- -
- 100%
- +
А на другом конце зала вновь поднялась возня. Женщина в белой мантии рвалась из рук старика Водолевского. – …Я ваша мать… Руки прочь от России! – зычно шептала одержимая, сопротивляясь новому порыву Водолевского к её насильственному выдворению.
– Выведите… удалите Россию из зала, товарищ Водолевский! – энергично попросил Солнцев, деливший в это время трибуну с женой.
И Водолевский, упираясь с удвоенной силой, выволок женщину в дверной проём, захлопнул за собой дверь.
Политсовет Прогиндеев вышел на авансцену и, подняв руку, призвал к молчанию.
– Извините, товарищи, за технический сбой. Продолжим повестку собрания… Предоставляю слово товарищу… Солнцевой!.
– Я, кажется, все сказала… все сказала, что думала, а выводы вам делать! – и несколько обескураженная Римма Солнцева нерешительно, но в сердцах, покинула трибуну.
– Кто хочет высказаться в прениях?
– А деньги будут сегодня давать? – неожиданно для себя в полный голос спросил Шкалик.
– …да жди… будут… дождёшься тут…, – отозвался зал всей своей разнопламенной страстью. – Когда нас, наконец, за людей держать будут?!
– Будут, товарищи, будут! – успокоил Саня Солнцев, возвращаясь вслед за женой в свое кресло.
– С деньгами – я со всей ответственностью заявляю – пока туго. – перехватил инициативу начальника штаба Прогиндеев. – Я поясню свой тезис, – он пожевал губами, словно сосредоточивал мысли, и… пояснил: Деньги идут из Москвы…
– …вечерней лошадью, – договорил зал.
– Товарищ Боос… а я не могу называть его иначе, сказал по телевизору, что финансирование нашей избирательной компании будет проходить в полном плановом порядке. Я звонил Новикову. Кто не знает Новикова, я доведу в личном порядке. Господин Новиков… а я не могу называть его иначе, вероятно, лжёт, когда говорит, что деньги не поступили из Москвы. Например, в Хакасии, у товарища Герасимова… мы познакомились лично… финансирование уже идёт. Я буду звонить Новикову завтра. Мы вас известим о результатах… А сейчас собрание закончено.
Это сообщение Политсовета Прогиндеева подняло зал. Зал встал, заволновался и закипел… Вот уже кто-то выкрикнул «долой Политсовета!» и «Свободу Матери-России!» В зале запели гимны! А кто-то опрокинул стулья… вынул шашки, и… пошла резня и поножовщина… Кровь, как пена морского прибоя, потекла в дверной проем, смывая тумбы и столы… Шкалик инстинктивно поджал ноги и… мгновенно очнулся. Слава-те богу! Никакой резни и никакой крови. Все соотечественники, как после киносеанса, спокойно покидали зал Замка бывшей культуры, обходя пену опрокинутого огнетушителя.
Это последнее сообщение Политсовета Прогиндеева переполнило последнюю чашу терпения нашего незадачливого героя. Внутренне Шкалик взвыл. Если бы он имел способность окрашиваться разноцветным пигментом в прямой зависимости от настроения, то сейчас, в этом неуютном, неухоженном зале, среди других бесприютных «соотечественников», в этот гнуснейший миг Шкалик Шкаратин в долю мгновения обратился бы в чёрный траурный цвет. Но, увы, люди – не ящеры. Они не способны сообщать о переменах своего внутреннего мира посредством пигментации кожи.
Шкалик встал, не заботясь о тишине в зале, и, опережая своего интеллигентного соседа и других сочленов Движения, нестройно покидающих зал, вышел в вестибюль. Здесь, среди коалиции иных лиц, оставивших зал в демонстрационном порядке, он поискал глазами пару, способную составить спасительный «бермудский треугольник». На троих!
