Стоящие свыше. Часть II. Усомнившиеся в абсолюте
- -
- 100%
- +
Мальчика надо изолировать, и как можно скорее. Профессор Важан – не самая главная фигура в этой игре. Он живет на свете шестьдесят девять лет и минимум пятьдесят пять из них мутит воду. Пусть мутит ее дальше, это не прорвет границы миров, не разрушит свода и не лишит этот мир света солнечных камней. Неужели именно поэтому в ответе тригинтумвирата содержался прозрачный намек на то, что Важана трогать не следует? Временами Инда жалел, что стоит только на второй ступени посвящения, – он был любопытен, а на этом прозрачном намеке будто стоял гриф децемвирата: «Только для первой ступени посвящения».
Мальчик должен быть изолирован немедленно. И оборудовать лабораторию для этого необязательно – можно договориться с Приором и воспользоваться какой-нибудь метеостанцией. Чтобы превратить догадки и смутные ощущения в факт, довольно одного мрачуна-эксперта и энергии Внерубежья.
Инда искал аргументы и не находил, а ему хотелось быть последовательным. Он не привык лгать своим, и если уж идти на такое, это должна быть безупречная ложь. Если бы он не настаивал на отсрочке до осени так убедительно!
Приор встретил его удивленно:
– Инда, что-то произошло? На тебе лица нет.
В апартаментах Приора сидел еще и мозговед Длана Вотан (третья ступень посвящения – отметил про себя Инда, но, подумав, на конфиденциальности разговора настаивать не стал).
– Я просто неважно себя чувствую – наверное, немного простыл. Акклиматизация.
– Брось, ты здесь уже две недели, какая акклиматизация…
– Вряд ли это чувство вины. Знаешь, я был неправ. Нет смысла ждать конца лета. Надо изолировать Йоку Йелена как можно раньше.
– Я, возможно, разделю твою точку зрения. Более того, я изначально считал, что ждать осени бессмысленно. Но почему вдруг передумал ты? Твои аргументы показались мне весомыми.
– Я вдруг понял, что обольщаюсь. Я верил в свое обаяние, а мальчишку тем временем обрабатывал Важан. И я представил на минуту, что профессор перетащил парня на свою сторону. Согласись, это стало бы непростительной ошибкой: тогда вместо уютной лаборатории нам потребуется тюрьма с крепкими запорами. А действие по принуждению всегда менее эффективно, чем добровольное.
Приор поднялся и прошел по кабинету.
– Инда, ты не договариваешь чего-то. Но я не стану тянуть из тебя информацию клещами. Спрошу только: как ты объяснишься с его родителями? Он усыновлен по всем правилам и юридически ничем не отличается от родного сына судьи Йелена. Ты собирался прикрываться переводом в другую школу. Чем ты прикроешься теперь?
– Пока не знаю. Придумаю.
– Насчет принуждения… – словно нехотя вступил в разговор Вотан. – Это не совсем так… Есть люди, которым для достижения максимальных результатов необходимо одобрение, но многие достигают большего, если задето их самолюбие, если ими движет злость или даже ненависть.
– А ты, несомненно, уже знаешь, к какому типу людей отнести Йоку Йелена? – натянуто улыбнулся Инда.
Но мозговед словно ждал этого вопроса:
– Я познакомился с личным делом Йелена: его влечет противостояние, ему нужна победа в трудной борьбе, легкие победы его не интересуют. Еще хочу заметить, что учителя заблуждаются, принимая его за обычного верховода, он не верховод – он одиночка, вокруг него нет компании прихлебателей, как это обычно бывает в коллективе мальчиков. Именно поэтому его лидерство так трудно оспорить – он вроде бы на него не претендует. Кстати, вряд ли Йелена эмоционально заденут такие понятия, как «общее дело», – он индивидуалист, его занимает только его собственное «дело», собственная борьба и собственные победы. Его надо подстегивать, а не увещевать.
– И что ты предлагаешь? Позволить ему стать врагом чудотворов на основании его индивидуализма и лидерских качеств? – Инда смерил Вотана взглядом.
– Я считаю, что профессор Важан может стать для Йелена хорошим наставником.
Инда сперва опешил и, чтобы не выдать удивления, переспросил:
– Его личное дело ты тоже изучил?
– Разумеется. Важан – педагог, каких мало. К тому же он мрачун и имеет опыт обучения молодых мрачунов.
– Нет, нет, Длана… – вдруг опомнился Приор. – Это совершенно исключено.
