Змеиное проклятье

А эти звери верили Урунгулу и его скользящему богу беззаветно.

Грохнуло и по залу раскатился гулкий удар. Словно в гонг, зверье внизу заворочалось, словно единый разноцветный меховой океан. Животных уже набралось пара тысяч и все новые и новые приходили, проламывались сквозь портал, скатываясь на хрустальный неудобный пол, скользили по нему лапами и присоединялись к остальным.

Ударило снова. Вероятно и правда, где-то неподалеку был гонг, большой медный, с раскатистым звуком. И звери, они же бывшие люди замолкли, и теперь все их морды, широкие и длинные, рыжие и коричневые, с мехом и без, были устремлены в сторону шамана.

Когда ударило в третий раз, ослепительный свет в зале пригас а Урунгул встал. В зале повисла тишина, не колыхаемая никем, даже дыханием множества звериных тел внизу. Тих был и Серега во все свои волчьи глаза глядя на верховного шамана Лемеха. Был бы человеком, обязательно подумал: как себя чувствуешь когда раздирают на деревьях. А так просто сидел и изумленно пялился на трон.

Урунгул постоял спокойно, обозревая множественные ряды сидящих в изумлении зверей. Затем вздохнул и воздел к сводам дворца свои страшные извивающиеся конечности.

– Твари лесные!!! – пронесся его мощный, чем-то знакомый голос. Не орал, но слышно было в каждом уголке исполинского зала, словно шаман говорил через мегафон. – Твари лесные, а раньше свободны человеки!!!

Говорил кстати он на русском языке. Почему? Ведь Лемех было племя совсем не Славянских корней, и язык у них был грубый, гортанный, похож чем-то на финский. Впрочем все сидевшие сейчас на полу кроме русского ничего не знали и возможно говорилось это все для них. К тому же выговор язычного шамана был очень старомоден, с примесью старорусских выражений, видно нормально не учил. Нахватался.

Звери внимали. С того момент как они очутились в хрустальном подводном дворце способность понимать человеческую речь понемногу возвращалась к ним, хотя и в ограниченном объеме. В конечном итоге они все были когда-то людьми, да и сейчас ими оставались. Несмотря на легкий налет звериной личности. Есть в человек что-то такое, что никогда не забьешь звериным сознанием. Поскреби такого зверя поглубже, и найдешь все равно человека, потому как человек не зверь, а зверь не человек. Видимо отличает человека от зверя именно наличие самосознания, понятие, пусть и интуитивного собственного я. Человек себя чувствует, понимает. А иногда задаешься вопросом: Понимает ли зверь что они существует. И знает ли что существует вообще? Или звери в некотором роде те же машины, запрограммированные на простейшие выполняемые рефлексы. Тогда в чем смысл их существования?

Подобная психоделика часто приходила Сереге в голову еще в то время когда он скитался по лесу в змеином обличье, мучительно приноравливаясь к новому состоянию. Кто же тогда были эти звери, что сидели в зале?

– Твари лесные, бывшие люди! – почти пропел мощно Урунгул делая шаг вперед. – Верные рабы нашего скользящего высшего. Вы хорошо послужили делая набеги на своих же собратьев. Вы помогли нам, слава вам рабы леса!!!

В зале поднялся вой и рев, кто-то вскочил на лапы и принялся яростно кусать соседей, кто-то ликовал, кто-то скулил, а Сергей молча сидел в толпе своих соплеменников и пытался мучительно осмыслить ситуацию, пробуждающимся сознанием. Звери бесновались внизу, а к трону долетали только куски вырванного с корнем кровавого меха.

– Слава вам, звериные рабы Скользящего!!! ВЫ готовы отдать свою жалкую звериную жизнь за него?!

– Ваааааа!!! – протянул хор лесных зверей и тысячи глаз снова уставились на шамана с обожанием.

Ибо так и было, и звери эти уже не мыслили себя иначе как рабами скользящего бога. В чем-то теперь они были близки к давно исчезнувшему народу племени Лемех. Те тоже, кроме шамана были полнейшими рабами и приносили Скользящем кровавые жертвы. Из глубины веков дошло придание о самом Урунгуле и если бы историк Леонид, оставшийся там, в другой жизни, доехал таки до Ярославского архива, то бы узнал, что шаман, вроде бы умел перевоплощаться в любую тварь лесную. И говорилось это на полном серьезе, русским летописцем, принимавшем участие в штурме Черепов.

