- -
- 100%
- +
Битый час они ходили по высокому плоскому холму, плутали между сосен, но ничего не нашли.
– Дупель-пусто… – вздохнул Виктор.
– Похоже, – кивнул Марлен, и осторожно спустился в большую, заросшую травой яму, к остаткам той самой землянки, которую построили на месте сгоревшей часовенки.
Крыша в три наката почти сгнила, и не рухнула лишь потому, что ее удерживала четырехугольная металлическая рама, примерно метр на полтора, вроде как сваренная из толстого швеллера.
Сталь словно закалилась – не ржавела, приобретя цвет хорошо обжаренных кофейных зерен.
Было заметно, что половина крыши обвалилась по эту сторону, но кто-то трудолюбиво откопал землю и выбрал трухлявое дерево.
Надо полагать, Дим Димыч и его команда.
– А это чей? – спросил Тимофеев, кивая на сотовый телефон, лежавший в низу металлического «остова», будто на подоконнике оконной рамы.
– Не мой, точно, – хохотнул Марлен, склоняясь, и замер.
С верха металлической конструкции свисала коричневая сосулька-сталактит. Такие порой образуются в подвалах, где сочится вода. Капля по капле, миллиметр за миллиметром. Растет сосулька десятки лет.
Но не сталактит впечатлил Исаева – вода еще и вниз капала, из-за чего на «подоконнике» наросла этакая нашлепка, больше всего похожая на кусочек грязного льда. Вот только нашлепка эта покрывала сотовый телефон…
Исаев облизал пересохшие губы. Медленно протянув руку, он положил пальцы на мобильник, стронул с места. Тот будто прилип, но нашлепка-сталагмит была хрупка.
Марлен поднес телефон к глазам. Обычный «Нокиа», бюджетная модель.
– Может, кто из поисковиков посеял? – измыслил гипотезу Тимофеев.
Исаев с сожалением посмотрел на приятеля.
– Смотри, – глухо сказал он. – Видишь этот натек?
– Ну.
– Это вот отсюда накапало. Понимаешь? Этому натеку – лет пятьдесят, если не больше.
– Ничего себе! – поразился Вика, и нахмурился: – Да чё ты врешь, Исаев? Тогда ж не было сотовых!
– Вот именно, – сухо ответил Марлен, поднимаясь. Задумавшись, он спросил: – Слушай… А ты, когда ночью вставал, куда с фонариком отходил?
– С каким фонариком? – опять удивился Тимофеев, и тут же рассердился: – Да чё ты все выдумываешь! Никуда я не вставал, спал до самого утра!
– А я ночью свет видел, – тихо проговорил Исаев, – примерно в этом месте, – он обвел рукою землянку.
– Свет? Стоп-стоп-стоп!
Глаза у Витьки стали пучиться, а рот открываться.
– Так это чё? – пролепетал он. – Гаджет тут с самой войны, что ли, лежит? Это чё – портал?!
Марлен зачем-то понюхал сотовый, и медленно проговорил:
– Я не знаю, что это, но… – он грозно нахмурил брови. – Никому ни слова! Ясно?
– Ну, конечно! – воскликнул Тимофеев.
Исаев кивнул, и сказал:
– В Москву!
– В Москву!
Глава 3. СПАСТИ РЯДОВОГО КРАЮХИНА
За десятки лет влага выела сотовый изнутри, но по симке удалось установить владельца – им был Михаил Алексеевич Краюхин.
Марлен впервые за несколько лет существования своего агентства блаженствовал, по шейку окунувшись в шикарную тайну. Все было, как в лучших романах, так мало того – тут детектив еще и с фантастикой совмещался!
В отличие от Виктора, он был человеком вдумчивым, солидным (ну, конечно…), и так просто не поддавался на всякие странности. По его твердому убеждению, только дебилоиды могли верить, будто НЛО – это инопланетные зонды или «тарелочки». Тут вера не к месту – знать надо, а не верить.