Ах, мой любезный читатель! Оставляю нашего героя спешащим в «Провал» со товарищами. Надеюсь, у «соотечественников» найдётся необходимый ресурс для восстановления нормальной нервной деятельности. Оставляю и вас – удовлетворённых или слегка разочарованных – в состоянии эпатажном или в добром эстетическом вожделении – на короткий технический час. «Время пить хершу!» – призывает нас реклама нового времени. За нас с вами и… за хрен с ними.
Глава XIX. Правление
Русская пословица По семени и плод.
– Аллё, Тюфеич!.. Ты что трубку не берёшь?.. Я на кой хрен тебе телефон спонсировал?.. Ты должен… ёпсель-мопсель… звонка моего ждать, как бабу в постель. Вожделенно, во как!.. Да ладно, не ёрзай… Вот что: подгони-ка свою телегу сюда. В Цывкина какой-то хер въехал, задок в салон вмазал… Менты… кранты… Ты, Александр Тимофеич – как два, по третьему… Не знаю, где водилу возьмёшь! А свои советы – колхозникам прибереги, им впору будут. Тридцать пять минут тебе на все про все… И второе: собери-ка к семи… ноль-ноль… свою банду. Ну, правление… Правление править должно!.. а не воду в ступе молотить. А ты… извини, конечно, за намек… Правлением править должен! А то правленцы эти твои – дал же бог! – как бараны, мыслёю по древу растекаются. Всё. Жду. Ах-да! Чуть не забыл… Джин с тоником… пару банок… не забудь, ага? А то юрист у меня дар сознания утратил, а ему еще твоих… огулять надо… Потом и депутата! Теперь всё.
…Правление собралось к концу девятого часа. А и то не все пришли. Некоторые, видно, подвох почуяли и… «склали полномочия». Или решили отсидеться. Что-то недоброе замышлялось за их спиною. Не изведанное. Не мыслимое. Своей глубокой мысли не хватало, а за чужой сходить некуда: ни парткомов, ни профкомов… Раньше, бывало, в контору придёшь, по кабинетам прошвырнёшься, по коридорам покалякаешь и – туесок полон. Таких советов нахватаешься!.. Там пожалуются на перекупщиков («ливер, подлюки, бесплатно забирают!»), а там – по поводу соломы (не купить, не украсть), в других местах и того тошнее: надо, говорят, или Сталина поднимать, или этих сваливать… Наслушаешься – руки чешутся. И другие идеи, как грибы после дождичка, пустую голову заселяют.
Теперь все по норкам. Как суслики, прости господи!.. Какое тут собственное мнение выкажешь?.. И как выскажешь? Дай бог, за что-нибудь гнусное не проголосовать. Может, и впрямь отсидеться? Ведь придёшь, голосовать станешь – и воздержаться, как раньше было, не позволят; всю кровь выпьют, изнасилуют…
Но пришли – на кворум хватало. Обменивались вполголоса на отвлечённые темы. Ждали. «Сам» тоже ждал. Видно было по нервному тику задней ноги. Головы не поднимал и что-то всё записывал, как Ленин в шалаше. И так тихо порою становилось, что если шарик в ручке проскальзывал, то скрип по сердцам бензопилой елозил. А тем временем Полина Прореха всё новые бумаги подносила. Сам бумаги-то не брал, а только косился на их писанину, как конь на травленый овес. А вот и бухгалтер что-то травленое принёс, да такое, что Сам отшатнулся и в карман за таблеткой полез. Однако, там только телефон надыбал, да и схватился за него, как инфарктник за соломинку. Пошла звонить наша Пелагея…
Эх, и откуда только слухи берутся? Да какие же они причудливые! Иные такой фантазии требуют, какой в сельской глубинке отродясь не водилось. Почва народилась? Чернозём! Про снежного человека чудили, даже ловили не раз, в багажниках домой завозили. И где он? В итоге Ваньку Химика, русалкой околдованного, шерстисто-голого, с этим… срамом перпендикулярным. посредине белого дня на Тубе обнаружили… А то призрак коммунизма мерещился, скольких рядовых членов с ума свёл. И ведь явился в итоге!.. Ага, капитализмом проклятым! Диким, как кошка сиамская. Визжит, царапается, глаза фосфорицируют, как у жадного коммерсанта, который зараз разбогател, а за два… обанкротился. Может, вранье это всё? Слухи? Не слышали про золотой миллиард?.. Слухи, видать, не дошли… Там же ещё – про мировое правительство. Это – как раньше про коммуну трепали. «…Все будет общее, обобществлённое: хлеб, скот, труд и бабы…». До баб, правда, немного не дошло. Значит, не всё ещё потеряно?