Вотан не стал препираться.
– В таком случае лучшим местом для Йелена станет Брезенская колония, а не уютная лаборатория с толпой добреньких наставников, которым он немедленно сядет на голову. И ты, Инда, это понимаешь не хуже меня, только почему-то не хочешь признать.
Инда поморщился: в чем-то Вотан был несомненно прав. Хотя бы в том, что Инде очень хотелось выполнить данное Ясне обещание, а не упрятать мальчишку за колючую проволоку.
– Давай не будем забывать, что гипотетически он может прорвать границу миров, а наша задача удержать его от этого.
– Чтобы прорвать границу миров, Йелену потребуются годы ежедневных упражнений и наставник, способный раскрыть его потенциал. И только в том случае, если гипотеза подтвердится.
– Тогда давай начнем с проверки гипотезы, – Инда недовольно сжал губы, – а не с Брезенской колонии. Ты можешь что-нибудь предложить? Кроме профессора Важана, конечно…
– Разумеется. Я бы не ввязался в дискуссию, не имея предложений. Определить потенциал мальчишки лучше всего сможет профессор Мечен, у него большой опыт работы с подростками.
Приор еле заметно улыбнулся и в ответ на вопросительный взгляд Инды пояснил:
– По иронии судьбы, профессор Мечен – директор Брезенской колонии. Но это в самом деле один из лучших экспертов в вопросах определения энергетического потенциала подростка. Он у нас на хорошем счету.
– Мне казалось, Брезенской колонии требуются не профессора, а надсмотрщики, – поморщился Инда.
– Мечен преподает в Брезенском лицее и числится профессором закрытого Брезенского университета, так что и опыт наставника у него есть. Лучше расскажи, как идет твое расследование относительно происхождения Йелена.
– Медленно. Я бы сказал, почти никак. Я пока не нашел женщины детородного возраста, умершей в день появления мальчика на свет. Из десяти тысяч женщин, умерших в эти дни, все либо слишком старые, либо слишком молодые, либо не могли быть беременны, либо находились слишком далеко отсюда.
– А ты не пробовал предположить, что его мать осталась жива? Забеременела малолетняя селянка от своего дружка да и вытравила плод раньше времени, не ожидая, что он выживет.
– Старуха говорила, что рассекла чрево его матери.
– Старуха была чокнутой. Она много чего говорила, не надо же всему верить, – улыбнулся Приор.
– Я сомневаюсь, что его матерью была малолетняя селянка. Селянки не способны рождать гомункулов с неограниченной емкостью, это плод герметичной антропософии, а не случайной связи, – поддержал Инду Вотан.
– А чем занимается Йера Йелен? – спросил Приор.
– Почти тем же, чем и я. Ищет мрачунью, которая могла бы родить Врага. Но ему трудней, он не знает даты его рождения. Изучает Откровение. Создал экспертный совет из историков, этнографов и физиологов.
– Физиологов?
– Конечно. Он же работает на публику, ему надо убедительно доказать обывателям, что росомаха не может родить мальчика.
– Подкинь ему книгу, которую мы конфисковали у мрачуна. С медицинским атласом.
– Хорошая мысль. Но, боюсь, книга введет его в заблуждение, – усмехнулся Инда, представив себе лицо судьи при виде этого трактата.
– Ничего страшного. Или ты полагаешь, истина ему не нужна?
– Йера Йелен – честный человек. Или очень хочет быть честным. Он не позволит себе отбрасывать факты, которые ему не по вкусу. Но… Йера Йелен не способен предположить невозможное.
* * *
Йера Йелен чувствовал, что перед ним непосильная задача. Логика бессмысленна без фактов. А фактами владеют мрачуны и чудотворы. И если чудотворы готовы поделиться некоторыми знаниями, то мрачуны не сделают этого точно. Искать Врага (если Враг существует) надо не историкам, а ученым в области теоретического мистицизма – герметичной науки, недоступной простым смертным. А еще лучше – запрещенного оккультизма.
Он, конечно, послал Приору Тайничной башни официальный запрос о помощи Думской комиссии, но в ответ получал пока расплывчатые сведения.
