Стоящие свыше. Часть III. Низведенные в абсолют

Он держал мертвеца за плечи, а его напарник – за ноги. И оба они были раздеты до пояса, и черная короста прилипала к их рукам… Спаска чувствовала на ладонях склизкую, расползавшуюся кожу мертвеца.

– И-взяли! – гаркнул отец едва ли не весело…

Мертвое тело, качнувшись в последний раз, грузно плюхнулось в самую середину большого костра, выбивая из него снопы искр. Но загораться не спешило: сначала вверх повалил зловонный дым, и Спаска прижала руки ко рту, чтобы его не вдыхать.

Наваждение оборвалось от крика под окном:

– Здесь дверь!

Спаска, словно проснувшись, долго моргала глазами: решетчатое окошко двоилось, и сполох факела за ним, распавшийся на сотню цветных осколков, не складывался в картинку. По мостовой затопало множество сапог, и вслед за первым десяток факелов пронесся мимо окна.

Двойной засов был крепким, а дверь – прочной, и выломать ее оказалось не так-то просто. Из свинцовой оправы вылетела мозаика одного окна, рассыпалась по полу; треснула деревянная рама под ударом железной кирки – Спаска отступила на шаг, с удивлением глядя на синий осколок стекла, впившийся в руку пониже локтя. Она не чувствовала боли, глядя, как на белом рукаве рубахи расползается красное пятно.

И тут же вой и крики забились меж стен узкого переулка: сверху на нападавших плеснули кипятком (пар хлынул в комнату сквозь голую свинцовую решетку окна). По крыше топали сапоги – обитатели и хозяева Гостиного двора не собирались так просто сдаваться. В дверь ломились с тем же остервенением – ступени, к ней ведущие, прикрывал навес из дранки.

Спаска отошла вглубь комнаты, уверенная, что если ее и убьют в этой кутерьме, то только случайно. Но благоразумней будет спрятаться или хотя бы уйти с дороги людей, которые вот-вот вломятся в дом. И дверь уже трещала и шаталась, когда за ней раздался оглушительный хлопок, чем-то похожий на выстрел пушки, и вопли, последовавшие за ним, были ужасны – пробив жидкую дранку, со стены на каменные ступени упал глиняный горшок с кипящим маслом. Толпа всколыхнулась, отпрянула, кто-то выронил факел из рук, и масло вспыхнуло в один миг, разгоняя толпу по сторонам; пламя взметнулось вверх, поджигая легкий навес, облизало разломанную в щепы дверь (и дым пошел в комнату, когда она занялась).

Но люди появились не снаружи, а изнутри: вооруженная стража, бряцая доспехами, едва ли не вмиг заполонила комнату. И все равно опоздала: свинцовая оправа, из которой выбили стекла, с грохотом вылетела на пол, щепками брызнула в стороны разлетевшаяся деревянная рама, и в окно повалили люди.

Спаска, заслышав шум, присела у стены возле очага. Нет, она не боялась ни тех, кто ломился в дом снаружи, ни тех, кто вошел изнутри, просто не хотела стоять у них на дороге.

Она никогда не видела так близко рукопашной схватки. Дым валил от двери, но не уходил в выбитое окно, становясь все гуще и черней. И Спаска подумала, что возле двери стоит вешалка со звериными лапами, а на ней висит новый плащ отца… Почему-то она очень жалела удивительную вешалку.

Прямо ей под ноги упал стражник: его лицо размозжили ударом булыжника с острыми краями, и не было никаких сомнений в том, что он мертв. Спаска лишь поджала ноги и обхватила колени руками, еще теснее приникнув к стене. Не испытывая страха, она осознавала опасность. Впрочем, и противостоять этой опасности не могла.

