Стоящие свыше. Часть II. Усомнившиеся в абсолюте
- -
- 100%
- +
– Йелен, ты что, дурак? – тихим шепотом спросил он, в самое ухо.
– П-почему?.. – еле выговорил Йока.
– Потому что. Иди, быстро иди отсюда, я скажу, что ты его победил. Ему никто не поверит, струсил и все…
– Я что-то сделал не так? – Йоке было не до того, чтобы держать лицо и выбирать слова и интонации.
– Иди, сказал… – Песочник подтолкнул его вперед, но Йока оглянулся: тот стоял и смотрел весьма озадаченно, и на его глупом от природы лице проступали тени множества мыслей.
Йока послушал совета, пробежал вперед несколько шагов, но не выдержал и со стоном повалился на колени, пригибая голову вниз. Кто бы мог подумать, что это будет так больно! Не было и речи о том, чтобы вернуться в драку! А надо было, надо! Чтобы доказать… Почему Песочник назвал его дураком? Что произошло? Может, это из-за того, что он выронил оружие и сдался после первого же серьезного удара? Или он нарушил какие-то правила? Нет, скорей всего, нельзя было так просто сдаваться… И теперь Песочник жалеет, что взял в драку малолетку. И почему убежал этот сытинский парень? Чего испугался? Что Йока его убьет? А в тот миг Йока действительно был готов его убить, голыми руками. Наверное, тот по глазам понял…
Надо встать и вернуться! Иначе…
– Я смотрю, Йока Йелен получил в нос, – раздался голос над головой. Змай! И как он тут оказался?
Йока поднял голову и оторвал руки от лица.
– Ты откуда?
– Да вот мимо проходил. – Змай, как всегда, был совершенно серьезен. – И ты напрасно нагибаешься, надо запрокинуть голову и дышать носом, чтобы кровь перестала течь.
– Это же неудобно…
– Ну да, реветь, конечно, неудобно.
– Я не реву, неправда! Это слезы… когда в нос бьют, слезы сами льются.
– Конечно сами. – Змай сел на траву. – Да ладно, не оправдывайся. Смотри, ваши сытинских явно побеждают. Или тебе уже наплевать?
– Мне не наплевать, – простонал Йока, – я сейчас… Еще немного…
Нос болел так сильно, что перед глазами пульсировали черные круги.
– А я думаю, ты не успеешь.
– Я успею. – Йока начал подниматься, но качнулся и едва не упал. – Дай руку, а?
– Пожалуйста, – Змай подхватил его за локоть и помог встать. Йока вытер глаза рукавом и собирался кинуться в бой с голыми руками, но тут увидел, что кидаться некуда: сытинских оттеснили за черту, Стриженый Песочник громогласно кричал о победе. Его крик подхватила сотня глоток – и те, кто остался в строю, и те, кто оказался в стороне, как и Йока. Никакой радости Йока не испытал: ему показалось, он упустил свой последний шанс. Он медленно опустился на горелую траву и снова закрыл лицо руками. Слезы хлынули из глаз уже от обиды и злости на самого себя.
– Ты чего, Йока Йелен? – Змай тронул его за плечо.
– Ничего. Все нормально, – проворчал Йока, закусывая губу.
– Смотри-ка ты… Все. Полная капитуляция. Да посмотри, хватит киснуть! Сытинские, по-моему, не согласны.
Йока и сам слышал крики и ругань на «поле боя»: сытинские громко качали права.
– Не было такого уговора, чтобы мрачунов сюда приводить!
– Это нечестно! Мы тоже могли бы мрачунов позвать, но мы же не позвали!
– Это правилами запрещено!
– По лицу бить тоже правилами запрещено! А вы все время в лицо метили!
При чем здесь мрачуны, интересно?
– Да этот парень просто струсил! – услышал он голос Стриженого Песочника. – Он струсил и теперь оправдывается!
– Струсил? Он двух слов до сих пор выговорить не может! Струсил!
