- -
- 100%
- +
Интересно, что фейк существует на разных языках. Есть миланский вариант, есть нью-йоркский вариант, когда некий врач, в российском изводе это Юра Климов, работает в больнице Шэньчжэня и сообщает нам инсайдерскую информацию про новый вирус.
В первоначальном варианте, например, сообщалось, что он «погибает при температуре 26—270», что является бредом. Температура человеческого тела 360. Дальше: «Зараза просто падает на землю, летать она не может». На какую землю? Это что, камушек? Дальше, про меры предосторожности: «В дополнение к частому мытью рук вы можете полоскать горло бетадином, чтобы устранить и минимизировать действие микробов».
– Каких микробов?
– Вот именно, каких микробов, если вирус? Но высмеивание не уничтожает фейк, а создает ему апдейт. Появляется новая версия, и в этом новом тексте уже написано, что вирус погибает при температуре 500. Рассылка не остановилась, просто текст изменился.
Каждый, кто передавал этот слух, добавлял что-то от себя. Такие цепочечные фейки возникают крайне часто, в отличие от вброса. Вбросом я называю появление мало изменяемой информации, которая, как правило, быстро возникает и быстро исчезает. Цепочка живет долго, и каждый к ней присоединяет новое звено.
– Фейк – это тот же мутирующий вирус, только информационный.
– У коронавируса есть щупы, которыми он разрушает клеточную мембрану. У фейков тоже есть разные способы прикрепляться к носителю, к человеку. Например, можно сослаться на институт власти: «В госпитале сказали, что…» Или, например, когда была паника по поводу наркожвачек, родители в чатах рассылали предупреждения, часто предваряя их словами: «Фото с МВД прислали», – и дальше какое-то размытое фото. Или можно сослаться на «друга, который слышал от друга» и так далее. Фейк про вертолеты, которые по ночам опрыскивают город, начинался словами: «Жена служащего из военной части передала».
Бывает еще третий вид передачи фейка – такой гибрид, когда это не просто какой-то знакомый знакомого, а знакомый знакомого из непонятного института власти. Это и есть случай Юры Климова – «нашего» человека, который работает в больнице в Ухане.
– Но моя любимая история – про то, что вирусом болеют уже 10, 20, 30 тысяч человек. Причем даже уважаемые политологи в уважаемых СМИ про это рассказывают.
– Да, этот фейк появился 2 марта, давайте послушаем, у меня есть аудиозапись. (Открываем звуковой файл, в компьютере звучит женский голос, Александра начинает комментировать.)
«Леночка, добрый вечер. У меня не очень хорошие новости, но очень хочется уберечь всех-всех дорогих мне людей».
(Слышите доверительную интонацию?)
«Я решила сделать рассылку среди клиентов, хочется как-то сказать».
(Это классическая friend-communication – когда человек как бы обращается к другу.)
«Тоже распространи информацию максимально, раз наше правительство не хочет нас информировать об этом, значит, будем мы друг друга информировать о просочившейся информации. В Москве 20 тысяч заболевших коронавирусом».
(Смотрите, доверительная информация внезапно сменяется учительским назиданием. В живом спонтанном разговоре такая смена риторики крайне маловероятна.)
«Ходим в масках, не ходим в места скопления людей, никуда не ездим, бережем друг друга, бережем наших близких. И запасаемся продуктами. К сожалению, говорят, что будут пустые магазины. Информация более чем достоверная. В Италии передают о том, что у нас заболевшие, а у нас не передают, для того чтобы мы Конституцию приняли…»
Словом, наш паровоз хорошо бежит по рельсам, мы топим его нашим недоверием к властям, каждый из нас беззащитен, поэтому нам нужно объединяться и распространять подлинную информацию. Цепочка фейка все наращивается и наращивается.
Людей объединяет страх
– Недоверие к власти и ее информации характерно для всех обществ или только для России?
– В России доверие к институтам власти падает. Когда мы говорим «институты власти», это не обязательно политический лидер. Это медицина, суды. Мы не доверяем им и опираемся на свои так называемые слабые социальные связи. Если у человека, например, болит зуб, он не идет записываться на госуслугах к зубному, а ищет знакомого, который порекомендует врача, или спрашивает в фейсбуке.
