Истории золотого века

Каждый слышит голос своего хозяина и послушно приходит. Затем вокруг их ярких грив и своих собственных желтых локонов он сплетает венки из сладко пахнущих цветов – амарантов, нарциссов и асфоделей из райских садов. И настанут часы, когда запрягут коней в пылающую солнечную колесницу, и передадут поводья в руки Гелиоса Гипериона. Он садится на свое место, он говорит команду, – и крылатая квадрига взмывает ввысь в утренний воздух; и все дети земли просыпаются и благодарят правителя Солнца за новый день, который улыбается им сверху вниз.

Час за часом твердой рукой Гелиос направляет своих коней; и пылающая колесница несется по солнечной дороге по небу. И когда дневная работа завершена, и на землю опускается черная ночь, кони, повозка и возница мягко опускаются к потоку западного океана, где их ждет золотой сосуд, чтобы быстро и незаметно доставить их обратно в обитель Солнца в горах на Востоке. Там, под крышей дома, Гелиос приветствует свою мать, жену и своих дорогих детей; и там он отдыхает до тех пор, пока Рассвет снова не покинет ложе старого Океана, и румяная Заря не придет, чтобы предложить ему отправиться в путь заново.

У Гелиоса был один сын, Фаэтон Сверкающий, и среди детей человеческих не было никого прекраснее. И великое сердце Гелиоса билось от любви к своему земному ребенку, и он дарил ему богатые дары и ничего не скрывал от него.

Фаэтон же, когда он вырос, стал таким же гордым, каким он был и красивым, и куда бы он ни пошел, он везде хвастал своим родством с Солнцем; и люди, когда они смотрели на его несравненную фигуру и его сияющие черты, верили его словам и почитали его как наследника Гелиоса. Но лишь один Эпафос, сын Зевса, услышав его похвальбу, усмехнулся.

– Ты – дитя Гелиоса?! – сказал он. – Какая глупость! Ты ничем не можешь доказать свое родство, кроме собственного смазливого лица и соломенных волос; а в Элладе много девушек, у которых есть это, и они так же смазливы, как ты. Мужественная грация и красивые черты лица действительно являются дарами богов; но только богоподобными деяниями можно доказать свое родство с бессмертными. В то время как Гелиос Гиперион – твой отец, как ты уверяешь, – ведет свою колесницу над облаками и изливает благословения на землю, что делаешь ты? Что, в самом деле, как не забавляешься своими желтыми локонами и не любуешься своими дорогими одеждами, в то время как твои ноги все время в пыли, и грязь земли крепко держит их? Если у тебя есть родство с богами, докажи это, совершая деяния богов! Если ты сын Гелиоса Гипериона, направь на один день его колесницу по небесам.»

Так говорил Эпафос. И разум Фаэтона наполнился возвышенными мечтами; и он, отвернувшись от насмешливого искусителя, поспешил в дом своего отца. К тому времени никогда не утомляющийся Гелиос со своими конями и колесницей только что закончил очередной день и словами самой горячей любви приветствовал своего рожденного на земле сына.

– Дорогой Фаэтон, – сказал он, – какое поручение привело тебя сюда в этот час, когда сыны человеческие находят покой во сне? Есть ли какой-нибудь дар, который бы ты хотел от меня получить? Скажи мне, что ты желаешь, и это будет твоим.

И Фаэтон… заплакал. И сквозь слёзы сказал:

– Отец, есть завистники, которые говорят, что я – не твой сын. Дай мне, прошу тебя, какой-нибудь знак, которым я смогу доказать свое родство с тобой.

Но Гелиос ответил:

– Мое дело – трудиться каждый день, и короткий мой отдых дан мне лишь затем, чтобы у детей земли были свет и жизнь. Но скажи мне, какого знака ты жаждешь, и я клянусь, что дам его тебе.»