– Но вы можете сделать больше. – Произнес Урунгул негромко. – Мы взяли это село, а его жителей принесли на алтарь Снорунга, но есть еще земли, и слабыми силами простых лесных зверей мы его уже не возьмем.

– ААААааа!!!! – провыл зал.

– Да!!! – сказал шаман. – Нам нужно больше чем простые лесные души. Нам нужно то, с чем никакой народ уже не сможет просто так справиться. Нам нужно РАЗРУШЕНИЕ!!! Нам нужны чудовища, которых никогда не было, и которых не могла бы создать Мать природа, нам нужно то, что вы прячете глубоко в себе, нам нужны ваши страхи!

– "Как пафосно." – неожиданно подумал очищающемся сознанием Сергей и тут же устыдился совей мысли, когда столько поселян без зазрения совести смотрят в рот мертвому шаману.

Вообще получалось странно. Тогда как звери вокруг бесились от преданности великому Змею, и готовы были отдать ему последнее, сам Сергей такого явно не ощущал. Наоборот, голова его все больше прояснялась и все нелепее казалось ему действо в которое он попал. В звериной шкуре, в подводном дворце. Что за бред?

Почему вроде бы убитый пятьсот лет назад шаман, говорит как заправский шоумен, зажигая толпу? Что он вообще хочет от трех тысяч бывших селян? Картинка пред глазами плыла и покачивалась. А на троне бесновался Урунгул, что-то вопил и лицо его было темно и страшно искаженно. А в глазах не было ни капли разума. В общем то они были совершенно черные, без белков. Он вопил, подскакивал на троне, а его змеиные лапы извивались и сплетались друг с другом, а смысл его слов становился все темнее и темнее.

Наконец Лемех вскочил, распростер длинные лапы а заорал уже совершенно не человечьим голосом:

– Создайте их!!! Выпустите Ужас наружу и создайте их!!!

– ААААА!!! – заорал звери, взвыли и завизжали в предвкушении, а затем неожиданно за спиной шамана взвилась черная дымчатая тень.

Тень была огромна и уходила к сводам дворца, она колыхалась, была черна. И в ее очертаниях можно было разобрать исполинскую, извивающуюся змею. И тяжесть ее, словно придавливала бывших людей к холодному хрусталю. Даже Урунгул замолчал и лишь молча простирая вытянувшиеся в прямые колья, щупальца. Простирал в сторону, где незаметно приподнялось новое возвышение. Звери застыли, свет пригасили и лишь над самыми сводами мерцал ядовито зеленый огонь. А на фоне этого огня, бесшумно колыхалась голова великого змея и свод просвечивал через дымчатую черную фигуру. Это даже было не сколько что-то конкретное, эта фигура, это был сконцентрированный ужас тысяч людей перед змеиной природой. Фигура всколыхнулась и из глаз преданно смотрящих разноплеменных зверей потянулись струйки полупрозрачного черного же дыма, что выглядело парализующе страшно, потому что сами глаза, при этом гасли, тускнели и Сергей с ужасом осознал, что из их звериных тел, уходит то, что их делало когда-то человеком. Глаза тускнели, белели и вот это уже глаза простого лесного зверя, биологической машины.

Не происходило это лишь с Сергеем, но у него это было по особой причине.

Струйки дыма взвивались во множестве к потолку, кудрявясь легкими завитками, но сохраняя вытянутую форму, слились со змеиным ужасом, висящим под сводом, прошли сквозь него, и как туманное, переливающееся облако понеслись ко второму возвышения.

Урунгул сидел на троне в ступоре, а тень позади, колыхалась и изливало нечеловеческое презрение на ряды нижесидящих.

– "Кецалькоатль" – подумал Серега с тупым ужасом. – "Ибо не может быть в природе два таких змея".

Облако наконец достигло возвышения, прочно на нем обосновалось и закрепилось. По залу стал нарастать странный высокий звук. Это ровно и слаженно выли множество звериных глоток, а кто не выл, то в такт взвизгивал и вскрикивал.

Под это жутковатый аккомпанемент, темное облако расшевелилось, закачалось из стороны в сторону, словно внутри него бурлил адский котел с сотнями жизненных форм, перемешивающихся из одной в другую. На секунду из этого месива высунулась чешуйчатая когтистая лапа, проскребла по хрусталю оставив глубокие борозда и снова исчезла.