Вот, как притащите этот самый НЛО в лабораторию, разберете, чтобы понять, как оно тикает, вот тогда и будете рассуждать о его внеземном происхождении. А ежели у вас ничего, кроме размытых фото, да «свидетельств» психов с алкашами, нету, то и незачем позориться, доказывая собственные выдумки.
И вот тут-то начинались сложности.
Ведь Исаев не просто слышал от кого-то о портале, он сам его видел, щупал даже. Разумеется, пока никаких доказательств не существовало, это лишь для Вики все было ясно.
А для Марлена существовала лишь версия – о межвременном туннеле. Занимательная версия, что и говорить, вот только подтверждений у нее не было.
Да, в тех самых местах пропал Мишка Краюхин.
Да, что-то такое светилось.
Но это пока даже не косвенные улики, а так, предположения романтического характера. Зато дело № 3 сразу обрело волнующую ауру тайны, и поиски шли с вдохновением.
Тимофеев тоже впал в азарт. Еще бы! Его жизнь, заполненная выпивкой, гулянками, девочками, была однообразна и скучна. Такие, как он, не зря скатывались до наркотиков – нечем было заполнить сосущую пустоту в душе.
Работа? А зачем она, когда денег навалом?
Учеба? А на кой?
И остается только одно – искать хлеба и зрелищ. Вернее, фуа-гра и шоу. Любой бюджетник из тех, кого «креаклы» кличут быдлом, будет счастлив поменяться местами с Викой хоть на день, а лучше на неделю, но гулянка продолжительностью в десять, двадцать лет – это уже не праздник, это хуже будней, потому что смысла в этом никакого.
Бюджетник клянет свою скучную работу, копит на отпуск, завидует «мажорам», но все его потуги оправданы, впереди у него пусть мелкая, ничтожная, но цель. А вот у мажоров цели нет.
Может, поэтому Марлен и завел свое агентство, чтобы в его жизни появилась цель? Хоть какая-нибудь, хоть выдуманная или надуманная!
– Ну, что, дорогой Ватсон? – Исаев энергично потер руки. – Поехали к старику?
– А зачем?
– Это элементарно, Ватсон! Еще, когда Пал Иваныч ко мне пришел, я понял, что он чего-то не договаривает. А потом, когда дед уходил, то сказал, знаешь, что? Не отмахивайтесь, сказал, от странного!
– Так он знал о портале?
– Господи, да с чего ты взял, что там портал? Куда портал?
– Ну-у… Не знаю. Во времени, например. Или в параллельное пространство. Ведь Мишка-то пропал! Нет, это точно межвременной портал! Мишка побоялся с собой сотик брать, и оставил его!
– Ага! Когда землянку откопали, никакого сотового там не было, его бы сразу нашли – телефон лежал на виду. А потом он, значит, появился. Так, что ли?
– Ну, да! Мишка ушел? Ушел. И оставил свой телефон – тогда оставил, понимаешь? В том времени! Землянку-то раскопали до Мишкиного ухода? Ну, вот! И никто потом туда не заглядывал, пока ты не спустился.
Исаев почесал в затылке, но никаких контраргументов не нашел – да кто ж его знает, как оно устроено, время это?
– Ладно, поехали.
В это время зазвонил телефон у Тимофеева. Вика поспешно вытащил его, и сказал нетерпеливо:
– Алё! Кто это?
Звонившая назвалась Кристиной.
– Привет, Кристина, – зачастил Виктор, – очень рад тебя слышать, но мне сейчас совершенно некогда, дела важные, пока-пока! Уф! Поехали!
Друзья отправились на «Бентли» – Тимофеев третий день не пил, даже пива.
– А ты видел, какой там металл? – болтал он, сидя за рулем. – Вдруг, какая-нибудь хрень инопланетная! Представляешь?
– Господи, да обычная железяка…
– Ага, обычная! Столько лет простояла, и хоть бы что! И откуда мы знаем, что она вся на виду? Может, это только верхушка выглядывает, а сам портал глубоко под землей скрывается, и он здоровенный, как Спасская башня?