Кто-то неловко метнул нож, и он со звоном ударился в стену в двух пядях от ее головы: она спрятала лицо в коленях и накрыла голову руками. Не от испуга, нет – так было безопасней. От мертвого стражника пахло кровью, и дым не перебил этого запаха. И как Спаска ни старалась не видеть и не слышать происходящего, тело ее (змеиная кровь!) чувствовало малейшее содрогание пола, стен и самого воздуха. Она телом видела, как все жарче разгорается дверь, как языки пламени лижут спины тех, кого стражники теснят к запертому выходу, и уже не запах – вкус крови и смерти наполняет рот вязкой, тягучей слюной.

Солнечная дорога сама собой расстелилась под ногами, исчезли новенькие красные сапожки, и босые пятки коснулись пыльной, нагретой солнцем земли, рука легла в широкую ладонь хозяина хрустального дворца. В густых зеленых кронах пели птицы (Спаска никогда не слышала таких птиц наяву), дорога, извиваясь, бежала по полю, на краю которого сияли хрустальные шпили…

Нет, она не спала. Она даже знала, сколько примерно прошло времени до той минуты, когда вокруг почти все стихло. Остались шаги, тяжелые шаги людей в сапогах, которые крошили осколки стекла.

– Где дитя? – раздался визгливый голос девицы из трактира, и Спаска не видела, но знала, что она цепко держит за грудки стражника, но ухватить как следует ей мешает кожаная броня. – Здесь оставалась девочка! Где она, я тебя спрашиваю?

Стражник, напуганный ее напором, бормотал что-то в свое оправдание, но ничего толком ответить не мог.

Спаске не хотелось открывать глаза. Она свыклась с запахом крови (вкусом смерти) под ногами, дым ушел в разбитое окно, оставив лишь запах гари, и вешалка со звериными лапами – Спаска знала точно – лежала на полу нетронутая огнем, только отцовский плащ затоптали сапогами. От очага еще тянуло теплом, в комнате же было холодно и сыро, потому что огонь тушили водой.

За окнами давно рассвело. Спаска не стала ничего говорить, просто посмотрела на девицу из своего темного угла. Та выпустила из рук броню стражника и коршуном кинулась в сторону Спаски, отпихнув ногой в мягком башмачке тело убитого.

– Хвала Предвечному… Жива, жива… Не бойся, маленькая, ничего теперь не бойся!

Девица вытащила Спаску на середину комнаты, оглядела с головы до пят, ахнула, увидев кровь на рукаве.

– Ничего, маленькая… Ничего страшного, до свадьбы заживет.

Она орала на стражников, забиравших тела убитых – чтобы пошевеливались, – и на двух парней, пришедших из трактира – чтобы побыстрей заделали выбитое окно, – пока раздевала Спаску и укладывала в постель.

– Вот мы сейчас огонь разведем, – приговаривала девица совсем другим голосом, – приберем, полы тут помоем, куколку отряхнем… Где ж татка-то твой?

Спаска не сразу поняла, что она спрашивает об отце, – никогда еще никто его так не называл. И от этого слова стало почему-то очень тепло и радостно, и губы сами расползлись в улыбке, но Спаска вовремя спохватилась:

– Дядя Змай не отец мне вовсе. Моего татку зовут Ратко, – еле-еле выдавила она.

Сказанное оставило во рту горький вкус. Не потому что пришлось солгать – Спаска легко лгала и легко выдавала ложь за правду, если так было нужно. Девица посмотрела на нее с прищуром и спрятала улыбку – посчитала глупой девочкой, которая не знает правды. А Спаска вспомнила вдруг прилипшую к рукам отца черную коросту и расплакалась.

Отец пришел только вечером, когда давно стемнело, – Спаска даже не услышала его шагов по мокрой мостовой. Впрочем, монотонный шорох дождя приглушал звуки. Дверь была заперта на засов, а девица из трактира, которая просидела со Спаской весь день, как раз ушла к себе за ужином. Засов как назло перекосило, и Спаска продержала отца на крыльце несколько долгих минут.