Вой нарастал, переходил в исступленный визг и крики, облако яростно бурлило, воплощая где-то в себе все известные темному человеческому подсознанию страхи, а затем вдруг распалось, явив взору окружающих рожденное в себе.

На подиуме стоял… Нет, описать это было нельзя. Там, на возвышеньи стоял ужас, тщательно выкристаллизованный страх человека.

– "Черный" – подумал Сергей и с тупым изумлением обнаружил, что больше никак описать созданного не может.

Черный. Потому, что человек прежде всего боится тьмы. А тьма спутник энтропии. Чем-то, совсем неумолимо похож на человека, потому что после тьмы человек боится других людей. Хищный, ибо страх хищников силен в нас с еще древних времен. И бездонный, давящий и подчиняющий личность, потому как на четвертом месте у человека стоит страх потерять себя. Огромный, вызывающий Агорафобию. И гнетущий, поднимающий страх закрытого пространства.

Вид его был настолько ужасен, что у некоторых зверей подкосились лапы и они пугливо попятились. Сергей же просто не смог смотреть на него, потому что единый взгляд на рожденного монстра вызывал ощущение животного всепоглощающего ужаса и бесконечного падения в бездну, потому как в людях силен страх высоты.

Вот вам пример. В сущности этот монстр выглядел пришельцем из кошмара. Из того типа кошмаров в которых за вами мчится НЕЧТО, которое вы не видите, но слышите, чувствуете и замечаете отдельными частями. Оно за вами, и вы знаете что ему надо только добраться до вас. Добраться и… что оно будет делать дальше неизвестно но чудовищно страшно. От него надо бежать, укрываться, но всегда в этот момент ноги ваши становятся непомерно тяжелыми, движения замедленными, а монстр сзади все ближе и чувствуется уже его дыхание на спине, а бежать нету сил, он догоняет и… Все Потому что в этот момент сон всегда прерывается, так же как и сон о падении с высоты.

В случае с Сергеем ему всегда виделся мощный забор из за которого что то тяжело дышало, а затем принималось ломиться в дверь. Оно делало удар, затем еще один, Сергей поворачивался и пробовал бежать и лишь еле полз, а за спиной ворота срывало и что то тяжелое устремлялось к нему. Самым жутким было осознание, что ворота сломаны и монстр теперь на свободе. Этот треск заборных досок и нарастающий топот, не раз заставляли приезжего вскакивать среди ночи с бешено колотящимся сердцем. Словно бежал дистанцию. Долго потом не спалось, а сон повторялся изо дня на день.

Пару раз он пытался повернуть сон в другую сторону и вместо того, чтобы бежать прочь, поворачивался и шел обратно, чтобы увидеть чудовище – странный способ управления сном. Но когда забор разлетался, он слышал лишь рев, а затем он просыпался, словно подсознание намеренно выключалось, спасая мозги от перегрузки в результате увиденного. Со временем сны прекратились, но вот теперь Сергей увидел чудовище из своего сна. И это была реальность, и теперь спасенье можно будет искать только в снах.

Говорят: взгляни своему страху в лицо. А если это не только твой страх, а еще разнообразные страхи тысячи других людей, собранных скрупулезно воедино.

И чем больше Сергей смотрел на созданное средоточие ужаса, тем большие кошмары оживали в глубоких тайниках сознания, прорываясь к свету, накладываясь одни на другие, тем слабее становилась связь Сергеевой личности с реальностью, медленно погружаясь в бурлящую пучину темного ужаса.

Последней доподлинно услышанной фразой был рыкающий вопль Урунгула:

– Этот первый!!! Но их будет много!!!

Затем, залитые кошмарами мозги не выдержали и отключились, погрузив сознание в непроницаемую темноту, в глубину, куда не проникали никакие видения.

И вот, месяц спустя после того злополучного вечера, когда он по дурости ухватил камень голыми руками, Сергей очнулся на своем любимом пригорке, откуда открывался потрясающий вид на деревню, в обличье изумительно измятого волка. В голове плавал серый туман, какие то образы без названия, а когда приоткрыл левый глаз, то голова отозвалась болезненной резью, среагировав даже на тот слабенький свет, какой лился с серых небес. Судя по ощущениям было позднее утро. По крайней мере, так все болит только утром, после того как спал всю ночь, а день до этого носился как угорелый.