– Вика! Это всего лишь твои домыслы, понятно? Пока что у нас на руках нет ни единого факта, указывающего на какую-нибудь там темпоральную природу объекта. Ну, разве что этот сотовый… Все равно, надо сначала все тщательно изучить, а потом уже делать выводы. Смутные сомнения, которые тебя терзают, не в счет.
– Скучный ты человек, Исаев! Никакого в тебе романтизму!
– Зато в тебе его с избытком… куда ты гонишь? Сворачивай!
– Здесь, что ли?
– Здесь…
Ветеран проживал в панельной девятиэтажке на проспекте Вернадского. У подъезда стояло несколько машин, но «Бентли» среди них выглядел, как муравьед среди дворняжек.
– Пошли, Ватсон. Только держись солидно.
– Лифт, конечно, не работает, – проворчал Виктор.
– Ничего, ножками!
– Вот тебе и весь сказ…
Квартира у Краюхина была на четвертом этаже. Позвонив, Марлен долго ждал реакции.
– Может, «Дедус» на даче? – предположил Тимофеев.
– Дед не в том возрасте, чтобы картошку окучивать. О, кто-то идет!
– Кто там? – послышался старческий голос.
– Откройте, Пал Иваныч! Это Марлен!
Звякнула цепочка, и дверь приоткрылась. Краюхин был в пижамном халате.
– Мы вас разбудили, наверное?
– Какие пустяки, – отмахнулся старик. – Проходите. Вон тапочки…
Исаев с Тимофеевым переобулись, и прошлепали в тесный «зал», обставленный по традиции – справа «стенка», слева диван.
– Присаживайтесь. Узнали чего?
Марлен сделал знак Витьке, чтобы помалкивал, и осторожно выложил:
– Мы нашли телефон Михаила – в землянке, где… хм… каркас. Телефон пролежал там лет пятьдесят, точно.
Краюхин сильно побледнел.
– Больше, – глухо вымолвил он. – Семьдесят пять.
– Рассказывайте, Павел Иванович, – выдохнул Исаев.
Старик вздохнул.
– Прежде всего… Вы уж простите, что не все рассказал, да вы мне просто не поверили бы. Верно? Ну, вот… Это еще на 1 Мая случилось. Прибежал Мишка и, радостно так – нашли мы, говорит, твой лагерь, дед! Мы тогда, в сорок первом, отступали от Смоленска, выходили из окружения. Нас набралось человек сорок – артиллеристы были, пехотинцы, танкисты. Мы пробивались к линии фронта, а я и скажи ребятам – здесь, говорю, на Стомети, лагерь стоит. Может, там найдем чего? Вот, мы туда и забрели. Тяжко было, ох, тяжко… Жрать нечего, патроны кончились, пятеро раненых, а у нас даже бинта поганого, и того нет! Дней пять мы в том лагере кантовались, пока «Юнкерсы» не налетели. Уж как они нас заметили, не знаю, но отбомбились по полной – срываются в пике, завывают, как черти в аду, и лупят по нам бомбами… Тогда-то меня и ранило. 27-го июля. Ага… Потом мы дня два выбирались. Выбраться-то мы выбрались, и до наших дошли, вот только осколок тот до сих пор во мне сидит, ноет перед дождем просто нестерпимо… Одно помню, с той землянкой связанное. Боялись мы ее. Там сыро было, но если буржуйку протопить, то влага быстро выходила. А с нами женщина вместе отступала, сестричка из медсанбата, вот она в той землянке и поселилась – там на двери крючок был. Закроется, и спит спокойно. А тут одному раненому худо стало, мы к ней. Утро раннее, стучимся. А она не открывает. Мы: Марья Спиридоновна! Марья Спиридоновна! Молчок. Мы дверь потрясли, дернули, крючок и сорвался. Понимаете? Заперта она была, изнутри! А в землянке – никого! Потом уже, в день той самой бомбежки, случилось то, что мне в последующие ночи снилось часто, пугало. Я, помню, хворост собирал, и вдруг, гляжу – а из землянки свет такой, дневной будто, и какой-то старик страшный выглядывает. Стоит на карачках, глаза вытаращены, седые космы растрепаны, и то ли жует чего-то, то ли говорит, не пойми что… И вот, когда Мишка ко мне прибежал, то стал меня звать туда, на Стометь. А я что? Дай, думаю, съезжу, хоть погляжу, что там, вспомню, как оно было. Поехал. Поглядел. Мишка к поисковикам убежал, а я один остался – хожу, смотрю… Спустился в землянку ту, и будто, знаете, струна лопнула. Смотрю, а за той рамой – поляна. Люди бродят в форме красноармейцев… А потом я увидел себя. Все мне стало ясно, какого старика я испугался тогда! Себя самого! А я смотрю, позвать хочу, предупредить, чтобы уходили, а то через час налетят «лаптежники», а голоса нет… И тут пропало все…
– Так вы просто видели 41-й, или были там?