Йока не повернул головы, но почувствовал неладное. И снова подумал о словах Песочника: ему стало стыдно и захотелось уйти, пока над ним не начали смеяться.
– Сами вы… мрачуны! Я вам сейчас покажу, кого вы назвали мрачуном. Йелен! Йелен, а ну иди сюда!
– По-моему, это тебя, – сказал Змай.
Йока поднялся: глупо делать вид, что не можешь встать. Глупо и неправильно. Стриженый Песочник двинулся ему навстречу, и на его лице Йока не заметил ни презрения, ни злости. Наоборот, тот по-товарищески обнял его за плечо и вывел вперед, к горстке сытинских, оспаривающих свое поражение.
– Вот! Смотрите! Это, между прочим, сын судьи Йелена. Понятно вам?
– Того самого Йелена? Который ищет Врага? Который из Думы? – зашептались сытинские, и Йока не знал, куда спрятать глаза.
– И, между прочим, его ударили цепью по лицу, что запрещено правилами! – продолжил Песочник. – Как сын судьи Йелена может быть мрачуном? Подумайте сами! Я говорю, ваш парень струсил, а теперь оправдывается!
– Чего-то непохоже, что этот цыпленок мог кого-то напугать…
– Йелен не цыпленок, – грубо оборвал говорившего Песочник, – и испугался ваш парень меня. Потому что я собирался его в землю зарыть, за то что правила нарушает! И зарыл бы, можешь мне поверить! Тащите его сюда! Я сам его спрошу! Назвать Йелена мрачуном – это серьезно. Пусть в глаза это повторит.
– Да ладно…
– Может, и вправду струсил.
– Он же в первый раз… Мог и струсить…
– Надо у чудотворов спросить, чудотворы могут определить, мрачун человек или нет!
– С ума сошел? Еще в полицию заяви! Тебя первого и потащат!
– Чудотворы не могут этого определить, иначе бы всех мрачунов давно перевешали!
– Могут! Я знаю!
– Тогда чего же не определяют?
Стриженый Песочник незаметно оттеснил Йоку за спину и шепнул:
– Иди, Йелен. Иди отсюда. Я с тобой потом поговорю.
– Я… – жалко начал Йока, надеясь хоть что-то сказать в свое оправдание, но Песочник его перебил:
– Да ладно. Ты молодец, хорошо удар держишь. Я видел. Почти до конца простоял. Иди отсюда, потом поговорим.
Йока отошел в полном недоумении. Злится на него Песочник или нет? Что он сделал не так? Что значит «я с тобой потом поговорю»?
– Ты чего такой смурной? – Ему навстречу попался кто-то из «старой гвардии» рощинских и широко улыбнулся. – Здорово дрался! А что нос разбили – до свадьбы заживет! После обеда приходи в ресторацию в парке. Отпразднуем!
– Ага, – кивнул Йока.
Змай незаметно оказался рядом.
– Хорошенькое дело, Йока Йелен в ресторации пьет со Стриженым Песочником, – шепнул он Йоке на ухо. – Я бы телеграфировал в «Славленские ведомости», газетчики понабежали бы это заснять и сунуть в утренний выпуск.
– Ну и телеграфируй! – злобно ответил Йока и пошел вперед.
– Эй, Йока Йелен! – засмеялся Змай ему в спину. – Не думал, что удар в нос так сильно на тебя подействует!
– При чем тут удар в нос?! – Йока развернулся.
– Да перестань. Чего ты расстроился-то?
– Я не расстроился, – вздохнул Йока примирительно.
– Вот и славно. Представляю, как твои домашние обрадуются, когда ты явишься к ним в таком виде.
– Не собираюсь я домой. Пошли к тебе в шалаш… Надо рубаху постирать, а то мама в обморок свалится…
Змай посоветовал не стирать рубаху в ручье Гадючьей балки, и они отправились на речушку Сажицу, бегущую из Беспросветного леса в Лудону. Идти до Сажицы было порядочно, но Йока никуда не торопился.