Вчера возле кассы, в самой подходящей почве для самых невероятных слухов, пошел разговор (за что купил, за то продаю!) про Пушкина. Якобы, он Гоголю мертвые души предложил, а тот-то нанял Чичикова и запустил его на село. Нынче таких арендаторов рейдерами зовут. Но дело не в новом языке, а в старой сказке на новый лад. Народ теперь грамотный пошёл. В понятиях разбирается. И такой возле кассы бор разгорелся!.. Первые кричат: «Мы и есть мертвые души!»… Вторые возражают, нас, мол, не купишь, мы, мол, в этой гоголевской авантюре участвовать не желаем. Санников вообще резко выразился. Я, говорит, что?.. Пушкин, что ли?.. Никому своих «мертвых душ» не продаю! Ну, в общем, потом нашлись там и Плюшкины, и Держиморды…. Кто-то ещё… не помню. Нет, не помню, чтобы слухи когда-нибудь живым мясом обрастали. Чтобы неправда наглая скромной правдой оборотилась. Чтобы ведьма сельская, какая-нибудь русалочка тубинская, вдруг невестой да вдруг женой мягкопокладистой-то и явилась. Не-а. Не бывало того.
Уже знаменитая с некоторых пор тройка залётных рейдеров не заставила себя ещё более ждать. Заявилась, когда улеглась пыль утренних разнарядок. Как и всегда, в настроении, при параде и при делах. Продефилировав на второй этаж под скромно-провинциальными взглядами колхозных служащих, бесцеремонно ввалились в кабинет Самоварова. Вежливо-безразлично покивали головами в знак дежурного приветствия. И сели.
– Тэ-э-кс, – в напряженной тишине первым проговорил Савицкий, – раскинем карты. Я полагаю, у нас есть председатель, секретарь, кворум и все необходимые документы, – он косо посмотрел на Самоварова и его стол. – Не будем отвлекаться на формальности… регламент… регистрация… что там у вас ещё… перейдем к главному. Но прежде, Сан Тюфеич, попросите, чтобы нас не беспокоили в течение получаса. Думаю, этого нам хватит на всё про все? – и не дождавшись реакции на последний вопрос, договорил: Я попрошу своего юриста, как специалиста своего дела, знакомого с процедурными заморочками, изложить нашу идею. Надеюсь, господин Самоваров посвятил вас…
– Э-э-э, да собственно… в рабочем порядке… так сказать… по ходу. – несколько замялся Сам.
– Ну и добро. Приступим.
Члены колхозного Правления – лица выборные. На отчётно-выборном собрании колхозники избирают их с полновесными полномочиями: годовой баланс принимать, перспективу планировать, другие краеугольные решения рассматривать. Тут микитить надо. А ещё желательно – принципы обнаруживать. Вот собрание и выискивает наиболее самостоятельных кандидатов. Избирает – честь по чести. Наказы им даёт…
Нынешних давно избрали, так давно, что и легитимность их вся вышла. Законное, то есть, пребывание во членах… Но очень уж желательно их отчёт послушать! И баланс рассмотреть. В общем— убедиться в незыблемости слонов, на которых колхозная жизнь стоит, держится. Тут кое-какие сомнения есть. Не то слово – сомнения…
А уж то, что происходило в последние месяцы и дни, то, что свихнуло мозги и вымотало душу, и по сей день ни в какие новые ворота не лезет. Отчетно-выборное собрание не назначается, никто не отчитывается, ревизионная комиссия руками разводит… И жаловаться некуда! Вот-те и приехали! А главное-то безобразие: скупка-продажа паёв. Как это понимать надо? Кто разрешил? И к чему это приведёт?