– Был, был! В том-то и дело! Я же в эту раму влез, на той стороне в землю руками оперся! Я там был, на войне! Опять! Ох… – старик покачал головой. – Никогда не прощу себе, что рассказал обо всем Михаилу. Он-то поверил сразу, слушал меня с открытым ртом. А потом, когда я видел его в последний раз – на третий день после поездки в лагерь – как раз дождь собирался, и осколок мой дал себя знать. И Мишка сказал: «Дед, мы тебя вылечим!» Я только по плечу его похлопал, не понял, старый дурак, чего правнук задумал…
– Вы полагаете, он ушел в 41-й, чтобы предупредить вас?
– Ну, да! Парень-то он умный, осторожный, такой не сбежит на фронт романтики ради. А я и не знаю теперь, как быть, что делать… Мать убивается, отец, как потерянный… А я даже по телефону с ними говорить не могу, чувствую себя последней… слов нет!
– Вы ни в чем не виноваты, Павел Иванович, – серьезно сказал Марлен.
Исаев осмотрелся. Квартирка была не то, чтобы бедненькая – простая. Старый солдат обходился минимумом благ, имея лишь то, что было нужно для жизни – холодильник, стиралку, плиту. А отними у него все эти приметы цивилизации – обойдется и без них.
Внимание Марлена привлекла большая рама, в которой под стеклом находилась не картина, а фотографии. Старые, пожелтевшие снимки.
Не утерпев, Исаев приблизился, чтобы рассмотреть поближе. Вот Краюхин в молодости – чуб из-под пилотки, чисто гагаринская улыбка. А вот солдаты на привале – и трубы печей на заднем плане, все, что осталось от сожженной деревни. Молодой сержант позирует на фоне подбитого немецкого танка.
Почувствовав чье-то присутствие, Марлен оглянулся. Павел Иванович стоял за его спиной, и глядел на фото, щуря глаза.
– Это Женька Сегаль, – сказал он негромко, – который на танке. Убили его в сорок пятом, два дня не дожил до победы…
– А это кто? – Исаев ткнул в фотографию смешливой девушки в форме, с беретиком, чудом удерживавшимся на копне богатых волос.
– А-а… Это Галя. Галочкой все ее звали. Зенитчица. Она последняя осталась из всего ихнего дивизиона, мы его «девчачьим» называли. И бомбили их, и обстреливали… Одна пушка осталась всего, так Галка и заряжала сама, и наводила, и стреляла. Снарядики-то мелкие, но два танка немецких Галочка подбила-таки. Держалась до конца, наших прикрывала, пока ее немцы не схватили – привязали за руки-ноги тросами к двум танкам, и медленно разорвали…
Тимофеев побледнел, а Исаев вдруг испытал стыд за то, что взял с этого фронтовика деньги.
– А это вот… – сказал он деревянным голосом, тыча пальцем в крепкого мужичка в фуражке, указывавшего группе командиров куда-то в лес. – Погон еще не было, да? Я не разберу, тут что – «кубари» или «шпалы»? Он кто – комкор?
Краюхин покачал головой.