На нем была чужая одежда, простая, деревенская, а вместо сапог – какие-то тяжелые безобразные башмаки. И сначала Спаска испугалась: у отца настолько покраснели глаза, что она решила, будто это болезнь, ужасная «красная смерть», которой ее пугал дед. Но, присмотревшись, поняла: это от дыма, никакой болезни у отца нет. Пока нет. И это страшное «пока» толкнуло Спаску вперед, как будто слезы и объятья могли что-то изменить. Отец подхватил ее на руки с улыбкой и подбросил до потолка.

– Привет, кроха. А ты чего ревешь? Тебя тут обижали?

Она мотала головой и не могла вымолвить ни слова. Ну как, как объяснить, что она видела черную коросту, прилипшую к его ладоням, чувствовала жар огня на его лице, знала, что́ ему пришлось делать в эту страшную ночь? Отец сел за стол, а Спаска обеими руками вцепилась в его шею и поливала слезами грубую серую рубаху, пахшую дымом и чужим потом. Он же растерянно гладил ее по голове и бормотал:

– Да что ты, кроха, что случилось?

– Как ты мог! – На пороге остановилась девица из трактира. – Как ты мог оставить девочку одну! Только Предвечный знает, что ей пришлось пережить! Чем ты думал?

Спаска замотала головой – ей вовсе не хотелось, чтобы отец чувствовал себя виноватым.

– Когда я пришла, она сидела между двух покойников, сапожками в крови! Здесь был настоящий бой! Здесь все горело!

– То-то я чую – вроде гарью пахнет… – пробормотал отец.

– А выбитого окна ты не заметил? – злобно продолжала девица. – И теперь ты спрашиваешь ребенка, что случилось?

– Нет, нет! – вскрикнула Спаска, расплакавшись с новой силой.

– Нет, маленькая, нет… – ласково ответила девица и, подойдя, погладила ее по голове. – Дитя боится, что ты заразился и теперь умрешь.

– Да нет же, кроха… Я уже болел оспой, мне ничего не грозит, честное слово… – Отец смутился и растерялся еще сильней.

Он не лгал, и Спаска недоумевала: почему же тогда у него на лице нет никаких пятен? Ведь дед ее учил…

И лишь немного успокоившись, она заметила и как сильно отец устал, и насколько проголодался, и что тело его горит от случайных ожогов, а дым разъел не только глаза, но и все внутри, и теперь ему больно и тяжело дышать. Спаска благоразумно слезла с его коленей и села рядом, лишь кончиком пальца касаясь его рубахи, – это почему-то успокаивало ее, давало уверенность в том, что отец сидит рядом с ней наяву, а не в грезах.

Девица, все еще сердитая, разложила на столе ужин: рассыпчатую перловку со сливочным маслом, целого жареного цыпленка, большую пышную ватрушку с творогом, печеные яблоки и поставила кринку топленого молока. Спаска не переставала удивляться: в городе каждый день и не по одному разу ели так, как в деревне по праздникам. Сколько же тут должно жить цыплят, если за ужином все будут съедать по штуке?

– Слушай, принеси еще три бутылки вина. Ко мне придут гости, – пробормотал отец, схватившись за ложку.

– Девочке пора спать, – строго сказала девица, – а ты собрался принимать гостей?

– Ну… мы ей разве помешаем? – виновато пожал плечами отец.

– Это нехорошо, что у девочки нет своей комнаты. Твои гости будут ходить туда-сюда, дверьми хлопать. И это не дело – бражничать, когда здесь спит дитя.

Да, вот такие странные порядки были в городе… В деревне все жили в одной комнате, и Ратко, например, вовсе не заботило, спят дети или нет, если он возвращался домой пьяным.

– Я потом что-нибудь придумаю… – Отец смешался еще больше. – А сегодня… меня давно ждут.