В субботу в коридорах Думы было тихо. Йера бегло просмотрел – в который раз – материалы, собранные комиссией, и зацепился взглядом за короткую записку одного из историков, на которую до этого не обращал внимания. Всего на трех машинописных листах ученый излагал итоги лингвистического анализа двух основных частей Откровения. Вывод был подчеркнут красными чернилами: эти части написаны разными людьми. Конечно, это не многое меняло, и выводы из этого можно было делать самые различные, но Йера отметил в блокноте: провести дополнительную экспертизу и определить, не различается ли существенно и время написания обеих частей. Если доказать, что не Танграус написал последнюю часть Откровения, то будет легче убедить обывателей в том, что это провокация, доверять которой не следует.
К обеду он спустился в буфет, заказать кофе, и был весьма удивлен, столкнувшись там с Индой Хладаном.
– А я к тебе, – улыбнулся чудотвор. – Не сумел найти твоего кабинета, представляешь? И вот сижу тут, жду, когда ты проголодаешься.
– Тебе надо было спросить в справочном. – Йера испытал неловкость: он совсем не хотел заставлять кого-то ждать.
– Справочное сегодня работает до полудня, я опоздал всего на полчаса. А буфетчица вспомнить не смогла.
Йера заказал в кабинет кофе и пирожные, они поднялись наверх и расположились на диване.
– Как дела у комиссии? – равнодушно спросил Инда, и Йера решил было, что он делает это только из вежливости.
– Ты же знаешь, у меня нет фактов. Нелепые пророчества и предположения. Возможно, удастся доказать, что вторую часть Откровения писал не Танграус.
– Я привез тебе одну любопытную книгу. Неофициально. И еще менее официально хочу показать один документ. Книгу можно будет приложить к материалам дела, если потребуется, но о документе я бы предпочел широкой публике не сообщать. Посмотри, когда будет время.
– Спасибо.
– У меня есть к тебе предложение. Я хочу завтра нанести неофициальный дружественный визит профессору Важану – известному знатоку Откровения. Возможно, лучшему эксперту во всем Обитаемом мире. А?
– Захочет ли он говорить честно? И не введет ли комиссию в заблуждение?
– Конечно не захочет! И конечно введет. Но кое-что он скажет, и из его слов мы будем делать выводы. Кстати: он, наверное, не станет отрицать, что эксперт не только в этом вопросе, но и в некоторых областях оккультизма. Это смешно отрицать.
– Оккультизм запрещен законодательно.
– Но мы же прибудем с неофициальным визитом. Если мы захотим воспользоваться информацией против него, он будет все отрицать и мы окажемся в дураках. Уверяю, профессор Важан не ребенок, он знает, когда и что можно говорить. Я заранее составлю список вопросов, и тебе рекомендую сделать то же самое. И не бойся, можешь задавать любые вопросы, ты его не смутишь. На те, что ему не понравятся, он просто не ответит.
– Я попробую. Хотя не верю, что из этого что-нибудь получится.
– А я верю. Важан будет лгать. И по тому, как он будет это делать, можно многое понять. Единственное, мне бы не хотелось предупреждать его заранее. Он, как правило, неприлично поздно встает. Предлагаю явиться часикам к десяти утра и застать его тепленьким. Придется немного подождать у ворот, но зато у него не будет времени подготовиться.
9 января 78 года до н.э.с. Исподний мир
На улице Зимич снова встретил «проповедников» в лохмотьях: на этот раз за ними бежала толпа – в основном женщины и детишки. Проповедники во главе с Надзирающими направлялись на Дворцовую площадь, и Зимич уже хотел взглянуть, будут ли они оживлять покойников, но неожиданно нос к носу столкнулся со своим однокашником. Они не очень-то дружили в университете: тот был слишком чопорным и усердным в учебе, вина не пил, за девками не бегал и боялся кулаков. И теперь был одет в какой-то невообразимый неудобный плащ, смешную шапочку и держал под мышкой стопку книг.
– Борча? – несмотря ни на что, Зимич обрадовался встрече. Может, потому что был пьян, а может, просто хотел встретить хоть кого-нибудь из старых знакомых.
– Я очень рад тебя видеть, Зимич. – Однокашник улыбнулся. Панибратское обращение по отчеству из его серьезных уст выглядело смешно. Шутить Борча не умел. – Я надеюсь, твои дела идут хорошо?
– Дела идут. А ты как живешь? Наверное, уже магистр?
– Я живу не очень хорошо, конечно. Но да, конечно, уже магистр. Я, наверное, тебя задерживаю?
– Вовсе нет. Я собирался поглядеть, как Надзирающие станут оживлять покойника, но это подождет.