Выборные лица натерпелись. Их каждый второй колхозник спрашивает и вопросы в острой форме преподносит. Спасибо, за грудки не хватают… Им, выборным, с этими вопросами только к Саму идти. Только Сам-то давно их не жалует. И все к телевизору отсылает. Как будто телевизор за всё в ответе.
– Итак, мы занимаемся оживлением экономики вашего хозяйства, – бойко, как на процессе, начал Юрист (не будем обременять читателя персонификацией личности), – а это невозможно без смены формы собственности. Надеюсь, вы это понимаете. На вопросы я отвечу… в свое время, – упредил порывы активных правленцев. – Артельная форма собственности, в коем ваше хозяйство пребывает де-юрэ, является архаичной, не отвечающей духу времени. Дискуссию по этому поводу считаю непродуктивной, – снова упредил отдельные реплики. – Новые формы собственности прописаны законами Российской федерации, и мы должны, просто обязаны в кратчайший срок… вместе с вами переоформиться. Этого требуют интересы дела.
…Угрюмо слушает Юриста бывший тракторист Русик. Натрудив руки и хребет, три года как оставил трактор. Первый год получает пенсию и всякий раз напивается со зла. Или со стыда. За «ихним пособием» стыдно на почту ходить. Стыдно дочке-выпускнице в глаза смотреть: не на что учить дальше. Годы ушли – и силы. Скрывая лысину, и летом, и осенью, на улице и в помещениях носит он приглянувшуюся кожаную кепку. За козырьком хорошо глаза прятать.
За этой кепкой и ветеринаршу Бадальникову не видать. А на людях, вроде, видная. Улыбчивая, глазастая и за словом в словарик не заглядывает. Иных мужиков неизъяснимой нежностью приваживает, а других – как вожжей отхлещет. За эти её способности век ей, видно, в выборных правленцах ходить.
Совсем другая женщина бухгалтер Таисия Крошкина, тоже выборная. «Крошка» – и все тут. Первым впечатлением её за городскую корреспондентку принимают. Или за медсестру скорой помощи. В руках её, преподносимых не менее эротично, чем модельно-подиумные ножки, однако же вовсе не шприц, и не записной блокнот, а вечно что-нибудь невообразимо элегантное: зонтик, например, китайский. И так она способна этим распоряжаться, что уже не остаётся сомнений в её колхозно-управленческой незаменимости.
Ошибочным выбором на управленческие функции призван только завхоз Гоша Ворона. Больший молчун, чем пасечник дядя Череда. И больший скромник, чем памятник в постриженных акациях. Но избран на волне народного восторга, периодично вспыхивающего от его своевременных и прицельных выкриков – на самых пассивных собраниях. Правда, трудно вспомнить, что именно выкрикал его гортанный негодующий рык. Не то «неча нас ужо пужать», не то «надо больше рожь сажать!»
В углу скромно молчала молоденькая телятница Быкодоева.
– …Правление обязано осознавать свою меру ответственности перед народом села за преступное промедление, – ровно и бесстрастно продолжает Юрист. – Осознавать меру и брать ответственность на себя. Это понятно? Кто, если не вы? Вчера, например, вы преступно уклонились!.. И позволили неорганизованной массе совершить несанкционированные деяния! В результате собрание сорвано, анархия победила, а наши благие намерения не достигли цели. Кто оплатит издержки? – Он берёт паузу и медленно обводит взглядом каждого правленца, толи оценивая эффект своей речи, толи гипнотизируя. Никто не поднимает глаз и не торопится оправдаться. Русик массирует кисть руки, немеющей от волнения. «Крошка» независимо покачивает соблазнительной ножкой… Гоша Ворона муслит во рту нераскуренную папиросу. Сам упирается взглядом в стол с таким напряжением, точно изучает материалы последнего Пленума ЦК КПСС. Завгар Редников тоже волнуется и сдерживается с трудом. Ему, завгару, не виноватому ни в чём, все кажутся предателями. И каждому у него готов приговор. И он, завгар, готов приводить в исполнение.
