровень почти человеческой чувствительности. Только вот на солнце она все равно сгорит. Пусть так… ее все равно успеют затащить в дом раньше, чем последние волосы догорят на ее голове. Но попытаться все равно стоило… Пятна перед глазами постепенно начинали рассеиваться, перед собой она различала мутные очертания дороги и предметов во дворе. Зверь похрапывал подле нее, не ускоряя шага, служа ей верной опорой, чувствуя ее слабость и волнение. В такие моменты хотелось только зарыться в эту меховую громаду… зарыться и забыть обо всем. Прокопаться через шерсть и плоть к горячему сердцу, докричаться до того, кто все еще должен был обитать там.
Неужели… он бросит ее так одну… Оставив на попечение зверинца, который сам же поклялся истребить. Будто в намек… что раз сама она зверь, то большего и не достойна.
Настороженное сопение слева дало понять, что небо светлеет. Дрогнули колени, пересохло во рту. Но она постаралась отринуть посторонние мысли. Осталась только иррациональная вера в неизвестный итог. Даже с новой силой накатившая тошнота не остановила ее решимости довести дело до конца. Предрассветные сумерки… как и перед самым закатом – это было время, когда соприкасались миры. Когда духи сквозь стелющуюся по земле дымку могут выходить в мир живых, а живые пересекать доселе недоступную им грань. Когда можно коснуться чего-то… что находится за пределами досягания органов чувств. Даже таких острых, как у нее… Сейчас, особенно сейчас, ей нужно было верить хоть во что-то кроме себя одной.
Кожей она почувствовала, как воздух нагрелся. Либо же это ее обожженная кожа так ощущала явление солнца. Постепенно жар нарастал, а глаза различали, как светлеет на горизонте небо. Зверь рядом с ней предостерегающе зарычал.
– Что будет, если я загляну за грань… – спросила у него Беатрис, ласково потрепав рукой встопорщенную шерсть на загривке, – Увижу ли я тебя… даже если это будет последним, что я увижу. Я хочу, чтобы ты вернулся ко мне. Я… – резкий порыв холодного ветра дунул в лицо, проясняя взор, заставляя забрать полную грудь воздуха, – ведь так люблю тебя.
Толчок в грудь повалил ее спиной на землю. Огромная тень закрыла собой небо, заставив ее сжаться от неожиданности. Он бы не напал на нее… нет… этого не может быть.
Она зарычала, когда первый луч солнца показался из-за кромки редких деревьев на горизонте. Руки дернулись в рефлекторном порыве закрыть лицо, но вместо этого она открыла глаза. Прямо напротив которых пыша жаром дыхания ей в лицо глубокой зеленью поросших ряской болот смотрел на нее Айзек. Глазами… в которых на ту минуту, что, не моргая она смотрела в них, она вновь… увидела желанный ею образ.
Глаза резало… невыносимо. Было больно от насыщаемого светом воздуха, скоро магия этого часа пропадет… стоит солнцу взойти и дымке развеяться по ветру, но она не желала разрывать этой хрупкой нити. Дрожащая рука поднялась к лицу, стерев из-под глаза зверя скопившуюся мутную влагу…
Запахло ладаном, окончательно расстроив ее чувства и вскружив голову.
– Только не это… – лишь успела хрипло простонать Беатрис, прежде чем вновь провалиться в бесчувственное ничто.
В тот самый чертов миг, когда ей показалось, что не все еще было потеряно… эта хрупкая нить свежего шелка ускользнула из ее рук, оставляя ей на откуп лишь жалобный в своем бессилии стон любимого ею существа.
Прошли несколько дней. Даже несмотря на благополучное разрешение этих сумасшедших событий, было отступившая на время тревога снова сковала разум, заставляя пальцы непроизвольно подрагивать мелкой дрожью. И смотрели на нее солдаты еще более настороженно, чем раньше. Ведь раньше она пусть и была похожа на вполне себе фактический труп, но хотя бы труп, подававший признаки жизни. А сейчас… она не могла разглядеть своего отражения, но знала, что в достаточной мере отражает свое внутреннее состояние – полную опустошенность.