Такой эффект есть в других странах, несомненно, но все-таки степень доверия властным структурам там повыше. Например, в одном шведском городке, где я некоторое время жила, прошел очень популярный слух о том, что нашли ребенка с украденной почкой. Дескать, лежал он в кустах, у него вырезана почка, в руках записка: «Спасибо за почку». Жители кинулись в полицию. Полицейский пришел в школу через два часа и сказал: «Ничего не подтвердилось». На этом вопрос был закрыт.
В Израиле немного иначе. Там не думают, что власти скрывают информацию, но считают, что власти все делают неправильно. Это обвинение не в сокрытии, а в некомпетентности.
– Как вы относитесь к тому, что предусмотрено наказание за распространение ложной информации о количестве заболевших?
– Но вообще-то у нас есть закон о фейковых новостях, принятый год назад или больше. В первом чтении необходимость этого закона была мотивирована массовыми протестами в Кемерово, которые подогревались слухами о том, что скрывают реальное количество погибших в пожаре.
Представителям власти часто кажется, что фейки потенциально опасны, в них есть какой-то зародыш протеста. Хотя на мой взгляд, гораздо более опасная вещь – это рассуждение о том, что коронавируса нет или что он не опасен.
Закон о фейковых новостях у нас при этом применяется пока очень мало и выборочно, но за последние недели гаечку явно решили подкрутить – возбуждены дела против трех человек. Им, скорее всего, присудят штрафы (максимальное наказание – 300 тысяч).
– Мы начали разговор с того, что есть паникеры и есть скептики. И у каждого из них есть свой массив мифов, слухов и фейков. У паникеров они обычно страшные: уже сейчас болеют десятки тысяч, пораженные вирусом легкие сгорают, как спичка, слепой афонский старец предсказал страшные беды и так далее. Почему людям нравится бояться?
– Есть знаменитое исследование, которое провели когнитивные психологи Крис Белл, Чип Хит и Эмили Стенберг. Они выдвинули так называемую теорию негативного селективного отбора мемов: мы запоминаем гораздо лучше то, что вызывает не просто отрицательные эмоции, но ужас и страх.
В 2018 году исследователи из Массачусетского технологического университета Соруш Возоши, Деб Рой и Синин Арал опубликовали в журнале «Science» статью о циркуляции фейковых новостей. В течение 11 лет они изучали поведение 3 миллионов пользователей твиттера и 126 тысяч цепочек ретвитов. И выяснили, что у фейковой новости на 70% больше вероятность быть перепощенной. Ее распространяют абсолютно все. При этом люди реагируют на два ключевых фактора: на новизну и на страшное содержание, что видно по комментариям. Чем больше было таких комментариев в стиле «О Боже, какой ужас», тем больше вероятность дальнейших перепостов.
Страх – отличный фактор, объединяющий людей. Поэтому в пионерлагерях так любили страшилки.
– Вы сами покупались на фейковые новости? Бывали такие случаи?
– Нет, у меня есть гиперкоррекция, то есть профессиональный перекос в другую сторону. Я любую информацию воспринимаю сверхкритично. Пока не проверила по трем источникам, ни за что не поверю.
«Что делать, если будет совсем плохо?» Как в изоляции накопить силы, а не тратить их на бесполезную борьбу – интервью с Витой Холмогоровой
– Я все время смотрю на сводки с количеством заболевших. Это как будто свидетельство, что мы не напрасно жертвуем своей свободой и образом жизни, ситуация действительно тяжелая. То есть, получается, чем хуже, тем лучше. Как говорится – доктор, что со мной не так? Или это только со мной?
– Все наши негативные эмоции – это на самом деле ответ на разрыв между ожиданиями и реальностью. Мы абсолютно не понимаем, к чему готовиться. Одно дело посидеть дома недельку, ну две, ну три. Никто не предполагал, что, возможно, сидеть придется гораздо дольше.
Какие-то люди в феврале катались на лыжах, приехали и сели в карантин, когда еще никто про него и не слышал. Первые две недели они выдержали, а потом начали психологически сыпаться. У кого-то депрессия, у кого-то агрессия, у кого-то усталость. Если бы мы заранее знали, что два месяца – и я выйду, то можно было бы как-то иначе распределить ресурсы.
Здесь очень важно сразу опереться на правильные внутренние установки, сказать себе: «Ок, по каким-то обстоятельствам у меня возникло два месяца свободной жизни. Что бы я хотел с ними сделать?» Ведь свобода – это не только выйти из дома и пойти куда хочешь. У нас еще есть свобода внутреннего выбора, свобода решать, как я хочу провести эти два месяца. Этого у нас никто не отнял.