– А какие у вас есть предложения? – неожиданно воспользовался паузой правленец Филиков, агроном артели. – Может, пересмотреть севооборот?..
– … а может, сократить штаты?.. – не удержался Редников.
– …знамо дело… давно пора! – порывается Гоша Ворона.
– Я позволю себе продолжить, – корректно оборвал Юрист активную часть правления, – мою мысль. Надеюсь, господа не обиделись на меня за некоторые претензии? Александр Тимофеевич?..
– Да-да?.. А!.. нет-нет…
Юрист воспользовался паузой, прошелся вдоль длинного конторского стола и, подняв вверх палец, углубился в собственную мысль.
– Надо делать дело. Разговоры – для социализма. А в нашем бизнесе нет времени для пустопорожней риторики. Вы спрашиваете о моих предложениях. и это – правильный вопрос! У меня есть предложения. Точнее, одно. Единственное. А именно, – тут он остановился в торце стола и снова замолчал. Потом быстро оговорился – Но прежде я хочу спросить у вас всех: готовы ли вы принять решение, от которого резко изменится жизнь вашего хозяйства и вашего села?
– В какую сторону? – снова скоропалительно выкрикнул Филиков.
– В лучшую, разумеется, – недовольно ответил Юрист. И тут же не удержался от реплики – Разве я произвожу впечатление грабителя с большой дороги?
– Дальше некуда, – разминая руку, выдавил из себя Русик. – Надо что-то менять.
– Так мы всегда согласны, – тут же поддержала Русика Крошка.
– Да мы всегда единогласно! – не преминула подтвердить и ветеринарша Бадальникова. – Лишь бы зарплату вовремя давали да премию.
– Что ж, – подвел черту Юрист, – мне нравится ваша готовность взять на себя ответственность за судьбу хозяйства. Итак, моё предложение, – тут он снова смешался и внезапно обратился к Савицкому, не поднимающему голову от бумаг, – Моисей Яковлевич, могу ли я… высказать нашу позицию… открыто?
Савицкий, точно просыпаясь от тяжкого сна, поднял недоумевающие глаза на Юрист, перевёл их на Самоварова. И через мгновение оглядел всех членов правления поочередно. Через этот оценивающий взгляд он хотел, как показалось каждому правленцу, понять всю их муку и вселить в каждого веру и решительность. И Юрист прочел этот взгляд. И не заставил себя более ждать.
– Наше предложение заключается в том, что на юридическом языке называется «подлог». Да-да, подлог. Уголовно и административно наказуемое деяние. Но это не должно вас смущать. Так диктуют обстоятельства. Сейчас вы согласитесь со мной…
В это мгновение дверь распахнулась, и просунувшаяся голова Полины Прорехи пробормотала: «Из района приехали. Вас спрашивают» – и тотчас исчезла.
– Но я же просил не беспокоить полчаса! – гневно возмутился Савицкий, но тут же взял себя в руки. – Сан Тюфеич, я думаю все уже готовы взять на себя ответственность за будущее нашего хозяйства и, следовательно, судьбу государства. И поставить свою подпись под протоколом. А? Не слышу!
Самоваров встал, как глиняный колосс из праха, отряхнул пепел с торса и двинул оживленной головой. С опаской оглянулся на дверь и, преодолевая затяжные паузы, сказал:
– Э-э… товарищи… подписать надо… протокол. Другого пути нет. То есть, выхода… Хозяйство на грани краха. и товарищи предлагают нам руку помощи. Как не верти… крути… надо что-то менять. Я лично могу подписать… всё, что дадут… Это моё убеждение. Надо… решать. – И сел, точно рассыпался комковатой глиной.
– А можно послушать проект постановления? – вежливо попросил агроном Филиков. – Какие будут дивиденды?