Не в силах найти себе места, отчаявшись сидеть взаперти, Беатрис вернулась к затухающему в темноте большой залы камину, где все еще чернели пятна крови и торчали выдранные гвоздями с боков Айзека в спешке клочки черной шерсти. Там все еще витал запах Зверя… искрилось пеплом его дыхание. Сквозил из многочисленных щелей холодный зимний ветер, подчеркивая обезличенность и нарочитую отстраненность в каждом предмете, забытом здесь на века. Чтобы служить пристанищем лишь таким изгоям, как она. Облизнув пересохшие губы, девушка опустилась на колени перед запекшейся лужей, все еще ярко пахнущей, задумчиво вглядываясь в игру бликов на жирной пленке. Что-то поменялось внутри нее, но она не могла осознать что. Да, это была не живая кровь, но слитая с живого животного. Вполне подходящая, если срок был соблюден. Что же тогда произошло? Неясно… Айзек еще не кормил ее, трудно было делать какие-то выводы. В ее состоянии вообще было бы опрометчиво делать хоть какие-то выводы. И что же она наделала…
– Что со мной происходит?.. – опустошенно произнесла Беатрис, будто обращаясь к тлеющим углям и алеющей золе, лишь покалыванием мурашек по спине ощущая чужое присутствие, – Я сама себя не узнаю… Вроде все сделала правильно, по совести, не могла иначе, но чувство… будто я выгораю изнутри от невыносимого чувства вины и осуждения. Будто беру что-то чужое без разрешения. Я была ведьмой! – стукнула она кулаком по полу, лишь подняв облачко пыли, – Я овладела знаниями, позволившими мне получить статус хозяйки своей земли, я знаю, какие инструменты использовать, чтобы добиться желаемого, знаю противодействие к почти любому действию, все это просто, просто как деревянный кубик… Меня не слушал никто, меня перестал слышать ты, мне пришлось орать в небеса, чтобы меня услышал хоть кто-то! – повысила она голос, крепко зажмурив глаза, – Так вышло, что мое нынешнее состояние не позволяет мне без вреда для собственной шкуры делать то, что при жизни я делала с легкостью, но разве это значит, что я больше не могу этого вообще? Нет… для тебя я способна на многое, если не на все, Айзек… Ибо только благодаря тебе у меня теперь и есть эта возможность… жить дальше и менять свою жизнь. Но куда она меняется теперь?
Она сжала пальцы, с силой высекая щепки из деревянного пола, проводя глубокие бороздки в прогнивших от времени досках. Вновь ее скручивала изнутри засасывающая пустотой судорога, а она сопротивлялась из последних сил. Да… он снова был рядом, рядом и все другие, они не будут одни на этом Пути, ведущем в никуда, но… что-то подсказывало ей, что на той тропе, куда она свернула, чтобы спасти жизнь любимому мужчине, она абсолютно одинока. И эта тропа кошмарных видений еще только начинается, чтобы преподать ей еще не один урок, прежде чем она усвоит мораль того, что совершила. И ради чего?..
– Зря я не убила его… – вдруг прошептала девушка, вновь открыв глаза, блеснувшие кровью, – Зря не убила тогда… зачем-то пощадила, хотела дать шанс. Что же я наделала… надо было добить. Выпить досуха, развешать внутренности по камере, а затем взорвать там все к чертовой матери… это проклятое место не должно было существовать… – как в бреду шевеля бледными губами, Беатрис чуть повернула голову в его сторону, – Он не только хотел снова запереть меня… он и тебя заставил пройти через этот ужас снова. Заставил нас пройти через этот кошмар. Зализывает раны и строит козни, пока мы с тобой просто пытаемся выжить!.. – она вновь отвернулась к огню, неосознанно теребя пальцами клочок бурой шерсти, застрявший меж досок, – Ничего… его время еще придет… совсем скоро. Я… исправлю свою оплошность. Заглажу вину… и все будет хорошо. Я исправлюсь, Айзек. Надеюсь, ты сможешь меня простить…
Слепой жар поселился в голове, опутывая мысли пористыми, гнилостными щупальцами, источающими яд. Внезапная вспышка ярости, подогретая долго томимым отчаянием и жгучим чувством вины. Оскорбленное чувство справедливости, брошенное в благодатную почву в момент духовного кризиса, удобряемое возможностью неминуемой кары…
Айзек довольно долго стоял, скрытый тенями, он несколько раз хотел броситься вперед к сидящей на полу у камина Беатрис, слушая как она бормочет себе под нос слова проклятий, хотел прервать этот поток ищущей добычу боли, но четко осознавал, что должен выслушать до конца, понять, что происходит с ней, с ними… Наконец, не выдержал. В очередной раз принимать то, как она говорит о том, что виновата перед ним было просто невыносимо. Широкими шагами он пересек комнату, словно вихрь, остановился перед ней, упавшей на колени, сломленной в очередной раз, потерявшей веру в незыблемость их чувств и от того бесконечно уязвимой.