– Погон еще не было, – сказал он, – а звания уже ввели. Это генерал-лейтенант Качалов, командующий 28-й армией. Мехлис потом еще накляузничал на Владимира Яковлевича – мол, предатель, сдался в плен. А генерал погиб четвертого августа. Мы же с ним тогда выходили из окружения…
Марлен облизал губы.
– А подробнее можно? – выдавил он. – Мне надо.
– Да ради бога, – пожал плечами фронтовик. – Немцы тогда Смоленск заняли, бои шли страшные, мы оттуда, от Смоленска, и топали. А Качалов собрал ударную группу… До сих помню – 145-ю и 149-ю стрелковые дивизии, и 104-ю танковую. Там как раз эшелон пришел, разгрузили четырнадцать новеньких «КВ» и шестьдесят «тридцатьчетверок». Вот Владимир Яковлевич и решился – он нанес контрудар из района Рославля. Немцам пришлось не сладко, они-то привыкли, что мы постоянно отступаем, а тут вдруг – здрасте! Качаловцы отбросили противника за реку Стометь, и получилось так, что они стали здорово угрожать передовым частям вермахта. Немцы сразу подтянули силы покрупнее, и ударили с флангов – 7-й армейский корпус с юга, 9-й корпус – с севера. Танкисты 104-й дивизии вышли к деревне Ковали, а ее артиллерийский полк занял позиции на восточном берегу реки. И пошли бои… Немцы ломили со страшной силой, 1 августа они прорвали нашу оборону, а 3-го окружили оперативную группу Качалова. 4 августа генерал начал прорываться на восток. Тогда-то наши окруженцы – ну, те, с кем я был, – и встретились с качаловцами. В тот же день и погиб генерал. А мы с танкистами, прямо на броне, рано утром 5 августа рванули на скорости, вышли к мосту через Десну, смяли с ходу охранение немцев, и погнали на восток, вдоль шоссе Москва – Варшава. Прорвались, доехали до сборного пункта в деревне… Название у нее еще такое было… Дай бог памяти… Вспомнил! Деревня Амур.
Несколько минут стояла тишина. Даже Вика сидел, задумчив.
– Вот что, Павел Иванович, – медленно проговорил Марлен, – я постараюсь что-нибудь сделать. Не буду говорить, что именно, а то еще разочарования пойдут, то, сё… Пошли, Вить.
Усевшись в «Бентли», Марлен сказал:
– У меня есть план, но о нем потом. Сначала нужно убедиться, что Михаил действительно угодил в 41-й. Поможешь?
– Ясно дело! Говори, чего надо.
Исаев достал файлик «Дедуса», порылся в бумажках, и выудил нужную.
– Вот тут один адресок, съездишь по нему. Там один хитрый товарищ, он восстанавливает для поисковиков порченные солдатские документы, а заодно реконструкторам иногда печатает всякие комсомольские билеты, книжки красноармейца – для пущей адекватности. Я как думаю? Если Миха туда отправился-таки, то наверняка же подготовился.
– А-а… Вот чего… Понял, займусь. А ты?
– А я к реконам напрямую, тоже кой-чего поспрашиваю. Ты вот что – подбросишь меня до метро, а дальше я сам. Реконы засели рядом со станцией «Медведково», найду.
– Понял!
– Встретимся у меня в семь. Окей?
– Окей!
Глава 4. МЕСТО СИЛЫ
Марлен сильно притомился за день, но кое-что прояснилось-таки. Он вздохнул – ситуация усложнялась. И – упрощалась.
Неумолимо приближалось время для окончательного выбора, вот только Исаев загодя знал, что выбрать. Это и вгоняло в тоску.
В агентстве его уже ждал Тимофеев – Вика сидел за столом, нагло уложив ноги на подлокотник соседнего кресла, и листал какой-то глянец.
– Чё-то ты долго, Исаев! – воскликнул он.
– Дела, – бросил Марлен извечную отцовскую отговорку. – Докладывай.
– Значит, так. Был у него Миха с этим, с Игорем. Тот умелец сделал для них книжки красноармейца и комсомольские книжки…
– Билеты.