Солнце поднялось и пригревало, пожженные луга остались позади, и путь к речке лежал через просвеченные насквозь березовые рощицы, желтые полянки, покрытые цветущей мать-и-мачехой, и зеленые опушки c пятнышками ветреницы.
– Змай, ты видел, как я дрался? – спросил молчаливый до этого Йока.
– Видел. Издали.
– И как?
– Нормально. Подучиться, конечно, не мешает, но в целом – неплохо. Главное – смело. Мне вначале было трудно не обращать внимания на боль, а для тебя это, похоже, не проблема.
– Нас учили. Нас учат вольной борьбе.
– А… – протянул Змай, – тогда понятно.
– Я не об этом. Слушай, что я сделал не так? Почему Стриженый Песочник на меня разозлился?
– Разозлился? Я не заметил. По-моему, наоборот, он был доволен. А ты что, из-за этого до сих пор киснешь?
– Я не кисну, я думаю. Он сказал: «Ты что, дурак?» И еще сказал, что потом со мной поговорит.
– А ты не думай. Раз сказал, что поговорит, значит поговорит. И тогда все выяснится.
– Слишком просто.
– А ты хочешь сложней? Пожалуйста, думай сложней.
– Змай, послушай… А то, что я… Ну, что не смог вернуться… И вообще, прут выронил… Это как? Он не из-за этого?
– Нет, не из-за этого. У каждого в драке свои возможности, свой порог. Конечно, чем он выше, тем лучше. Но у тебя он не самый низкий. И если бы Стриженый Песочник этого не понимал, он бы не был местным предводителем. Кстати, он мне понравился. Полководец. И не такой дурак, каким прикидывается.
– Он не прикидывается, это у него лицо такое.
– Пойдешь с ним пить? – спросил Змай.
– Нет.
– Отчего так?
– Не хочу.
– Жаль, никуда не успеем съездить сегодня. Да и кому тебя покажешь с такой рожей?
Йока потрогал распухший нос и оплывший глаз: пожалуй, Змай прав. Впрочем, отражение в реке оказалось немного приличней, чем он опасался.
Сажица имела пологие берега и илистое дно: стоило ступить в ее ледяную воду, и снизу поднялась черная муть.
– Ну и как тут стирать? – беспомощно спросил Йока. – Сейчас рубаха еще и почернеет.
– А ты подожди, – посоветовал Змай, усаживаясь на траву, – муть уляжется. Чё-то многовато синяков тебе понаставили.
– Заметно?
– Под рубашкой – нет. А без рубашки пожалуй что да. И даже очень.
Ноги перестали чувствовать холод, пока черный ил оседал на дно. Йока уже собирался нагнуться к воде, когда заметил, что со стороны Беспросветного леса к ним приближается лодка. Она показалось из-за поворота совсем близко, и прятаться было бессмысленно, хотя Йока вовсе не хотел, чтобы его кто-то разглядывал. На корме с одним рулевым веслом в руках стоял человек в брезентовой куртке, в высоких сапогах и нелепой зеленой шляпе с завязками под подбородком, которая показалась Йоке знакомой. Цапа Дымлен! Этого только не хватало!
Он совсем забыл, что усадьба Важана стоит на Сажице и речка питает его многочисленные фонтаны! Интересно, что Цапа Дымлен делал в Беспросветном лесу? До усадьбы отсюда не меньше полутора лиг. Йока еще некоторое время надеялся, что Цапа его не узнает, но напрасно: тот повернул к берегу и замахал Йоке рукой.
– Это кто? Еще один знакомый чудотвор? – спросил Змай.
– Нет, это эконом Важана. Которому ты передавал привет.
– Я по-другому представлял себе экономов… Эконом – это же солидней, чем дворецкий, или я неправ?