– Вставай. Встань, Беатрис!
Он мягко подхватил ее локоть, утягивая девушку вверх, и та, выпрямившись, оказалась очень близко, почти вплотную, и тут же почувствовала тяжелое дыхание на своих щеках и шее. Смятенное лицо ее, от смущения, от вспышек голодного пламени, вырывающегося из камина, в этот момент было особенно прекрасно.
– Не говори так. И… не смей стоять передо мной так. Это только моя прерогатива, только моя милость – возможность быть у твоих ног. Я запрещаю тебе вставать на колени перед кем-либо, кроме Господа. Другого невозможно представить. Слышишь? Я прошу тебя…
Его руки мягко обвили ее спину и плечи, давая почувствовать их тяжесть и силу. Смяли вместе с ними не только плоть, но и непрошеный протест, саму возможность возражений. Это был тот плен, который подкупает сильней всего, в котором хочется остаться навечно, признавая себя частью общего, светлого чувства – томительного счастья. Мужчина мягко прижал девушку к себе, запуская ладони в зыбкую тьму ее волос.
– Скорей всего, этому нет ответа, но… я знаю точно, пройдя какой-то рубеж, каждый человек ищет в себе силы измениться. Будь то жизнь или смерть, крещение, потеря и обжигающая ненависть, мы все пытаемся влиться в этот поток, измениться и изменить мир вокруг себя. В каждое сокрушительное падение мы призываем высшие силы, чтобы просить, чтобы проклясть их, и это правильно… Но есть то, что этому неподвластно. «Любовь не ищет своего, не мыслит зла», тебе нет нужды оправдываться перед ее лицом, перед моим лицом. Ты знаешь… я просто живу одним лишь твоим именем. Неважно, как бьется твое сердце. Быстро или медленно. Бьется ли оно вообще. Неважно, кем ты была или станешь, важно то, что сейчас, в эту минуту, Господь дает нам шанс быть рядом, быть вместе, просто держаться за руки…
Он ласково обхватил ее ладони, переплел пальцы и словно хрупкую, немыслимую ценность поднес их к своим губам. Робко целуя тонкие перста, Айзек точно превозносил их обладательницу, отдаваясь тихому прибою, накатывающему соленую от слез нежность. Он прижимал ее ладони к своему лицу, словно не веря своему счастью, закрывал глаза и отдавался ощущениям от доверчивых, чуть дрожащих касаний. Сквозь эту преграду он тихо шептал:
– Всегда помни, что есть тот, кто готов разделить твою боль. Нет… забрать ее себе. Ты больше не одинока и никогда не будешь одинока, и если же нам суждено рухнуть к подножию Престола, то только… вдвоем.
– Ты… ты не понимаешь… – глухо произнесла девушка, будто через силу преодолевая сопротивление собственных рук высвобождаясь из объятий, обходя его стороной и выходя во двор, где трепал ее волосы легкий ветер, – Как ты можешь быть столь милостив ко мне, когда я только и делаю, что рушу все, что бы ты не создал нечеловеческим трудом. И то, что произошло двадцать лет назад – было только началом. Меня заковали в цепи, заперли под землей, чтобы лишить меня возможности дальше творить зло, но ты милостью своей дал мне шанс, использовать который я не в силах из-за своей врожденной ущербности… рушить все, к чему прикасаюсь. Я подвергла опасности твою жизнь… твою душу, жизни и души всех, кто сейчас с нами, в угоду минутной слабости. Но, как и ты… я ошиблась. Дала шанс тому, кто неспособен им воспользоваться. Цена за мою ошибку оказалась слишком высока. И я не могу позволить тебе… взять на себя ответственность за глупости, что совершаю я. Платить по этому счету – только моя обязанность. Кровью смыть позор… огнем очистить поле, на котором проклюнулись ядовитые всходы. То, что сотворил с моей кровью этот ублюдок – недопустимо, неприемлемо, невыносимо. Я с корнем вырву у Антонио Летто все, что он силой цедил с меня годами. А если же у меня не выйдет – видно таков мой удел – ждать конца времен в серебряных цепях. Тебе достаточно своей боли… чтобы еще брать и мою. Почти два века я каждый день коплю ее в себе. Уверен ли ты, что так этого хочешь?..