– Оживлять покойника? – Борча выкатил глаза. – Но ты же понимаешь, что этого не может сделать ни один человек, даже Надзирающий? Если хочешь, я объясню тебе, почему это так, но мне казалось, ты и сам должен понимать…
– Борча, не будь занудой, а? Я отлично понимаю, что это невозможно. Мне хотелось посмотреть на то, как Надзирающие обманывают народ. Ну и поглумиться над ними, если получится…
– Поглумиться? – Однокашник задумался. – Я думаю, этого делать не стоит.
– Почему? Тебе нравятся Надзирающие?
– Ни в коем случае. Надзирающие – шарлатаны, обманщики. Их рассказы о конце света не могут соответствовать действительности. Но их охраняет Консистория и гвардия Храма, на их стороне закон, и шутить над собой они не позволят. По существующему ныне предписанию Консистории за оскорбление Надзирающего тебя могут подвергнуть публичному бичеванию, а если ты под пыткой признаешься в чем-нибудь еще, то и смертной казни. Я думаю, тебе не нужно глумиться над Надзирающими. И хотя я помню тебя как человека отважного и благородного, я все равно буду настаивать на своей точке зрения.
– Уф, Борча… Как длинно. Ты мог бы стать хорошим профессором – на твои лекции студенты приходили бы спать. Пойдем, я угощу тебя пивом. Если ты не торопишься, конечно. Я приехал еще вчера, а до сих пор толком не понимаю, что тут происходит.
Как ни странно, Борча очень хорошо разобрался в сложившейся ситуации, чего Зимич никак от него не ожидал. За многословием и непониманием очевидного все же имелся незаурядный ум, даже излишне незаурядный.
– В общем-то, их планы должны быть понятны даже ребенку. – Борча разгуливал по махонькой комнатке Зимича, словно на лекции перед кафедрой. – Но почему-то никто не желает в это вникать.
От пива он отказался, да и Зимичу следовало немного протрезветь.
– И какие у них планы, по-твоему?
– Конечно, власть.
– Но кто дал им право писать законы, судить, создавать Гвардию? Что, во дворце никто не видит в них угрозы?
Борча остановился и поднял глаза к потолку.
– А ведь и правда… Пожалуй, я тоже попал в плен некоторых расхожих заблуждений… Но если Государь им не мешает, это значит… это значит – он им помогает. Зачем?
– Потому что их цель – не власть, Борча.
Зимич, сидевший на кровати, привалился спиной к стене и закинул руки за голову.
– Но что же тогда? Деньги? Храм и так довольно богат.
– Денег не бывает много. Однако, я думаю, им нужны не деньги. Я не знаю, что им нужно, и поэтому… Если бы я знал, все было бы проще. Послушай меня, только спокойно. Я видел чудотвора. Даже двух. Наверное.
Борча, в отличие от давешних профессоров, не смотрел на него с жалостью. Наоборот, принял слова Зимича за чистую монету: видно, не мог и предположить, что человек способен что-то выдумать, а не передать другому набор предпосылок для последующих выводов.
– Тогда попробуем от целей Надзирающих перейти к целям чудотворов. Предположим, они на самом деле злые духи того мира, в котором бывают колдуны.
– Погоди. Это лишь мое предположение. Я этого не утверждаю.
– Значит, построим наше рассуждение на предположении, – пожал плечами Борча.
Они проговорили до темноты, но ни к чему определенному так и не пришли. Зато условились встретиться на следующее утро в университетской библиотеке.
Зимич доедал ужин (на этот раз кулебяку с рыбой), когда услышал шум в пивной – топот сапог, голоса и крики хозяйки:
– А я говорю, у меня в пивной никаких преступников быть не может! У меня тут студенты! Хулиганы – да, но не преступники! Не враги и не заблужденцы! Идите лучше подобру-поздорову. И вина у меня нет, только пиво. Вино я для себя держу. Не трактир и не кабак – у меня пивная здесь!
Зимич вышел из комнаты и заглянул с лестницы вниз: он нисколько не сомневался, что в пивную заявилась гвардия Храма.
– С дороги, старая дура, – гвардеец в шапке с белой кокардой оттолкнул хозяйку от двери на лестницу. – Возиться неохота, а то б давно забрали как заблужденку.
Зимич не видел его лица, но силуэт показался знакомым. Когда же гвардеец отобрал у хозяйки лампу, которую та держала в руках, и лицо его осветилось, сомнений не осталось: за ним явилась та бригада, с которой он утром сцепился в кабаке. А по лестнице вверх поднимался Светай – намного трезвей, чем утром. Наверное, его мучило похмелье, потому что лицо у него было злое, отечное и красное, а рука с лампой тряслась.