Сергей осторожно приподнял серую голову, и мир болезненно качнулся, провернулся вокруг своей оси и застыл. Глаза слезились и побаливали, а голова не держалась и все норовила не удержаться свесится и уткнуться в землю.

Но Серега ее удержал, больше того, он даже приподнялся на дрожащих лапах и кое-как, по-собачьи, сел. В мозгах была тьма. От увиденного кошмара воспоминаний не осталось, они ушли в подсознание и будут теперь вылезать по ночам, пугать, но днем их уже не вспомнить. Вероятно это была защитная реакция мозга, подведенного к критической черте. Он удалил в дальний уголок нежелательную разрушительную память, оставив только само знание о происшедшем. Так теперь Сергей помнил, что побывал под водой во дворце, помнил речи Урунгула, помнил что создали страшного монстра, но как монстр выглядел, не помнил вообще. Только ощущение чего-то темного, на самом краешке разумения.

Что с ним стало после того, как он отключился посреди хрустального зала, он тоже не помнил, вероятно звериные рефлексы сами вытащили его на поверхность и привели сюда, единственное постоянно знакомое звериной личности место. Но как же болит голова!!! Как же болит все подряд.

– "Тяжело" – подумал Сергей и даже это произнес но волчья глотка выдала только хриплый, грубый сип.

Затем Сергей вздрогнул и резко вскочил, чуть правда, не упав. Перед ним на старом пне, где он любил посиживать змейкой, кто-то сидел.

– Очнулся? – деловито спросил кто-то, в проясняющихся глазах оказавшийся беловатым старцем в странной почти до пяток рубахе.

– Ты кто? – спросил Серега и хотя пасть издала невразумительные звуки, старикан, похоже понял.

– Забыл? – сказал он, и поводил руками перед Сергеевым ноющим носом. – А сейчас?

– Ты Сивер! – сказал Серега снова вскакивая. – Ты Сивер, как ты узнал?!!

Старикан ухмыльнулся, хотя довольно криво, но теперь тайники Серегиной памяти открылись полностью, и он видел, что это действительно Сивер, их тайный хранитель, и на нем все та же беловатая кольчуга, а седая совсем борода стелется на колени. Лицо у старого воеводы было серьезным, несмотря на улыбку, а волосы поддерживал потертый бронзовый обруч. И легкий свет, что он распространял был почти не заметен.

– Нашел вот, – сказал Сивер наконец, – это было тяжело, но нашел.

– Нашел так нашел. – Оборвал его Серега, который с каждой секундой вспоминал все больше подробностей его нелегкого существования до превращения. – Скажи лучше, что с остальными, как там в деревне, как вообще?

– Лапников жив и относительно здоров, если не считать невроза средней тяжести…но ведь это у всех вас теперь так.

– Угу, а дальше.

– Про Щербинского ничего не знаю, а в деревне дела плохи, тоже правда уже давно, но точно не припомню как там.

– Как это не припомнишь? Как это не знаешь, ты ж все можешь, почему же…

– А потому. – насупился Сивер. – Ты за кого меня считаешь, если честно, уж не за бога ли?

– Ну…Ну… – замялся Сергей, – вообще говоря…

– Слушай меня человече непонятливое. Я Сивер – ты это уже знаешь, еще ты знаешь, что я был воеводой русского войска, штурмовавшего село Черепа – это село. Это я заложил проклятый камень в основании Черепиховской церкви, за что ты меня не раз и не два ругал.

И Сивер снова ухмыльнулся. Правда, не зло.

– Мда. – Сказал Серега уже тише. – Раз уж мы встретились так странно, так расскажи как все было на самом деле, и объясни наконец что здесь происходит по настоящему.

– Я расскажу, хотя основные моменты ты уже домыслил сам. Черепа брались трудно, и великой кровью, хотя все остальные язычные племена всегда сдавались почти без боя. Они бежали, а мы нагоняли их на конях рубил, секли, и только малая их часть уходила в дремучие леса. Знаешь наверное, хотя и молодой еще, но узнал, что человек всегда страшился леса дремучего, и лишь только богомерзкие Лемехи его не боялись. Говаривали что владеют они силами лесными, страшными. Так кстати и было, почти.