Воспринимая отдыхающий во дворе отряд виконта словно массовку, она выдернула из ножен одного из рыцарей меч, одноручный клинок, блеснувший медью в свете последних лучей заката, что со свистом начищенной до блеска стали прошил холодный воздух. Пустышка, не чета ее собственному мечу, но пусть это и не был Карающий, в ее руках даже зубочистка была способна разить насмерть. Погибель несет не сталь, а руки, что ей владеют. Пусть и бывают одержимые мечи… они всегда по доброй воле попадают в руки своих хозяев.
– Меня учили, что опускать руки – позор. Не выполнять обещания – позор. Не отдавать долгов… позор. – шипящим дыханием вырывались из окровавленных губ эти слова.
Он не двигался с места, а по спине табуном носились и били током мурашки вперемешку с холодным потом. Это был не ее голос… то сама погибель нашептывала ему за спиной.
– Я… люблю тебя, Айзек. – выдавила она из себя и колким толчком между лопаток он почувствовал, как дрогнула в ее руке сталь, – Люблю так сильно, что не могу иначе. И если… мои чувства взаимны, что было бы непозволительной роскошью для меня теперь… подобно Орфею, ты не обернешься назад. Иначе этот Аид заберет меня обратно в свое подземелье с рекой из мертвецов… теперь уже навсегда.
Окрики солдат вырвали его из ступора вместе со звоном стали, упавшей на мелкие острые камушки, что устилали собой двор. Еще несколько секунд он стоял недвижимо, будто переваривая сказанные ему слова, но… когда все же нашел в себе силы обернуться, то не увидел ничего. Лишь брошенный на землю меч и клочки черного тумана, разносимые холодным ветром по воздуху вперемешку с изморозью.
– И я тебя люблю…
Айзек еще долго стоял после исчезновения Беатрис, размышляя, но в конце концов так и не опустил плечи. Все это было похоже на действо дешевого театра. Вот только режиссёр, находящийся среди зрителей, кажется, недостаточно хорошо просчитал того, кого можно было бы назвать главным злодеем. Рыцарь глубоко вдохнул воздух, а затем, подхватив выгнутый дугой обломок металлической балки, оставшийся еще со времени его разминки во дворе, двинулся в сторону конюшен. Его стальные нервы медленно, но верно разматывались, а шар абсолютного спокойствия безнадежно катился в пропасть. По всей видимости недолго осталось до того времени, когда ублюдки, посмевшие сотворить это с его женщиной, будут стоя на коленях умолять заменить раскаленную кочергу на милостивое домашнее аутодафе. Недолго.
Уж он постарается.
Незадолго до этого…
Филипп плохо помнил, как сумел закончить ритуал. С самого начала действа его силы тонким ручейком истекали прочь, напитывая посредников мощью и подкупая эту непостоянную особу – искусницу, колдовскую силу. Последние минуты вообще слились для него в пропитанную наведенными чувствами бесконечность. Он хорошо это запомнил. Разделяя свои и чужие эмоции, он страдал от оглушительной, раздирающей голову боли, пока, наконец, не начала работать защита. Чувства обострились и словно вслушиваясь в них в интимной обстановке, из отравленного семени зарождалось самоосуждение, уныние, жалость к себе и гордыня – магический танец порочащих душу фурий для той, что не сможет перед ними устоять, стоит лишь показать на их первопричину осуждающим перстом.
– Пожалуй, это идеальный коктейль для дамы, что скажешь?.. Такой изысканной и искушающей, что впору заколоть как бабочку и любоваться вечно! Ну же, друг мой Антонио, не будь таким угрюмым, момент нашего триумфа близок! И ты так кстати приложишь к этому руку…
Но мужчина, что точно мраморная статуя, будто из числа тех, что хороводами толпились на карнизах Луврского дворца, стоял чуть поодаль, внимательно наблюдая за его «работой». Сложив руки в замок за спиной, направив в нагромождение переливающихся реторт пристальный взгляд пронзительных серых глаз, вполне возможно, что размышлял он о том, как время меняет людей. Как правящие этим миром силы, найдя ядро греха, искусно вертят податливой плотью, чтобы сотворить из нее нечто, совершенно противное истинному, первоначальному плану ее создателя. Впрочем… не так уж все и изменилось. Он по прежнему обречен на сизифов труд в несении божьей воли в души падших, ступая по битому стеклу чаяний и надежд, этот мальчишка перед ним – призван гнаться за опасной мудростью и безбожными авантюрами, пытаясь превзойти тех, кто сильнее него путями более окольными, чем честный труд. Друг позади него… был обречен вечность гнаться за призраками прошлого, творя големов давно ушедших дней из золы, что осталась от им же разожженных костров, пусть рука, что подавала факел, и принадлежала другому. Пожалуй, да… люди все-таки не меняются. Меняются только масштабы их желаний и разрушительность последствий.