– У нас нет эконома. Но, вообще-то, наверное…
Цапа пристал к берегу, ловко управляясь с веслом, а Змай любезно принял у него конец.
– Здравствуйте, господин Йелен! – Эконом Важана пошел на нос, сильно раскачивая лодку. – Какая приятная и неожиданная встреча.
Йока застыл с окровавленной рубахой в руках, не зная, что на это ответить. В прошлый раз он, конечно, был одет неважно, хотя и чувствовал себя вполне уверенно, теперь же почему-то растерялся. Впрочем, ненадолго.
– Здравствуйте, Дымлен, – сказал он, чуть приподнимая голову, – я тоже рад вас видеть.
– Цапа, меня можно называть просто Цапа. Я же не какой-нибудь аристократ, я простой человек. – Он кряхтя спрыгнул с лодки на берег и зачем-то отряхнул руки друг о друга, искоса поглядывая на Змая.
– Я бы предпочел официальное обращение, – ответил Йока.
– Как скажете, господин Йелен. Официальное так официальное. Я не ошибусь, если предположу: вы только что приняли участие в некотором… э… мероприятии на сытинских лугах?
Змай сидел на траве и похихикивал, а Йока никак не мог взять в толк, что он нашел в этом смешного.
– А вы только что вышли из Беспросветного леса?
– Да, я был именно там. В верховьях реки образовался затор, и наши фонтаны начали давать сбои. Я не буду слишком навязчив, если предложу вам помощь? Вы, кажется, собираетесь стирать эту безнадежно и навсегда испорченную рубашку?
– Это не ваше дело. – Йока поднял подбородок еще выше.
– Йока Йелен, поехали к Важану, – неожиданно поднялся Змай. – Не думаю, что он сильно обеднеет, если поделится с тобой рубахой.
– Ваш товарищ заметил это совершенно правильно, – кивнул Цапа Дымлен, – господин Важан действительно не обеднеет. И, не сомневаюсь, будет рад встрече и с вами, и с вашим товарищем. Его зовут…
– Змай, – подсказал тот.
– Я так и думал, – хитро усмехнулся Цапа.
И Йока решил, что в последние два дня все вокруг дурят ему голову…
16 января 78 года до н.э.с. Исподний мир
Письмо, немного подправленное «лучшими людьми», дошло до Государя, несмотря на категорические возражения ректора. Ректор явился на следующее собрание ближе к его концу, полный негодования. Старый, умудренный опытом человек, он был не столько ученым, сколько политиком. Может, благодаря этому университет и процветал много лет?
– Вы ополоумели? – он кричал и топал ногами. – Все собрания прекратить! Все письма сжечь! Все разговоры забыть навсегда! Нашлись спасители мира! Я бьюсь за существование университета как рыба об лед, а мне подкладывают такую свинью! Тупоголовые бездари!
Он был смешон в гневе и никого не напугал.
– Кто составлял эту крамолу? – Ректор скомкал в тонкой холеной руке разложенные на кафедре черновики и потряс ими над головой.
Зимич, сидевший в первом ряду амфитеатра, поднялся – чего бояться человеку, в одиночку убившему змея?
– Это я составлял.
Однако председатель собрания – декан философского факультета – тоже не испугался ректора:
– Он сделал это по моему поручению. И решение это было принято собранием… Не надо искать козла отпущения.
– Козлов отпущения буду искать не я! В прямом смысле этих слов, без всяких иносказаний. Жаль только, что никакое заклание не спасет университет от закрытия! Всем – вон отсюда! А лучше всего – вон из города! Если я еще хоть раз услышу о подобных сборищах, я самолично напишу донос в Консисторию! Я не собираюсь умирать за чужую дурь!
Кто-то попробовал возразить, но ректор хлопнул ладонью по кафедре, и лицо его, без того красное, еще сильней налилось дурной кровью: вот-вот хватит удар.