– Отец мой Гелиос, – сказал юноша, – знак, о котором я прошу: позволь мне завтра сесть на это место и погонять твоих коней по небесной тропе.

Тогда сердце Гелиоса наполнилось печалью, и он сказал Фаэтону:

– Дитя мое, ты сам не знаешь, чего просишь. Ты не похож на богов; и нет на свете человека, который мог бы управлять моими конями или вести солнечную колесницу по небу. Я прошу тебя, попроси какое-нибудь другое благо.

Но Фаэтон не хотел ничего иного.

– Я получу от тебя этот дар или больше ничего мне не надо. Завтра я буду управлять твоими скакунами и тем самым докажу свое право первородства.

В ту ночь Гелиос долго умолял своего сына, чтобы он не стремился к деяниям, слишком великим для слабого человека. Но своенравный Фаэтон и слышать ничего не хотел. И когда забрезжил рассвет, и Зори запрягли коней в машину, его отец с грустью передал вожжи в его руки.

– Моя любовь к тебе взывает: «Воздержись, воздержись!» И все же, ради моей клятвы, я исполняю твое желание. – И Гелиос закрыл свое лицо и заплакал.

А Фаэтон вскочил в повозку и хлестнул коней кнутом. Они вскочили и, быстрые, как грозовая туча, понеслись высоко к голубому небесному своду. Ибо все они хорошо знали, что неумелая рука держит их поводья, и гордо презирали своего возницу.

Надменное сердце Фаэтона сжалось, и вся былая храбрость покинула его, а длинные поводья выпали из его ослабевших рук.

– Мой славный отец, – воскликнул он в ужасе, – твои слова были правдой. Если бы я внял твоему предупреждению и повиновался!

Между тем солнечные кони, обезумев от своей вновь обретенной свободы, бешено понеслись в середине неба, а затем устремились вниз к земле. Рядом с населенными равнинами они мчались и взлетали, волоча за собой колесницу. Иссушенная земля задымилась; реки превратились в облака пара; деревья стряхнули с себя опаленные листья и запылали; а люди и звери спрятались в пещерах и скалистых расщелинах и там погибали от жажды и невыносимой жары.

– О отец небесный! – взмолилась Мать-Земля, – пошли помощь своим детям, или они все погибнут из-за самонадеянной глупости этого человека!

Тогда Зевс Громовержец со своего высокого трона метнул свои страшные стрелы-молнии, и несчастный Фаэтон упал головой вперед с колесницы; а огнедышащие кони, испуганные, но послушные, поспешили обратно на пастбища Гелиоса, что на берегах древнего океанского потока.

Фаэтон же упал в реку, которую люди называют Эриданом, и его сестры горько рыдая, долго рыдали по нему; стоя на берегу и оплакивая его злосчастную судьбу. Отец Зевс из жалости превратил их в высокие зеленые тополя; и их слезы, падая в реку, затвердели, превратившись в драгоценный желтый янтарь. Но дочери Геспера, через страну которого протекает эта река, построили для прекрасного героя мраморную гробницу рядом с шумящим морем. И они спели песню о Фаэтоне и сказали, что, хотя он был повержен на землю молниями разгневанного Зевса, «он все же умер не без чести, ибо сердце его было настроено на совершение великих дел».

* * * *

Когда Фемий закончил свой рассказ, Одиссей, который был слишком сосредоточен на слушании, чтобы смотреть вокруг, поднял глаза и издал крик радости; ибо он увидел, что их корабль оставил открытое море позади и входит в длинный и узкий залив между Ахайей и этолийской землей. Гребцы, которые тоже были внимательными слушателями, быстро вскочили на свои места и поспешили налечь на свои длинные весла, потому что теперь ветер начал ослабевать, и парус безвольно и бесполезно повис на мачте корабля.