Летто часто задумывался о том, что же его раз за разом останавливало на самом рубеже грехопадения. Исключительная вера, инстинкт самосохранения, преданность близким людям? Сложно сказать. Сложно даже подумать. По крайне мере, Антонио старался именно не думать. Усилием воли. За его спиной уже давно мельтешили пепельные крылья, но чаша весов отнюдь не достигла крайней точки, продолжая качаться из стороны в сторону, словно его метания были кому-то нужны. Да какой там «словно», конечно, были нужны. Несмотря на свои поистине дьявольские познания, инквизитор никогда не совершал магические ритуалы, никогда не вредил человеческой душе, его руки были замараны иным. И это не мешало ему с интересом следить за уверенным действом творящегося колдовства, что должно было помочь ему совершить очередной шаг на пути к цели. Зачем он пробрался в самое сердце этой обители зла, именуемой Лувром, спросите вы? По какой причине раз за разом наступал на собственную совесть, готовясь после оттирать обувь от дерьма. Увы, порой приходилось идти и на подобные жертвы, ведь… cum lupis vivere sicut lupus ululatus3. Эту простую истину, скручивая сердце, ему годами диктовала собственная кровь, что, замешанная на крови его невольной госпожи, парой капель влилась в таинственное варево, бурлившее в ретортах.
Филипп все сделал правильно, без малейшего промедления сплетая линии узоров, раскладывая ритуальные предметы. Впрочем, было видно некоторое смятение, словно опасаясь сделать что-то не так, юноша то и дело оборачивался, ловя прищуренный взгляд инквизитора.
– Как тебе моя работа, Антонио? Что скажешь, мне будет интересно узнать твое критическое мнение. – Филипп отвлекся от колб, поднося к лицу сушеные листья какого-то цветка.
– Вполне. Поздравляю, теперь совершенно точно тебя можно четырежды сжечь на костре, дважды четвертовать и, как бонус – посадить на кол.
Улыбка на лице Филиппа медленно угасала, перетекая в маску замешательства.
– Это как-то сурово. Неужели ничего нельзя было бы сделать?
– Ну, если б твое дело попало ко мне, то, пожалуй, можно было бы кое-что сделать.
– Фух… Антонио, я всегда знал, что ты великодушен к друзьям.
– Исключительно для тебя я бы поменял местами кол и костер. Лишние минуты жизни, пусть и с бревном в заднице, воистину бесценны.
Следующие полчаса тишину нарушал только лишь напряженный скрип мела.
Давно не бывавшая среди людей с тех пор как их небольшой отряд отплыл из Фигераса, что было, кажется, уже половину месяца назад, ей было странно вновь оказаться в большом городе. Одной. Одно то, что город был не проходным, начало подсказывать ей, что, возможно, шляться по степям в поисках предателя ей придется не так долго, как она планировала. Путеводная звезда, что, подогреваемая узами крови горела в ее груди, вела ее на север и подсказывала, что… она на верном пути. Город только просыпался, как водится, раньше всех начинали суетиться те, к кому всевышний был немилостив вне зависимости от того, в какое время суток они поднимались, потому, чем раньше начнешь добывать себе средства к выживанию в новом дне – тем лучше. Впрочем, вся эта возня по вонючим подворотням не взывала в ее воспоминаниях ничего, кроме горькой ностальгии. Воры, бездомные и бандиты – отбросы общества, от которых она вычистила пару городов по пути к своей цели, едва выбравшись под лунный свет из-под пещер под Штайнхаллем в свою первую ночь после того как остановилось ее сердце. Будто ей что-то еще оставалось. Виктор говорил, что выбор жертвы в первую пору определяет тот духовный путь, на который вступаешь в своей жизни под луной. Врачеватель социума, несущий спокойный сон честным жителям или же обычный, банальный убийца, ничем не лучше допиваемого им бандита в том же вонючем углу… До сей поры ее такие вопросы не беспокоили, вот и сейчас Беатрис отбросила их прочь, незримой тенью скользя по улицам, пользуясь тем, что, укрытая сенью городских построек, выиграет себе время. Впрочем… удача улыбнулась ей чуть раньше, чем она предполагала. И слыша неподалеку мерный шаг патруля, возвращающегося с ночного дежурства, девушка проскользнула в приоткрытую для проветривания дверь какой-то лавки.