Зимич хотел выйти вместе со всеми, но ректор его остановил:
– А вы, юноша, не знаю вашего имени, пойдете со мной. – Ноздри его аристократического носа еще раздувались от гнева, но щеки уже шли пятнами – удар миновал.
И всю дорогу до крыла ректората старый профессор-политик фыркал в седую бороду:
– Болваны! Дубье стоеросовое! Бараньи головы!
Наверное, он никогда не слышал ругани не только охотников, но и торговок на базаре.
Зимич не бывал в этом крыле – что там делать студенту? – и видел крытую остекленную галерею, ведущую в апартаменты ректора, только со двора.
Но, как ни странно, пройдя галерею, ректор повел его по лестнице вниз. А потом и вовсе свернул в узкий коридор, вышел на черную лестницу с высокими затертыми ступенями, снова свернул в коридор, еще у́же, темнее и холодней, и на площадке следующей лестницы подхватил из ниши масляную лампу:
– Погоди, зажжем огонь.
В полутьме стукнул кремень, вспыхнул фитиль лампы, осветив руки старого профессора, – огниво его было точь-в-точь похоже на то, половинку которого Зимич нашел возле мертвого колдуна. Только на ручке из оленьего рога был вырезан не кузнец, а цветочный орнамент.
– Откуда у вас эта вещь? – спросил Зимич вполголоса.
– Нравится? – ректор усмехнулся. – Это мне подарил один злой дух, как ты их называешь. Пойдем.
Ступени винтовой лестницы были еще круче, и спускалась она глубоко под землю. Зимич не любил подвалов…
Но вместо мрачных подземелий с тюремными камерами, которые он успел себе навоображать, лестница уперлась в дубовую дверь маленькой уютной комнаты. Ректор зажег десяток свечей, потушив чадившую лампу, кинул лучину в камин – подготовленные заранее дрова вспыхнули легко и бездымно, – а потом запер дверь на засов и указал Зимичу кресло возле камина:
– Садись. Не бойся, этот дымоход ведет не на крышу, а в глухую стену, высоко над землей. Подслушать нас невозможно.
– Я не боюсь, – ответил Зимич.
– Напрасно. – Ректор поставил подсвечник на низкий стол между креслами, и Зимич разглядел вазу с фруктами (редкими в Млчане зимой) и початую бутылку вина. – Итак, расскажи мне, как тебе удалось в одиночку убить змея.
Отпираться было бессмысленно, удивляться – тоже.
– Как вы догадались?
– На ваших собраниях присутствовали не только шпионы Консистории, но и мои личные шпионы. – Ректор посмотрел на Зимича презрительно. – Надеюсь только, что шпионы Консистории оказались не столь сообразительными, как мои. Я жду рассказа.
– А что рассказывать? Убил и убил… – Зимич пожал плечами и, вспомнив о расспросах колдуна, добавил: – Вот, шрамы на ладонях остались. От молний.
– У тебя хороший слог. – Ректор не взглянул на ладони, а развернул скомканное письмо и пробежал по нему глазами. – И узнаваемая манера говорить. Может быть, ты знаешь, кто сочинил пресловутую сказку про людоеда?
– Какую… сказку? – Зимич опешил. Может быть, шпионы ректора подслушали и его разговор с хозяйской девчонкой в пивной?
– Ну, о солнечной полянке и пещере с детскими косточками… Ее сейчас рассказывают на каждом углу. Мне поступило предписание от храмовников переделать конец этой сказки: не умный мальчик должен стать спасителем детей, а добрый чудотвор. И сделать это надо так, чтобы сказка получилась интересней предыдущей и чтобы новую сказку рассказывали на каждом углу, а старую забыли. Не хочешь взяться за эту работу?
Зимич усмехнулся:
– Это невозможно.
– Что, неужели жалко портить свое творение? А? А сочинять такие сказки не страшно? – ректор приподнялся и повысил голос.