– Какая свобода у большой семьи с маленькими детьми в двухкомнатной квартире? Все раздражаются, прыгают друг у друга на голове. Как им быть?
– Я вижу по некоторым своим клиентам, что они очень быстро приспособились к новой ситуации, приняли ее как данность. А есть другие, которые с ней борются и зря тратят свой ресурс.
Допустим, человек потерял кошелек. Тут есть две модели поведения. Один будет себя грызть – да как я мог, почему я положил все деньги в одно место и так далее. Другой расстроится, но через пять минут станет прикидывать, на чем сэкономить до следующей зарплаты. Он не тратит энергию на внутреннюю борьбу с ситуацией, а начинает из нее исходить.
Возьмем женщину, которой то ли месяц, то ли больше каждый день надо заниматься с детьми, да еще самой что-то делать на удаленке. Она может сесть и сказать себе: «Это сегодня моя жизнь. Двое детей разного возраста с разными школьными программами. Это моя реальность ближайшего времени. Как я могу распорядиться ею, чтобы прожить максимально комфортно, максимально хорошо?» И это опять задача, а задача всегда дает силы. Ты видишь цель – и к ней идешь. Как ни странно, наибольшего мужества требуют те ситуации, в которых мы можем что-то сделать, а не те, когда мы не можем сделать уже ничего.
Попытайтесь нащупать дно. Там ваша точка опоры
– У людей в одночасье рушатся бизнесы, сбиваются все прицелы, выпускники непонятно как будут сдавать ЕГЭ, учителя и ученики в стрессе от дистанционки. Просто сказать им всем: «Мыслите конструктивно» – нет, этого недостаточно. Раньше это работало, но сейчас мы все попали в какую-то абсолютно новую ситуацию неопределенности.
– Это самый стрессовый фактор для всех нас – неопределенность.
Что делать? Здесь есть несколько моментов. Первый. Наш мозг эволюционно так устроен, что он легче сосредотачивается на негативе. Он хочет знать, где опасность, чтобы лучше защищать нашу жизнь. Поэтому в момент неопределенности мы рисуем себе апокалиптические сценарии. То есть эту защитную функцию мозга мы постоянно оборачиваем против себя.
Поэтому в ситуации неопределенности очень важно найти себе точку опоры. Когда человек падает в колодец, он не знает, сколько ему лететь, погибнет он или нет.
– Вы предлагаете ему с максимальным комфортом лететь и не думать, что там будет на дне?
– Наоборот. Для того чтобы психика могла как-то выжить, нам надо это дно ей дать.
У одного моего клиента в период финансового кризиса 2008 года была фирма по организации праздников, которая вот-вот должна была обанкротиться. У человека паника, его трясет. Я ему говорю: «Что ты еще умеешь делать?» Стали перебирать и пришли к тому, что он классно мог бы торговать чем-то простым: водкой, водой, гречкой – он хорошо умеет проводить короткие коммуникации.
Да, он творческий, артистичный человек, и торговля водкой – это совсем не то, о чем он мечтал. Но зато мы поняли, что в самом худшем случае он не пропадет и в этой новой реальности даже будут какие-то плюсы. Например, появится больше свободного времени на семью и друзей.
Когда мы опускаемся на дно, в этом нет ничего хорошего, кроме одного: появляется опора.
Это интересный психологический феномен. Человеку ведь свойственно избегать страха. Он мучается: «Что же будет? Ой-ой-ой, лучше об этом не думать». Но иногда правильнее не отбрасывать черные мысли, а дать им ход. «Допустим, я не смогу какое-то время заниматься своей профессией. А что я еще могу сделать, если будет совсем плохо?» Когда я это представляю себе, у меня появляются силы. Потому что паника – это реакция на максимальную неопределенность.
– А если ты не знаешь, где твое дно? Вроде дальше опускаться некуда – и тут снизу постучали.
– Приведите мне пример, ведь такого не бывает. Я много работала с человеческим горем – когда была война в Чечне, были теракты, люди теряли детей. И я могу сказать: пока вы живы и относительно здоровы, всегда есть дно. Не все сразу смогут оттолкнуться от него и начать выплывать, но мы сможем хотя бы зафиксироваться и понять, что такова новая реальность. Самое гадкое в страхе – он лишает нас возможности реалистично мыслить. Поэтому очень важно понять тот минимум, который никто не может отнять.
«Все будет хорошо» и «все будет плохо» – помогут оба варианта
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.