– Чё? А, ну да. Говорит, проблем не было, сейчас, чего угодно отпечатать можно. Только Мишка все усложнил – ему занадобились настоящие фотографии, как раньше – с проявителем, закрепителем.
– Правильно, чтоб адекватней вышло.
– Ага! Глупо вышло. Оказывается, в сорок первом только в комсомольских билетах фото клеили, а в красноармейских книжках не было фоток. Прикинь? Это только в октябре сорок первого их наклеивать стали. Это мне умелец рассказал.
– Понятненько…
– А у тебя что?
– А у меня… Михаил заказал у реконов военную форму для двух рядовых Красной Армии – сапоги, гимнастерки, ремни, пилотки, – все, как полагается. По слухам, Миха с Игорем загнали свои компы, чтобы расплатиться.
– Подготовились, значит…
– От и до.
– А чё так долго?
– В архивах рылся, потом полдня с одной школой в Минске связывался. Там тоже поисковики свои есть. Они еще лет пятнадцать назад передали в школьный музей несколько солдатских писем, и одну записку из медальона. На ней было написано: «Михаил Алексеевич Краюхин, рядовой».
– Может, однофамилец?
Марлен покачал головой.
– В том-то и дело. Там еще красноармейская книжка была, именно что с фотографией. Выдана в ноябре 41-го. Я долго вылавливал смотрителя музея – это оказался какой-то ботан, повернутый на истории. Представился потомком Краюхина, и слезно просил выслать скан его посмертной записки и красноармейской книжки. Ботан сжалился, и выслал. Вот только историк он никудышный. Знаешь, чему он радовался? Что записка Михаила шариковой ручкой начеркана, оттого и разборчива!
– И чё? – не понял Тимофеев.
– А то. Не было тогда никаких шариковых ручек!
– А-а…
– А фото – вот.
Исаев протянул Виктору листок со сканированным изображением военного документа.
– Он! – сразу провел опознание Тимофеев.
– Вот так вот, – хлопнул ладонями Исаев. – Погиб Мишка в 44-м, в Белоруссии, и похоронили его в братской могиле.
– Вот так… – растерянно сказал Вика. – И что теперь? Расскажем «Дедусу»?
– Ни в коем случае! Ты что? Хочешь, чтобы он от инфаркта загнулся? Не-ет… Надо его спасти.
– Кого? «Дедуса»?
– Мишку этого!
– К-как?
Исаев с сожалением посмотрел на приятеля.
– Надо воспользоваться порталом, – медленно проговорил он, – перейти в сорок первый, найти и спасти рядового Краюхина. Красноармейца, вернее.
– Ух, ты…
– Я уже почти решился, – вздохнул Марлен, – когда у «Дедуса»… Тьфу! У Павла Иваныча в гостях был. Понимаешь… Мне раньше и в голову не приходило, что война кончилась совсем недавно. Ведь те, кто тогда воевал, еще живы. Их мало, но они есть. Просто… – он поискал, но так и не нашел синонимов для слова «долг», таких, чтобы без пафоса. – Просто я подумал, что… так надо. Пойдешь со мной?
Виктор задохнулся, и выпалил:
– Да! Это ж такое… такое… Это ж такое приключение! Настоящее!
– Какое, на фиг, приключение? Там война идет! А тебе все игрушки!
Тимофеев взъерошился сперва, но тут же расплылся в ехидной усмешке.
– А ты вокруг погляди, серьезный дядя! Это твое агентство – что, не игрушки?
– Это работа!
– Да какая, на фиг, работа! Работа, это когда деваться больше некуда, надо как-то на булку с маслом зарабатывать. А для тебя это даже не приработок, а так – развлекалово. Денег-то до фига, и больше! Ты, как граф Толстой, что ходил босиком и выпендривался, как будто у него усадьбы не было! Вот, если бы тебя батя без наследства оставил, и устроился бы ты по специальности, инженером-электронщиком – это была бы работа. А так…
Исаев хотел обидеться, но передумал – состояние у него было не то.