– Это невозможно по другой причине. Сказки имеют свои законы. Добрый чудотвор может спасти детей, но на улицах такую сказку повторять не станут. Это никому не интересно. Ведь ребенок не может представить себя добрым чудотвором, зато каждый считает себя умным мальчиком.
– Вот и думай, как сделать, чтобы ее повторяли на улицах! Раз ты такой умный и знаешь законы сказок!
– Я не стану этого делать, – Зимич улыбнулся и покачал головой.
– Но как умны, как хитры! Бестии! Они все делают именно так: не уничтожают, а поворачивают в свою пользу. В этом их сила. Не ловить сказочника, не наказывать невинных детей, а придумать другой конец… Чтобы даже мысли не возникло о том, кто такой волшебник-людоед на самом деле. Я уповаю только на то, что и университет они не уничтожат, а повернут себе на пользу. А тут ваши дурацкие письма и собрания!
– Но ведь надо что-то делать. Неужели Государь не видит, что от них исходит угроза?
– Государь видит все. – Ректор повернулся и пристально посмотрел на Зимича. – И Государю видней, что выгодно для государства. Ты понял меня?
– Боитесь, что я шпион?
– Нет! Ты не шпион! Ты безмозглый недоумок! Как все ваши… собиранцы… Никого не интересует, о чем я говорил с тобой на самом деле: на допросе ты скажешь то, что велят. А письмо… с тем же успехом можете написать письмо Надзирающим или сразу самому Стоящему Свыше, с рассказом о том, кто такие чудотворы. А то они без вас не знают!
– Но ведь… но ведь это предательство…
– Предательство кого? Чего?
– Своего народа… – пробормотал Зимич, опустив голову.
– Ты думаешь, кому-то есть дело до народа? Еще раз безмозглый недоумок! Золото! Власть! Покорное стадо вместо неудобных и вечно недовольных чем-то людей! Счастливое стадо! Посмотри, с какой радостью этот народ упал ниц и ползает на брюхе! И, заметь, Надзирающие не отнимают власти у Государя, даже наоборот – они обеспечивают безраздельную власть Государя. Это величайшая сделка за всю историю Млчаны! Вот только университет в этой сделке оказался лишним: никому не нужны мыслители, они выбиваются из стада. Паршивые овцы, рассадник вольнодумства! Я пообещал им факультет феологии, кафедру мистических практик, где будут изучать, как правильно и наиболее продуктивно молиться чудотворам. Я вылез из кожи вон, я расстелился перед ними скатертью-самобранкой! Я подписал соглашение со Стоящим Свыше о безоговорочном подчинении университета Храму! А вы… собиранцы… Откуда у меня в университете столько недоумков?
– Может быть, это не от глупости, а от честности?
– От честности? Я посмотрю, чего будет стоить эта честность в застенках Консистории! Вся ваша честность – только слова, и не более. Ну и довольно об этом. Я позвал тебя не для того, чтобы рассуждать о честности и глупости. Поговорим о силе.
– О… моей силе? – Зимич поднял голову и сузил глаза.
– О чьей же еще? Змей – это не только оружие, не только участник представления, змей – это разменная карта в игре. Я мог бы потихоньку запродать тебя Государю, но он не сумеет воспользоваться тобой с выгодой для всех. Государь, между нами, глуп. Я мог бы обменять тебя на университет, но чудотворы меня обманут, мне нечем на них давить. А тебе – есть. И я предлагаю тебе заключить с ними сделку: ты принимаешь участие в их представлении только до тех пор, пока университет стоит и его профессоров никто не трогает. Разумеется, я не откажусь от своих с ними соглашений – они пойдут на компромисс, но диктовать себе условия от и до не позволят.
– И… как вы себе это представляете? – Зимич спросил это исключительно из любопытства.