– Кстати, мы с нашим юристом подумали и о вас, о вашем личном благополучии в новом, возрождающемся хозяйстве, – снова взял слово Савицский. – Вы ведь сами не подумали о себе, когда выкупили имущественный пай и, тем самым, в соответствии с уставом, лишили себя членства в сельхозартели. Не дошло? У нас есть вариант, обеспечивающий ваше место в будущем акционерном обществе. Но об этом поговорим в рабочем порядке. А сейчас к делу…
– Можно, я уйду? Мне корову доить надо, – внезапно попросила Крошка. И уже встала со стула и потянулась к двери.
– Можно. – не менее внезапно разрешил Савицкий. – Но прежде, может быть, вы оставите ваш автограф под протоколом? Я понял, все члены правления готовы к принятию ответственного решения? Кто-то должен быть первым.
– Да я поставлю… Пусть уж Александр Тимофеевич… по старшинству… первым. А корова подождёт, не лопнет, – Крошка снова осчастливила стул.
– …Пусть Тимофеевич… сам, – решил и Русик.
– Просим, – поддержала Русика ветеринарша Бадальникова.
– А я подписывать филькину грамоту не буду! – резко возмутился Редником. – Неизвестно, чем это обернётся.
В кабинет вошел главный бухгалтер Магомадов и, бесцеремонно нарушив процесс заседания, громко прошептал на ухо Самоварову: «Тебя глава района домогается. Говорит, мол, ждать заставляешь. Мол, ещё вместе жить…». И так же бесцеремонно покинул кабинет.
Встал Юрист. Разложил на столе протокол. И ткнул пальцем в бумаги.
– Вот, товарищи… члены правления… Можете ознакомиться. Здесь сказано, что общее собрание… я подчеркиваю, общее собрание членов СХА приняло единственно верное решение о переходе к новой форме хозяйствования – закрытому акционерному обществу. И о том, что мы с Яковом Моисеевичем приняты в члены артели. Будут возражения? Нет.
– Моисеем Яковлевичем, – недовольно поправил Савицкий.
– … но здесь нет ваших подписей и нет… в них нет необходимости. Протокол подписывают два человека: председатель собрания и секретарь. Понимаете, всем нет нужды подписывать протокол. Не должен его подписать и Александр Тимофеевич, по определению… Председатель артели на этом собрании, как бы это сказать…
– …не избрали его в председатели! Вот и всё… Что тут странного? Так часто бывало, когда народ решал – кому председательствовать. Разве я не прав? – взорвался филиппикой Редников.
– Так-так… А, следовательно, кто-то должен быть председателем и секретарем. Мужчина и женщина. Я думаю, это господин Рудик и госпожа Трошкина.
– Крошкина… Таисия, – поправила Крошка, – но я не могу по семейным обстоятельствам. Мы с детьми думаем в Провинск перебираться. Там город. Возможностей больше. И для бизнеса…
– И я…. – заволновался Русик. – я… я… я… на пенсии. У меня с головой плохо. Подпишу что-нибудь не то.
– Это не аргумент, – веско возразил Юрист. – Более того, если у вас нет справки. А если у вас такая справка есть и составлена по всей форме, это обстоятельство только усиливает вашу кандидатуру. Улавливаете?
– Так ты что меня…. значит, за идиота держишь? – вскипел Русик. – Да пошли вы… Меня баба домой не пустит. Крайнего нашли! С головой не дружит…
– Приношу свои извинения за бестактность нашего Юриста. – мягко вмешался Савицкий. – Но, дорогие мои… будущие коллеги, мы же все цивилизованные люди. И действуем по закону. Кто-то должен подписать протокол. И этот «кто-то» – один из вас. И не важно кто. Возможно, история лишь спустя ряд лет узнает своих героев. И возвеличит их имя… на уровне села или даже района. Но уже завтра эти герои должны получить свои бонусы. И это правильно. В капиталистическом обществе, которое мы с вами сейчас строим, важно вовремя получать вознаграждения. И вы их получите, это я могу гарантировать. Но господин заслуженный комбайнер и госпожа колхозный бухгалтер, безусловно, правы, выдвигая свои отводы… Но, не могу же я подписать этот протокол. У меня нет таких полномочий, как у вас!