Держась ближе к северному берегу, они огибали мысы и скалы и обходили устья глубоких заливов, где, по словам Фемия, странные чудовища часто подстерегали неосторожных или запоздалых мореплавателей. Но они благополучно миновали все эти места и не встретили ни одного живого существа, если не считать нескольких стай морских птиц, летавших среди скал, и одного одинокого испуганного рыбака, который оставил свою сеть на песке и побежал прятаться в зарослях подлеска, окружавших берег.

Ближе к вечеру они подошли к входу в маленькую гавань, которая, как и в Итаке, была излюбленным пристанищем старого Форкиса3, старейшины моря. Здесь капитан гребцов сказал, что они должны остаться на ночь, потому что солнце уже садилось на западе, а после наступления темноты ни один корабль не мог безопасно пройти вдоль этих берегов. Узкий пролив между высокими утесами вел в маленькую гавань, которая была настолько защищена от ветров, что суда могли заходить туда без якоря, даже несмотря на то, что снаружи на море могли бушевать свирепые штормы. Через этот пролив корабль прошел, подгоняемый сильными руками гребцов; и он так быстро скользил по гавани, что его вынесло на пологий берег на дальнем берегу, и он не останавливался, пока не лег на половину своей длины высоко на теплый, сухой песок.

Затем команда вытащила свои запасы еды и посуду для приготовления пищи; и пока одни брали луки и отправлялись на поиски дичи, другие разжигали костер и спешили приготовить вечернюю трапезу. Одиссей и его наставник, выбравшись из корабля, прогуливались по берегу, намереваясь узнать, что это за место, куда их таким образом привела судьба. Они обнаружили, что во всем это был образец и аналог маленькой бухты Форсис в их собственной Итаке.4

Недалеко от входа в гавань росло оливковое дерево, под раскидистыми ветвями которого была пещера, в которой, как говорили люди, иногда обитали нимфы Наяды. В этой пещере были большие чаши, кувшины и двуухие кувшины, все из камня; а в расщелинах скалы дикие пчелы соорудили себе соты и наполнили их желтым медом. В этой пещере также находились длинные ткацкие станки, на которых, как считалось, наяды ткали свои пурпурные одежды на своих каменных веретенах. Рядом с ткацкими станками со скалы бил поток сладкой воды и стекал хрустальными потоками в залив. В пещеру вели два входа: один с севера, через который мог войти смертный человек, и один с юга, охраняемый как путь Форкиса и Наяд. Но Одиссей и его наставник не видели никаких признаков присутствия ни одного из этих существ: казалось, что это место никто не посещал уже много месяцев.

После того, как путешественники поужинали, они долго сидели вокруг пылающего костра на берегу, и каждый рассказывал какую-нибудь удивительную историю о море. Ибо все их мысли были заняты чудесами бездны.

– Мы не должны говорить о Посейдоне, царе вод, – сказал капитан, – иначе как со страхом на устах и благоговением в сердцах. Ибо именно он правит морем, как его брат Зевс правит сушей; и никто не смеет оспаривать его право. Однажды, плывя по Эгейскому морю, я заглянул в глубину и увидел его величественный дворец – сверкающий золотой особняк, построенный на скалах у подножия озера. Мы быстро подняли паруса, и дружеский бриз и наши собственные сильные руки благополучно унесли нас прочь от этой чудесной, но опасной стоянки. В этом дворце глубин Посейдон ест, пьет и веселится со своими друзьями, обитателями моря; и там же он кормит и тренирует своих быстрых коней – коней с бронзовыми копытами и развевающимися золотыми гривами. И когда он запрягает этих коней в свою колесницу и размахивает над ними своей хорошо сработанной золотой плетью, вы должны видеть, как я видел, как он в ужасном величии скачет над волнами. И морские существа направляют его путь, и прыгают по обе стороны от колесницы, и следуют, танцуя, за ним по пятам. Но когда он ударяет по водам трезубцем, который всегда носит в руке, волны вздымаются до небес, сверкают молнии, гремят раскаты грома, и земля сотрясается до самой своей сердцевины. Тогда человек оплакивает свою собственную слабость и молится высшим силам о помощи и поддержке.