– У тебя будут лучшие наставники. И твоя задача, и задача чудотворов – сохранить твою личность. Иначе вместо представления они получат еще одну безмозглую тварь, коих летает по миру не один десяток. Это сложнейшая задача, которую чудотворам не решить самостоятельно, без твоего добровольного участия. Но и твоего желания будет маловато: нужны умы, ученые, нужна практика. Нужны колдуны, наконец, которые знают об этом побольше чудотворов.
– А если я откажусь?
– Дурак! – хмыкнул ректор. – Ты все равно рано или поздно превратишься в змея. Только у тебя есть выбор: смерть личности и рождение еще одного чудовища или сохранение разума и могущество. Ты будешь богом этого мира! Да, темным богом, но все же… Змеи живут долго, гораздо дольше чудотворов.
– Я не хочу принимать в этом участие. Я не буду дурить людям головы.
– Еще раз дурак. Людям ты уже не поможешь – никто не поможет тем кроликам, которые с радостью скачут в пасть аспиду. Ты спасешь университет. Лучшие умы Млчаны будут передавать знания новым поколениям. Разве это не достойная цель?
– Какие знания? Как наиболее продуктивно молиться чудотворам? Или как правильно любить Предвечного? – Зимич выпрямился. – Разве не этому будет учить новые поколения факультет феологии?
– Молодости свойственен максимализм, – ректор кисло улыбнулся. – Однако жизнь состоит из компромиссов. Умение идти на компромиссы и есть мудрость.
– Я думал, что мудрость – это нечто иное.
– Я тоже так думал. С годами это прошло. – Он помолчал, глядя на огонь. – Ты выслушал мое предложение, не спеши отказываться, отказаться ты всегда успеешь. Мне нет смысла прятать тебя или удерживать силой. Чудотворы рано или поздно тебя найдут. Я думаю, они тебя давно нашли, а теперь просто наблюдают. И когда они придут к тебе, предложи им эту сделку. Только не переборщи: не настолько им нужен змей, чтобы отказаться от чего-то более значимого. Ты лишь часть представления, небольшая часть. Не больше сказки про людоеда, которого должен победить чудотвор. Кстати, о сказке подумай – ты меня весьма обяжешь, если сможешь что-нибудь предложить.
Наверное, пора было уходить… И уйти очень хотелось, чтобы не смотреть в глаза ректору: умные, живые – и в то же время такие самоуверенно порочные.
– Скажите, а почему чудотворы так уверены, что я стану семиглавым змеем? – спросил Зимич, собираясь подняться. – Ведь я убил трехглавого.
– Я не могу сказать этого точно, но, похоже, человек сам выбирает облик змея, в которого желает превратиться.
– Почему же тогда никто до меня не пожелал стать таким огромным змеем? Почему змеи в основном двух- или трехглавые?
– Отчего же… Были случаи, когда люди превращались в пятнадцатиглавых змеев. Только они очень быстро умирали: не могли летать. Семь – предельное число по многим причинам. И вес змея, баланс его тела, и физиологические особенности дыхания, пищеварения, и – главное – принцип, по которому более семи объектов одновременно нельзя слить в единый, воспринять как единый. Работа о том, как действует мозг, разнесенный по нескольким головам, написана ученым из нашего университета, ныне покойным. Очень толковая работа, она есть в библиотеке.
У Зимича осталось и много других вопросов, но не было сил их задать: трудно беседовать с человеком, который вызывает если не ненависть, то столь глубокое отвращение. Интересно, он продался чудотворам, искренне ратуя за университет, или ему дорого ректорство? А может, спасая университет, он спасает в первую очередь свою жизнь? Но ведь нельзя, нельзя цепляться за жизнь любой ценой! Слишком высокой может оказаться цена!
Да, цена может оказаться слишком высокой… Зимич со свечой в руках поднимался по винтовой лестнице и думал, что и сам не смог умереть, сам бежал от охотников. И если ему не удастся остаться человеком, не будет ли это той самой высокой ценой? И бессмысленно оправдывать себя надеждами, будто он никогда не превратится в змея. Никто не знает, как повернется жизнь.