Он подумал немного, глотая ужин, и, когда девица была уже у двери, крикнул ей вслед:

– Ладно, не нужно вина. Я найду другое место…

Спаска схватила его за локоть и замотала головой:

– Нет, не надо! Мне гости не будут мешать, честно… Не надо, не уходи…

Сначала в дверь постучался богато одетый и очень высокомерный человек. Он приехал верхом (Спаска слышала цокот копыт за дверью), вошел в комнату и, скинув плащ, долго оглядывался по сторонам, словно не догадывался, что его следует повесить на вешалку.

– Нету у меня прислуги, Нравич, нету, – рассмеялся отец в ответ на недоуменный взгляд гостя.

– Да я и не рассчитывал… – пробормотал гость и повесил-таки плащ на вешалку. Плащ у него был очень красивый, со стальным отливом, на собольем меху с оторочкой из горностая.

Гость не торопясь снял перчатки (руки у него были тонкие и белые, холеные), прошел к столу, звеня шпорами, и водрузил на середину бутылку вина.

– Это из подвалов Белого Оленя. Пожаловано всем, кто ночью был на площади Речной Заставы. Можешь не сомневаться – стоит не меньше золотого лота.

– Может, к нему и памятная грамота прилагается? Змаю от Нравуша Волгородского?

– Хочешь, прямо сейчас и нарисую? – рассмеялся гость и уселся за стол. Смеялся он хорошо, искренне, и высокомерие с него тут же слетело.

– Да я не гордый, я выпью. – Отец потянулся к поясу, где должны были быть ножны, но пояса на нем не было. – Дай нож, мой остался где-то у Рыбных ворот.

И когда гость протянул свой нож отцу, сомнений у Спаски не осталось: на лезвии сиял герб рода Белого Оленя – гость оказался не кем-нибудь, а сыном Волгородского князя. Только она представить себе не могла, как тот, словно Ратко, пьет хлебное вино, а потом шумит и буянит. Тогда она еще не знала, что вино может быть не только хлебным.

– Какое милое дитя… – задумчиво сказал высокородный Нравич, пригубив налитое в серебряный кубок вино. – И какой недетский взгляд. Где-то я уже видел эти глаза, Змай…

– Не может быть, – усмехнулся отец.

– Зачем ты сунулся на площадь Речной Заставы? Не боялся, что тебя кто-нибудь узнает?

– Никто же не узнал…

– Ну да. Ты слышал, что теперь болтают на улицах? Будто сам Живущий в двух мирах ночью появился в Волгороде, чтобы преградить дорогу заразе.

– А я-то тут при чем? – невозмутимо улыбнулся отец.

– У него была особая примета – отсутствие следов оспы на лице. А еще он появился и исчез, поминай как звали! Тебя ищут храмовники.

– Они давно меня ищут.

– Давно они ищут Змая, а теперь им нужен тот, кто дал повод для слухов о Живущем в двух мирах. Сегодняшняя ночь не прибавит авторитета Храму в Волгороде, зато Живущий в двух мирах как никогда любим толпой…

– Ничем не могу помочь Храму, – пожал плечами отец. – Я же не виноват, что белокрылые чудотворы не спустились ночью в Волгород, чтобы защитить его от заразы. А может, Надзирающим стоило опередить Живущего в двух мирах? У них тоже нет следов оспы на лице, но они ею не болеют. И я даже знаю секрет: коровья оспа. Одно маленькое пятнышко на руке – как и у чудотворов. Вот такое, гляди!

Отец закатал рукав и показал крохотную ямку чуть выше локтя.

– Ладно, ладно… – махнул рукой гость. – Я уже слышал про коровью оспу. Так куда ты исчез? Когда люди князя прибыли к Рыбным Воротам, тебя уже не было.

– Я пошел посмотреть, как мертвецы попали на площадь Речной Заставы.

– Как-как… Их через ворота перебросили, разумеется…

– Да ну? Вот так раскачали и перебросили? Ты через стол попробуй мертвое тело перебросить, – поморщился отец, и Спаска вспомнила прикосновение склизкой кожи мертвеца к ладоням.