– Я никогда не видел дворца Посейдона, – медленно проговорил рулевой, – но однажды, когда мы плыли на далекий Крит, наш корабль попал в шторм, и в течение десяти дней нас били ветры и волны, и нас уносило в неизвестные моря. После этого мы тщетно пытались восстановить наши расчеты, но не знали, в какую сторону повернуть нос нашего судна. Затем, когда шторм закончился, мы увидели на песчаном островке огромное стадо тюленей и морских детенышей, расположившихся на берегу и греющихся в теплых лучах солнца.

– Давайте бросим якорь и подождем здесь, – сказал наш капитан, – ибо, несомненно, Протей, морской старец, который пасет стада Посейдона, придет сюда пораньше, чтобы присмотреть за этими морскими зверями.

И он оказался прав; ибо в полдень пастух моря вышел из пучины и пошел среди своих морских телят; он сосчитал их и назвал каждого по имени. Когда он убедился, что ни один из них не пропал, он лег среди них на песок. Тогда мы быстро сошли с нашего судна, молча бросились на него и схватили его своими руками. Старый мастер магии изо всех сил старался вырваться из наших лап и не забыл о своей хитрости. Сначала он принял облик длинногривого льва, свирепого и ужасного; но когда это не испугало нас, он превратился в чешуйчатого змея; затем в леопарда, пятнистого и красивого; затем в дикого кабана со скрежещущими клыками и пенящейся пастью. Видя, что ни одной из этих форм он не может заставить нас ослабить хватку, он принял форму бегущей воды, как бы проскальзывая сквозь наши пальцы; затем он стал высоким деревом, полным листьев и цветов; и, наконец, он снова стал самим собой. И тогда он взмолился нам и стал умолять нас о свободе и пообещал рассказать нам все, что мы пожелаем, если мы только отпустим его.

– Скажи нам, в какую сторону мы поплывем и как далеко мы зайдем, чтобы наверняка достичь прекрасной гавани Крита, – сказал наш капитан.

– Плывите с попутным ветром два дня, – сказал морской старец, – и на третье утро вы увидите холмы Крита и приятный порт, который вы ищете.

Тогда мы ослабили нашу хватку, и старый Протей погрузился в соленую пучину; а мы отправились на наш корабль и уплыли с попутным ветром. И на третий день, как он и сказал нам, мы увидели прекрасную гавань Крита.

Когда рулевой закончил свой рассказ, его слушатели улыбнулись; ведь он рассказал им не что иное, как старую сказку, которую каждый моряк знал в юности, – историю о Протее, символе постоянно меняющихся форм материи. Как раз в этот момент Одиссей услышал тихий, жалобный шепот, который, казалось, издавал какой-то заблудившийся странник далеко в море.

– Что это? – спросил он, поворачиваясь к Фемию.

– Это Главк, предсказатель моря, сокрушающийся о том, что он смертен, – ответил бард. – Давным-давно Главк был бедным рыбаком, который забрасывал свои сети в эти самые воды и построил свою хижину на этолийском берегу, недалеко от того места, где мы сейчас сидим. Перед его хижиной было зеленое, поросшее травой место, где он часто сидел, чтобы разделывать пойманную рыбу. Однажды он принес к тому месту корзину, полную полудохлой рыбы, и вывалил ее на землю. Чудесно былоо это созерцать! Каждая рыба брала в рот травинку и тут же прыгала в море. В следующий раз однажды он нашел в лесу зайца и погнался за ним. Испуганной косой побежал прямиком к травянистой площадке перед его хижиной, схватило губами зеленый пучок травы и… бросилось в море.