Зимич пока оставался единственным постояльцем на пять гостевых комнат, поэтому хозяйка так не хотела его потерять.
– Куда? Куда поперся? – Она ухватила гвардейца за полу дохи. – Никого там нету у меня! Щас навернешься с лестницы-то!
Зимич уже хотел благоразумно запереться в комнате и сделать вид, что хозяйка не соврала, но Светай с разворота пихнул ее локтем в лицо – та вскрикнула визгливо и опрокинулась со ступеньки вниз, ударившись о стену. Признаться, такого Зимич не ожидал даже от гвардейца.
– Ты что ж делаешь, мерзавец? – тихо спросил он и вышел на свет. – Ты мало от меня утром схлопотал? Ты что ж думаешь, тебе все можно, да?
– Ребята, он здесь! – тут же крикнул Светай. Поспешно крикнул. И лампой лицо прикрыл.
Наверное, выходить не стоило… И, возможно, теперь следовало бежать.
– Какая же ты тварь-то гнусная, – Зимич сошел вниз на две ступеньки. – Боишься меня?
– Ребята! – Светай отступил, еще выше поднимая лампу.
Зимич успел бы его ударить – гвардейцы не спешили, уже уселись за столы. Но даже ударить и то было противно. Так же противно, как давить слизняка. И Светай уже вывалился в двери, ведущие в пивную, когда к нему подоспели товарищи. Хозяйка выла тонко, зажавшись в угол, и Зимич прошел мимо нее: чего бояться человеку, в одиночку убившему змея?
Бить его сразу не стали, но за руки взяли крепко – с двух сторон. В углу, как и накануне, сидели двое студентов и раскрыв рты глазели на происходящее.
– Послушай, Зимич… – вперед вышел его дружок. – Ты мне товарищ, я с тобой ссориться не хотел. Но ты же сам напросился! Ведь тот, кто гвардейцам Храма сопротивляется, – он же враг, не заблужденец даже.
– Знаешь что? Я гвардейцу Храма не на посту по роже въехал…
– Как же не на посту? Мы заблужденца хотели арестовать, а ты нам помешал.
– И как? Арестовали?
– Это другой вопрос. Ведь помешал. Значит – опасный враг. Ты знаешь, что такое опасный враг? Ты знаешь, что с тобой за это сделают? Я вот тут разговоры с тобой разговариваю, а должен тебя в Службу дознания Консистории тащить. И там у тебя быстро выяснят, зачем тебе понадобилось мешать гвардейцам. А если я тебя покрывать буду – значит, и я опасный враг. Оно мне надо?
Он был пьян. Очень сильно и как-то… неправильно. Зимич даже не сразу это понял.
– Послушай, все свидетели: ведь гнусно вы себя вели, гнусно. Этот твой Светай сейчас женщину ударил, ну не мразь ли? Ты что, на самом деле считаешь, что так и надо? Чего ты меня пугаешь? Чего добиться хочешь?
– Я хочу, чтобы ты понял, что я – это сила.
– Сила – это когда слабых защищают. Когда лежачих не бьют. А так – это не сила, это…
– Когда лежачих не бьют – это благородство. А сила – это когда я тебя одним пальцем могу раздавить.
Не только пьян он был. Может, власть и безнаказанность не столько пьянят, сколько одуряют?
– И что? Тебе это доставит удовольствие? Ты хочешь, чтобы я боялся? Пока не боюсь. Дальше – посмотрим.
– Я хочу, чтобы ты меня уважал! Непонятно? У-ва-жал! Меня – и гвардию Храма.
– Да за что же мне тебя уважать? И гвардию Храма ты позоришь.
– Дай я ему врежу… – сунулся Светай, до этого стоявший в сторонке.
– А врежь, – согласился дружок.
Не умел бить Светай, совсем не умел. Смешно вышло, когда Зимич легко увернулся, – и гвардейцы рассмеялись. Странные они были какие-то, не то хмельные, не то с похмелья.
И тут вперед вышел гвардеец, которого Зимич не видел в кабаке. Он ничем не выделялся – на первый взгляд, – но был явно трезвей, и… глаза у него были не дурные, как у всех, а блестящие, как будто безумные. И улыбка – хищная, сухая. И сам он был сухопар и невысок.