Как я сказал Черепа брались большой кровью и треть русского войска полегло под стрелами и бронзовыми мечами язычников. Не поверишь, но я до сих пор помню эту битву, и до сих пор вспоминаю лица дружинников, помню всех до одного. Хотя все до одного уж пятьсот лет как лежат под землей. Наверное это часть наказания, которое я несу.

– Что еще за наказание?! Наказание несем мы с остальными Черепиховцами.

– Потом, потом, ты наконец должен узнать все об этом запутанном деле, в конце концов я все-таки втащил тебя в это.

Сергей нервно зашагал вдоль, и неосознанно скаля клыки, поглядывая в сторону Черепихова:

– Так это все-таки ты разогнал кордон?

– Да я, своей властью я могу разогнать те низшие формы жизни, что служат змеиному. Я сделал так, чтобы ты мог пройти, и дал пройти Лапникову. Постой, дай я дорасскажу. Так вот, Черепа мы все-таки взяли. Последние Лемехи, как я уже говорил, скрылись в лесах и лишь их верховный шаман, твой знакомец, не пожелал уйти и остался со своим капищем поганым.

Я видел его при жизни. Мерзкий был человек, он ненавидел абсолютно всех, собственных соплеменников приносил в жертву Снорунгу, но зато обожал змей, и повелевал ими. Думая он уже тогда мог оборачиваться собственными рабами, лесными созданиями. Да я встречал его и сам приказал его разорвать надвое молодыми березами, он встретил смерть хладнокровно, но перед тем как стволы отпустили успел произнести проклятье адресованное персонально мне. Да, Урунгул был мастер произносить проклятья, из-за него, проклятого язычного шамана из лесной глуши, теперь я сижу пред тобой, а не нашел свой покой, как моя дружина. Ты не представляешь даже как теперь тяжело мне.

Проклятье было на меня и я его хорошо услышал, а потом шамана разодрало надвое и поверишь ли, крови из него было совсем не много. Много было в странностей в шамане мертвом. Например у него не как не закрывались глаза и хотя много раз пробовали закрыть их, они открывались опять, таращились в пустоту, тупо и бессмысленно, пугали проходящих. В конце концов мы нахлобучили ему на голову ржавый старый шлем, достался нам помниться от псов рыцарей, лет за пятьдесят до взятия Черепихова. Он валялся, мешал, и никто не знал что с ним делать, вот и нашли местечко. Так с эти шлемом и похоронили. А под шлемом он видно так и таращился.

– А разве нельзя было завязать голову простым мешком, шлем все-таки на такого…

– Можно и мешок, да только Урунгул все таки шаманом был, к тому же верховным, а про таких известно, что они и после смерти лютуют. А шлем железный, должен был предохранить.

– Не очень то он спас.

– за Урунгулом стояло нечто большее, чем простой языческий идол. Проклятие было хитрое, до сих пор, вспоминая его я содрогаясь от омерзения. Это из-за него я поместил камень в основание церкви. Проклятие сработало и я, несмотря на уговоры друзей и простого люда поместил камень в церковь, да еще и громко возвестил об этом. Остались даже летописи, смотрел. А зря, не помещают языческие камни в освященные храмы, я совершил ошибку, захоронив зло на долгие века, где они набрало потихоньку силу, потягивая соки из прихожан. После революции церковь больше не посещали и камень, подчинив ближайших к нему людей доставил себя в другое людное место – дом культуры. Думаю он набирал бы силы и дальше. Но тут случилась буря и он оказался на поверхности. И не удержался от соблазна, посчитал что сил достаточно, вырвался и пошел в налет.

Вам крупно не повезло, что этот налет пришелся именно на ваше время, без бури Змей еще тихо таился лет сто, не меньше.

Получилось так, что я оказался проклят двумя разными сторонами. После захоронения камня я жил спокойно и не о чем не задумываясь еще сорок лет и умер от старости…это была хороша жизнь. У меня было трое сыновей и две дочери, потом пошли внуки, сейчас все конечно уже умерли, но остались потомки. Между прочим братья Щербинские мои прапраправнуки, прямые, хотя даже и не знают нашего родства.

– Ну и ну, – сказал Серега, – это поэтому ты выбрал старшего помогать нам?

Сивер взглянул довольно:

– Догадался уже? Да, я подбирал долго команду которая справится с поставленной мне задачей. Я выбрал вас…

– Не постой! – прервал Серега резко. – Давай ка пообстоятельнее, меня последнее время интересовали вот каик вещи. Первый вопрос: Кто есть ты?