– Баллистой. Или камнеметом.

– На глазах стражи? Или твоя стража дрыхла без задних ног? Сомневаюсь. Они боятся заразы не меньше, чем все остальные в городе, глядят в оба – чтобы через стены пришлые не лезли. Но я тебе скажу больше. Когда мост стоял на месте, это было возможно. А сейчас – нет. Баллисту надо было бы поставить вплотную к стене, там три локтя до обрыва.

– Ты хочешь сказать…

– Да, именно это я и хочу сказать: мертвецов пронесли внутрь.

– Городскую стену охраняет предатель? – гость даже приподнялся, едва не расплескав вино.

– Это не самое страшное. И не самое важное. Все уверены, что мертвецов подбросили в город те, кого сюда не пустили. Получается, или в городе у них был свой человек, или они кого-то подкупили. Но, может, проще было подкупить стражу и войти в город? Вообще-то все, у кого есть деньги, уже давно в город вошли. И у кого родственники из стражи – тоже, можешь не сомневаться. Радует, что таких не много.

– Значит, это дело рук колдунов! – Гость ударил по столу открытой ладонью – звякнула посуда и едва не опрокинулась бутылка вина.

– И так подумает каждый… – ответил отец. – Только зачем это колдунам?

– Как зачем? Чтобы их боялись…

– Да ну? А зачем колдунам нужно, чтобы их боялись? Может, им от этого легче жить станет? И ты прекрасно знаешь, кому нужно, чтобы люди боялись колдунов, – Храму. Вот увидишь, завтра все забудут про Живущего в двух мирах и заговорят о Чернокнижнике, который наслал мор на Млчану. Заметь, никто из храмовников оспой не заболеет.

– Да… Очень похоже на правду… – пробормотал высокородный гость. – Чернокнижник, похоже, предвидел это заранее?

И Спаска хотела промолчать или потом поговорить с отцом, но не удержалась:

– Нет. Это не храмовники. Это нужно болоту…

Отец взглянул на нее с удивлением, но вовсе не рассердился. А вот лицо гостя искривилось, он хотел что-то сказать, но отец не позволил:

– Помолчи, Нравич… Кроха, почему болоту?

– Оно позвало Гневуша. Я слышала, как оно зовет. И Гневуш умер. Старуха плюнула в колодец. Я говорила, чтобы ее не пускали. И здесь тоже была старуха в куколе – она смеялась.

– Змай, давай сейчас не будем слушать детский лепет, – недовольно сказал гость.

– Это не детский лепет, – ответил отец. – А тебя слушать никто не заставляет. Кроха, где ты видела старуху, которая смеялась?

– У Рыбных ворот. Где ты сжигал мертвецов. Она ходила рядом, где не было огня. Там еще были воры, но они не с ней, они просто.

– Откуда ты знаешь, что я сжигал мертвецов?

– Я видела.

– Что еще ты видела?

– Как убили Надзирающего у ворот в лавру. Как Синие Вороны убегали. Как из пушек стреляли. Я разное видела.

Отец хотел спросить что-то еще, но тут раздался тихий и настойчивый стук в дверь.

– Не заперто. – Отец поднялся. Встречая сына Нравуша Волгородского, он не вставал…

Дверь приоткрылась, и через порог шагнул невысокий человек в одежде простого горожанина. И трудно было сказать, сколько ему лет, – сначала он показался Спаске очень молодым, но потом она увидела, что он, наверное, старше Ратко.

– Здорово, Свитко. – Отец шагнул навстречу гостю.

Тот откинул капюшон, встряхнул шевелюрой и улыбнулся – словно солнце заглянуло в полутемную комнату. А на его скулах с еле заметными ямками от оспы пятнами проступал чахоточный румянец.

– Уф, Змай… Нашел бричку. Цены они сегодня ломят!

– А ты думал! Завтра на Хстовском тракте не протолкнуться будет.