– Ладно, салабон, мы с тобой еще разберемся… Короче. Вернешься к этому своему умельцу, займешься документами для нас. Что там нужно? Да те же книжки красноармейца и комсомольские билеты. А я возьмусь за форму и сапоги.
– Оружие бы еще…
– Ага, пару «Калашниковых».
– А чё? Можно достать!
– Не было их в сорок первом!
– Жалко… Ну, нам же все равно оружие нужно! Ну, как мы – в форме, при документах, и безоружные?
– Ладно, придумаем чего-нибудь. Помню, один тип бате ППШ предлагал, говорит, в ХТС.
– В хорошем техсостоянии.
– А если ТС не совсем Х? Или совсем уж Х? Слу-ушай… А давай бук с собой возьмем?
– Какой еще бук?
– Ну, ноут! Ноутбук! Закачаем туда карты всякие, секретные документы – сейчас-то они обычные, а в сорок первом – совсекретно! Чертежи всякие – танков, самолетов… И подарим Сталину!
Марлен вздохнул, и покачал головой.
– Про «попаданцев» читал, небось?
– Я? Да я уже лет пять книги в руки не брал! Это реконы между собой болтали, а я слушал.
– Вика, – терпеливо начал Исаев, – даже если нас и допустят к Сталину, в чем я лично очень сомневаюсь, даже если он поверит, что мы не провокаторы, а эти… гости из будущего, то что случится потом, ты подумал?
– А что случится? Мы скорее немцев разобьем! Разве плохо?
– Хорошо. Вот только мир изменится. Напрочь! Одно изменение потянет за собой другое, и того, что есть сейчас, не будет.
– А что будет?
– Не знаю! Мы можем не стать детками богатеньких пап, да мы вообще можем не родиться! Все же другое будет. Вот, где твой отец встретил твою маму?
– Ну-у… Где-то в Питере, кажется.
– А если у него жизнь совсем по-другому сложится? И он никогда не побывает в Петербурге? Если Питер так и останется Ленинградом? Ну, как? Хочешь рискнуть? С ноутом к Сталину, чтобы потом вдруг – бах! – и исчезнуть? Как не рожденный!
– Хм, я об этом как-то не подумал…
– А я даже и не об этом. Мне, знаешь, попросту страшно было бы что-то менять в прошлом. Нет, это здорово, если мы войну кончим не в сорок пятом, а, скажем, в сорок четвертом. Но потом-то что? Лучше будет? Вполне возможно. А если нет? А если эта наша перемена к лучшему в сороковых вообще к атомной войне приведет? И твои папа с мамой встретятся – в противоатомном бункере. И будешь ты расти хилый и бледный, пока не зачахнешь окончательно, потому как солнца не увидишь – ядерная ночь, понял? И ядерная зима.
– «Эффект мотылька», – пробормотал Виктор.
– Во-во… И вот что – никому ни слова, ни полслова!
– Само собой, это элементарно, Холмс!
– А нашим скажем, что мы отправились в секретную экспедицию. Нет, лучше письма отправим. Кстати… Насчет бука. Кое-что прихватить все-таки надо.
– Так, а я о чем!
– Ты не о том. Нам небольшой планшетик пригодился бы. Закачали бы туда карты той местности, куда премся. Желательно, с перемещениями и наших, и ваших, в смысле немцев. Чтобы случаем не напороться. И главное!
– Что? – выпучил глаза Тимофеев.
– Легенда! Нам нужно вызубрить, где и когда мы родились, где жили, номер военчасти, как звать взводного, комроты и комдива, и еще кучу сведений: какие тогда прически делали, сколько стоил хлеб в магазине, как звали председателя ЦК ВЛКСМ… Короче, дуй к реконам, или кто там у тебя, и выясняй.
– Будем внедряться!
– Вот именно… Ну, что сидим? Подъем!
* * *
Несколько дней пришлось побегать по Москве – готовить документы, заказывать форму и сапоги, потом – несколько примерок, заучивание легенд, знакомство с миром 1941-го года, чтобы не было никаких проколов. Время-то чужое, незнакомое.