– Кто есть я? – повторил Сивер. – Ну хорошо, расскажу как знаю. Так как я умер пятьсот лет назад я не могу быть человеком. Хотя мыслю по прежнему по человечески. В чем-то я даже сейчас человек. Но я и не призрак в общепринятом слове, мне дана свободы перемещения и манипулирования с легкими предметами и сохранено мое человеческое тело, хотя и в несколько разреженном виде. Мне дали понять, что таким я останусь пока не исправлю то что натворил в жизни, а именно, искореню посаженное мной же зло.

– Кто тебе дал понять?

– Я не знаю, высшие силы, что стоят надо мной. Я их никогда не видел и не представлял и не знаю кто они как выглядят. Вижу ты ждешь ответ на вопрос, что по ту сторону, но я не знаю, и не могу тебе это сказать. Все таки ты говоришь не с ангелом и даже не с тенью предка, ты говоришь с человеком, хотя и много знающем.

– Как это ты не умер, ты же сам сказал что счастливо жил до старости, а потом отошел?

– Я умер иносказательно, точнее для всего своего окружения, для людей, но сам я не оказался на том свете, или что там. Я по-прежнему не знаю что нас ждет после смерти, потому как дух мой, после гибели тела был помещен вот в это – он развел руками – с ним я получил некую власть, но в остальном по прежнему человек. Хотя теперь мне уже самому хочется узнать как там за чертой, и увидеть наконец того, кто говорил со мной, хотя похоже я бессмертен, по крайней мере пока не избавлю человечество от проклятого камня. А это тяжело так, долго жить, гораздо тяжелее чем обретаться в змеиной шкуре.

– Это что, намек? – хмуро спросил Сергей, кося оранжевым глазом на Сивера.

– Никаких намеков, просто тяжело. Получается так, что я заморожен на своей последней минуте и так вот уже много веков.

– Бред какой! – простонал Серега, хотя из глотки выполз визгливый скулеж.

– А ты не бред? – спросил воевода и ткнул пальцем в Сергея. – Ты сам в волчьей шкуре не бред?

Сергей замолчал, в конечном итоге вся жизнь вокруг нас сплошной нескончаемый кошмар, который некоторым кажется вечным праздником, это уж как посмотреть.

– Если хочешь, – произнес воевода, – я тебе скажу кто я современным языком. Я биологически нестабильная углеродная структура в которую пересажен энерго – информационный комплекс моего бывшего носителя вкупе с развитым электрическим контуром, который принято называть сознанием.

– Лучше оставь все как было, в терминологии я не силен, но у меня вопрос номер два. Что теперь Урунгул?

Сивер вздохнул, поерзал неловко на своем пне, с которого при этом не посыпалось не щепочки, хотя пень был весь трухлявый:

– Он во многом подобен мне, хотя вызван силами прямо противоположными мне. Да, он тоже искусственно созданное тело в которое помещен информационный комплекс, в просторечьи душа, если конечно она у него была и разум с памятью. Этот разум двигает телом и заставляет его существовать, несмотря на заведомо неправильную его конструкцию, которая не смогла бы жить сама по себе. Ты думаешь почему у него такие руки страшные, потому что оторвали? Да нет, это отражение его мыслей, а мысли кстати подвергают такие тела метаморфозам. Такие вот с ним дела, кстати таких вот вселенных называют в народе големами.

– Так значит он все таки голем, я был прав. – Воскликнул Серега. – Но если он голем, то и ты тоже?

– Где-то как-то, впрочем я поразреженнее и мое существование поддерживает, только существование камня, а Урунгул во всем обязан своему Змею, без него он тут же покинет ту несуразность в которой помещается.

– Так какая между вами разница?

– Разница есть. Тот Урунгул, которого ты видишь не настоящий Урунгул. Настоящий был разорван деревьями и умер, а ты встречался с его копией, големом в которого было засунута копированная матрица настоящего Урунгула, клон, выражаясь современным жаргоном. А я по-прежнему свой, не скопированный и таким сохраняясь многие годы, тогда как шаман был создан полтора месяца назад, для непонятых целей.

– Ладно, понятно, у меня последний вопрос. Кто такой Снорунг?

– Снорунг? – переспросил Сивер. – Если честно то я не знаю, он нечто необычное, да и много у него имен.