– Ты опасный враг не потому, что подрался с гвардейцами. – Рука коротко мелькнула в воздухе выпадом змеиной головы (Зимич не сумел бы уклониться, даже если бы его не держали), шипастый кастет ударил в ключицу, пробив жилет и рубаху. – Я чую опасных врагов нюхом.
Зимич едва не вскрикнул, сжал зубы и зажмурился: одно дело – в драке, на кураже. И другое дело – вот так, когда руки держат… И ударил-то вполсилы, а чуть слезы из глаз не полились.
– Я чую… – медленно повторил гвардеец, всматриваясь в лицо Зимича. И глаза у него налились мутью, взгляд словно смотрел мимо, сквозь. – Враг. Враг. Само Зло! Убейте его! Убейте, слышите? Сейчас же! Убейте!
Лицо гвардейца перекосилось гримасой ужаса, исказилось до неузнаваемости, и он со страшным криком грянулся на пол как подкошенный. Тело его выгнулось дугой и билось в судорогах, и розовая пена была на губах.
Все отпрянули в стороны, и руки Зимича выпустили.
– Это чего с ним? – шепотом спросил Светай.
– Падучая… – почему-то со страхом ответил ему дружок. И остальные гвардейцы смотрели широко раскрыв глаза, словно нашалившие дети на настоящего людоеда.
– Ну его, ну его! – вскрикнул вдруг один, срывая кокарду с шапки. – Не хочу, не могу! Хватит с меня уже!
Дружок оглянулся, но ничего не сказал, – а парень, сорвавший кокарду, кинулся к выходу, спотыкаясь.
Судороги кончились быстро, но гвардеец не открыл глаз. Розовая пена изо рта плыла на пол, лицо его было бледным и неподвижным, как у мертвеца. Зимич потер разбитую ключицу.
– Чего стоите-то? – Сзади подошла хозяйка. – Несите его домой, он теперь долго не пошевелится. А потом спать будет. У меня муж от падучей помер, и этому недолго осталось.
И как-то так само случилось, что через четверть часа дружок сидел в комнате Зимича, на постели, и глушил вино, которое едва успевала приносить хозяйка.
– Сил моих нет, веришь? Золото карманы жжет. Вином наливаемся с самого утра и пьем до вечера… Да еще этот… напиток храбрости…
– Чего за напиток? – Зимич не пил, сидел за столом и смотрел на площадь Совы, освещенную фонарями. Красиво было.
– Надзирающие с юга привозят. Горечь – аж слезы из глаз. Но помогает: весело от него, кураж, отвага. И все трын-трава… Только наутро вспоминать страшно, что ночью вытворяли, потому с утра пить и начинаем.
– Так может, лучше не вытворять? – Зимич оглянулся и посмотрел дружку в лицо, но тот как раз шумно хлебал вино из кружки. По усам на подбородок бежали блестящие темно-красные струйки, в полутьме вовсе не похожие на вино.
– Не выйдет. У нас приказ: не меньше пяти заблужденцев за один дозор. Иначе сами мы заблужденцы. Бежать некуда. Опять же – золото. Как много у них золота, Зимич! Не иначе Стоящий Свыше научился его из железа делать… Надзирающие мзду не берут! Всегда брали, а теперь не берут. – Дружок вдруг расхохотался и расплескал вино на постель.
Зимич промолчал.
– Все говорят: брось, брось… А как бросишь? Как? У меня сестры и мать. Но это… это не главное, понимаешь? Не главное. И золото не главное.
– А что же тогда?
– Ты знаешь, как прекрасен мир Добра? – Лицо однокашника, все еще искаженное смехом, сморщилось от слез; он промокнул глаза платочком из рукава, разлив при этом остатки вина. – Ты не представляешь… Вот есть у тебя светлая мечта?
– Нету у меня светлой мечты, – проворчал Зимич.
– А у меня теперь есть. Я на все готов, лишь бы после смерти оказаться в мире Добра… Там… солнце светит круглый год. Там все друг друга любят, потому что не надо заботиться о насущном хлебе. Там…
– Да ты сбрендил, парень? Я тебе таких сказок сейчас три десятка на ходу придумаю – пальчики оближешь. Ты что, дитя?
– Тебе не понять. А я видел этот мир. Я его видел своими глазами. Хрустальные замки, облака вместо перин, трава мягкая, как ковер, ручейки журчат и на солнце играют. И люди, люди – обнимают друг друга, говорят друг с другом, все тебя понимают… Я даже видел там чудотвора…