– Странно, что это за трава! – воскликнул Главк. Затем он сорвал травинку и попробовал её. Быстрый, как мысль, он тоже прыгнул в море; и… с той поры он теперь вечно блуждает там среди морских водорослей, песка, гальки и затонувших скал; и, хотя у него есть дар предсказания и он может рассказать, что в будущем ждёт каждого из смертных людей, он самтеперь скорбит и сокрушается, потому что не может умереть.

После этого Фемий, видя, что Одиссею надоел его рассказ, взял свою арфу, коснулся ее струн и запел песню о старом Форкисе – сыне Моря и Матери-Земли – и о его странных дочерях, которые живут в краях, далёких от людских домов.

Затем он слегка коснулся своей арфы и запел сладкую колыбельную песню о Сиренах, прекраснейших из всех дочерей старого Форкиса. У них есть свой дом на заколдованном острове посреди Западного моря; и они сидят на зеленом лугу у берега и вечно поют о пустых удовольствиях, о призраках восторга и тщетных ожиданиях. И горе странствующему человеку, который прислушается к ним! Ибо своими чарующими звуками они заманивают его на верную смерть, и никогда больше он не увидит свою дорогую жену или своих детей, которые долго и тщетно ждут его возвращения домой. Заткни свои уши, о путешественник по морю, и не слушай песни Сирен, поют они так сладко; ибо белые цветы, которые усеивают луг вокруг них, – это не маргаритки, а выбеленные кости их жертв.

Тогда Фемий ударил по струнам своей арфы и заиграл такую странную и дикую мелодию, что Одиссей вскочил на ноги и быстро огляделся вокруг, как будто думал увидеть какую-то мрачную и ужасную фигуру, угрожающую ему из сгущающихся теней. Но на этот раз бард запел странную, бурную песню о других дочерях старого Форкиса – трех Серых Сестрах Грайях в облике лебедей, у которых только один зуб на всех и один общий глаз, и которые вечно сидят на голой скале у самого дальнего берега Океанского потока. На них никогда не падает луч солнца, и луна никогда не посмотрит на них; но, ужасные и одинокие, они сидят, одетые в свои желтые одежды, и бормочут угрозы и бессмысленные жалобы волнам, которые разбиваются об их скалы.

Недалеко от этих чудовищ когда-то сидели три Горгоны, дочери также старого Форкиса. Они были одеты в крылья, похожие на крылья летучей мыши, и на их лицах был написан ужас. Вместо волос у них были змеиные локоны, а зубы их были подобны свиным клыкам, а руки – медным когтям; и ни один смертный никогда не мог посмотреть на них и снова начать дышать. Но однажды в те края пришел молодой герой, Персей богоподобный; и он вырвал глаз трех Серых Сестер Грайев и забросил его далеко в глубины Тритонидского озера; и затемон убил Медузу, самую страшную из Горгон, и унес голову ужаса с собой в Элладу в качестве трофея.

Затем бард выбрал более нежную тему: и, когда он коснулся своей арфы, слушателям показалось, что они слышат тихие вздохи южного ветра, лениво шевелящего листья и цветы; они услышали плеск фонтанов, журчание ручьев и пение маленьких птичек; и их мысли перенеслись в прекрасные сады в далёких тёплых странах. И Фемий пел им о Гесперидах, или девах Запада, которые, как говорят люди, также являются дочерьми древнего Форкиса. Гесперийская земля, в которой они живут, – это страна наслаждения, где деревья усыпаны золотыми плодами, а каждый день – это сладкий сон радости и покоя. И звонкоголосые Геспериды всегда поют и танцуют при солнечном свете; и их единственная задача – охранять золотые яблоки, которые растут там и которые Мать-Земля подарила здешней царице в день ее свадьбы.

Тут Фемиус сделал паузу. Убаюканный тихой музыкой и охваченный усталостью, Одиссей лег на песок и заснул. По знаку барда моряки осторожно подняли его на корабль и, укрыв теплыми шкурами, оставили дремать на всю ночь.