– А я?.. Можно мне подписаться? – неожиданно проговорил Гоша Ворона. Наверное, неожиданно даже для себя самого.
– Немые заговорили, – захихикала до сих пор молчавшая хорошенькая телятника Быкодоева.
– Как, Сан Тюфеевич? Может, господин… простите, вы кто по профессии? – обрадовался инициативе Савицкий.
– Так я… старый пулеметчик! Всю войну прошел… до Варшавы.
– О! А по гражданской линии?
– На садовода учился. А сады ликвидировали.
– Но вы же член правления?
– Избрали… в третьем годе.
– …И это даёт вам полное право исполнять полномочия избравшего вас народа! Вы подпишетесь за председателя собрания. Так, господа? Доверяем заслуженному пулеметчику занять это место?
– У него с алкоголизмом напряженность! – не удержался Редников. Гоша гневно фыркнул. Все остальные промолчали. И вопрос был решён. Юрист жестом пригласил полномочного представителя подписать краеугольный документ. Гоша встал, сделал шутливо-угрожающий выпад в сторону завгара, подошёл к столу. Ни один мускул не дрогнул в его лице. Ни один жест не выдал эмоции членов правления. Ни одна тень не мелькнула по физиономии Самоварова. Протокол был буднично подписал Вороной. За окном порыв внезапного ветра сорвал вывеску с конторы. А в коридоре гневающийся глава района громко хлопнул дверью и убрался восвояси.
…Так и осталось тайной, скрепленной синей гербовой печатью, кто подписал подложный протокол за секретаря. И подписан ли он условно-полномочным представителем в его трезвом уме и твердой памяти, не подделан ли ушлым юристом с помощью портативного компьютера. И так ли уж важно было поставить чью-то подлинную, полномочную подпись, если не один высокопоставленный чиновник из района не усмотрел нарушения, не усомнился и даже не подумал усомниться в подлинности и документов, и всего произошедшего подлога. Не забил в колокол юрист района, прокурор, не заволновалась местная пресса… Не вышел на улицу народ, вооруженный вилами.
Жизнь продолжалась, как любил выражаться записной газетный фотограф. (Продолжение следует)
Константин Болотников. Заметки односельчанина. ЧАСТЬ 1
АТЫ-БАТЫ…
(из солдатского дневника)
Лето 1944 года подходило к концу. Я работал на телеграфе. В Дербинске заболел Матюшин. Остался там один Полща. Командируют меня на место Матюшина. Шестого ноября, канун праздника. Мне не хотелось идти, как будто я что-то предчувствовал. В этом году мы готовились встретить праздник хорошо. И когда уже слюнки текли, оставалось несколько часов до торжества, надо же было придумать для меня такой сюрприз! Но приказ есть приказ. Собрал свою амуницию, получил на трое суток продовольствия, и в дальний путь…
Расстояние 60 км. До Арково иду пешком 12 км. Уже нависли сумерки. Дорога скользкая. Днём подтаивало, а к вечеру подмёрзло – не доходя трех километров до Арково. поскользнулся. Правая нога подвернулась под меня, и я всей тяжестью груза рухнул на старый перелом ноги. «Ой! Ушиб ногу», – думаю себе. Сильной боли не чувствую. Полежу, пройдет. Стал подниматься, только ступил на эту ногу, опять упал. Нога отказалась служить. Вывих или перелом. Одно из двух. Вот. думаю, и вся моя командировка. Что делать? Проехали на лошади в сторону Арково. Не взяли. Лежу. Идёт машина в город. Голосую лёжа. Затормозила. Объясняю и прошу доставить прямо в госпиталь. Взяли. Довезли до города, ссадили. Откуда-то взялась подвода, увезли в госпиталь. Амуницию и продукты – в казарму, а меня – к хирургу. Осмотр, ванна, гипс на ногу и – в палату. Лежу и думаю, вот она солдатская жизнь!