Гость снял насквозь промокший суконный плащ и огляделся. Высокородный Нравич его нисколько не смутил, но, встретившись глазами со Спаской, он почему-то отступил на шаг, и улыбка его на секунду погасла.

– Садись, – сказал отец. – Ты едва не опоздал выпить вина из подвалов Белого Оленя.

– Признаться, я думал, что приедет сам Чернокнижник… – смерив взглядом Свитко, проворчал Нравич.

– Милуш не болел оспой, для него это было бы слишком опасное путешествие. – Свитко улыбнулся Нравичу, и перед его улыбкой не устоял бы и сам Государь.

Спаска знала о хозяине замка Сизого Нетопыря, Милуше Чернокнижнике, – самом знатном колдуне Млчаны. О нем ей рассказывал дед. В замке Чернокнижника пряталось много колдунов. Получалось, что пришедший Свитко – тоже колдун?

– А могу я быть уверенным в том, что вы полномочны вести переговоры такого рода? – Нравич почему-то взглянул на отца, а не на пришедшего гостя.

– Признаться, я остерегся взять в дорогу грамоту, письменно подтверждающую переговоры волгородских князей с оплотом Зла, – рассмеялся Свитко.

– Можешь быть уверенным, – сказал отец и откинулся на спинку стула с кубком в руках, давая понять, что участвовать в переговорах не намерен.

– Хорошо. Попробуем. Мы как раз говорили о том, что в ночном происшествии толпа обвинит Чернокнижника… – с тонкой усмешкой начал Нравич.

– Но в Волгороде, – чуть приподняв кубок, кивнул ему колдун, продолжая улыбаться.

– Да. И если зараза распространится в Волгороде, замок Сизого Нетопыря толпа сровняет с землей. Против пяти-шести тысяч мужчин, пусть и плохо вооруженных, замок не устоит.

– Не устоит. – Спаске показалось, что Свитко сказал это с каким-то особенным нажимом. – Но в этом случае ни Волгород, ни Хстов, ни Выморочные земли – солнца не получит никто. Этого ли хочет Волгород?

– Ни из Хстова, ни тем более с Выморочных земель замок помощи не получит… И Волгород мог бы рассчитывать на что-то более конкретное, чем солнце для всех.

– Милуш не торгует солнцем.

– Торговать солнцем – слишком размытое понятие. Я бы предпочел, чтобы размер помощи Волгорода был измерен в золотых лотах.

Спаска не очень хорошо понимала суть их разговора и удивлялась только: они вовсе не становились пьяными, хотя выпили бутылку целиком и начали следующую. Она решила, что Ратко покупает дешевое плохое вино, а отцу подарили дорогое и хорошее, от которого люди не пьянеют.

Отец вскоре уложил Спаску спать, и она на удивление быстро уснула, хотя и собиралась, как прошлой ночью, смотреть на него сквозь прикрытые веки.

19 мая 427 года от н.э.с. Утро

Крапа Красен пришел точно в назначенное время. Инда не был с ним знаком, пять лет назад в Исподнем мире его сопровождали кураторы Лиццы – чудотворы из Афрана. Это был крепкий, ширококостный человек среднего роста, с волевым квадратным лицом и внимательным взглядом. Инде он показался прямым, бескомпромиссным и поначалу понравился – с такими людьми хорошо работать. Дворецкий проводил Красена в столовую, Инда велел подать еще кофе, и они вдвоем уютно расположились в креслах перед картой Исподнего мира на стене.

– Что вы хотите от меня услышать? – спросил Красен, приподняв кофейную чашечку, но глядя при этом на карту.

– Как можно больше.

– Я могу говорить весь день и всю ночь.

– Значит, я буду слушать вас весь день и всю ночь, – кивнул Инда. – Я бы хотел знать о Млчане столько же, сколько знаете вы. А лучше – еще больше.

– Я слышал, ваша цель – один-единственный человек…

– Не только. Если вам не сообщили, я консультант тригинтумвирата. Я аналитик, доктор прикладного мистицизма, кроме людей меня интересуют проблемы энергообмена.

– Тогда мне в самом деле придется говорить весь день и всю ночь! – рассмеялся Красен и наконец отхлебнул кофе.

– Только учтите: мне надо знать правду. – Инда посмотрел на собеседника, и тот перестал смеяться.

Попал… Вот так, с первого пробного выстрела – попал. А ведь хотел всего лишь проверить… Инда был доволен собой.

– Правду? – Красен задумался. – В последнее время мне казалось, что правда никому не нужна. Мне казалось, Афран прячет голову в песок и не желает слышать ничего, кроме бойких сводок о том, как все удачно складывается и какие мы, чудотворы, умные и хитрые парни.

– Это не так. Афран не хочет лишь огласки, поэтому я здесь, слушаю вас, а не читаю ваши отчеты, сидя за тридевять земель.

– Что ж, я рад. С чего начать?

– Начните с начала.

– Нет, пожалуй, с самого начала я рассказывать не стану. – Красен поднялся и поставил кофе на столик. – Я начну с падения Цитадели.

Он достал из нагрудного кармана карандаш и показал на карте черную точку:

– Вот здесь она стояла – Черная крепость. Очень близко отсюда, можно было бы увидеть ее в окно. На этом месте на поверхность выходят скальные породы, поэтому расположение города не случайно. Эта же плита выходит на поверхность на месте Волгорода, старейшего города Млчаны. В полулиге от крепости лежит Змеючий гребень, бывшие каменоломни Цитадели. По поверьям, именно туда упал восьмиглавый змей, убивший Чудотвора-Спасителя.

– Если не ошибаюсь, именно там находится наш новый портал?

– Не новый. Один из самых старых порталов, который долгое время был закрыт. Я вернусь к этому. Цитадель основал Вереско Хстовский из рода Белой Совы в сорок девятом году до начала эры Света. Не только он – многие знатные семейства вложили деньги в земли Цитадели. За несколько лет сложился мощный анклав, с сильной армией, артиллерией, охраняемыми границами. Цитадель платила подати Хстову, ее жители считались подданными Государя, но во всем остальном она имела полную автономию, а именно – не пускала на свои земли храмовников. И, конечно, колдуны со всей Млчаны текли на ее земли рекой. В те времена еще не были заметны климатические изменения, Цитадель принимала колдунов без особенной выгоды для себя.

– Вы говорите так, словно гордитесь ею… – пробормотал Инда.

– Мне нечем гордиться, я не принимал участие ни в ее строительстве, ни в политическом обустройстве, ни в последующей защите. Но падение Цитадели, к которому мы стремились триста лет, ударило по нам сильней, чем ожидалось. Это одна из наших фатальных ошибок.

– Фатальных? – переспросил Инда и поднял голову.

– Именно. И наши жалкие попытки ее исправить лишь усугубляют положение дел.

Инда кивнул. Хорошо, что к нему прислали этого человека. Который не боится говорить советнику из Афрана то, что думает. Фатальных ошибок было много, Инда не удивился еще одной – гораздо больше его поразила прямота Красена.

– Продолжайте.

– Конечно, от Цитадели исходила угроза и Храму, и нашему проекту в Исподнем мире. Университет, колдуны-ученые – по образу и подобию нас, чудотворов-ученых. Их знания в области энергообмена приближались к нашим, а в агрономии и обгоняли. Земли Цитадели давали в полтора раза бо́льшие урожаи, чем прочие земли Млчаны, хотя находились северней. По сравнению с соседними Волгородскими землями – и в два раза. Ее территории расширились до нынешних границ – здесь они обозначены. – Красен показал границу карандашом. – Это была особая культура, сплоченная культом колдунов, силы и знаний, очень воинственная. Мальчикам в колыбель клали оружие, каждый мужчина был воином, каждый колдун – образованным человеком. Не просто грамотным – именно образованным.