Целитель. Двойная игра

– Угу… – Колмогоров принял бумаги. – Угу… «Схема арифметического кодирования позволяет… э-э… кодировать некоторые символы алфавита менее чем одним битом. Процесс кодирования начинается со считывания первого символа входного потока и присвоения ему интервала из начального диапазона от «0» до «1» с заданной частотой его появления…» Хм.

Вчитавшись, академик медленно, нащупывая стол, отложил правку журнала. Супруга улыбнулась, наблюдая за погружением ученого в океан абстракций, и на цыпочках вышла.

Андрей Николаевич не заметил ее ухода. Он, как изголодавшийся гурман, смаковал работу «юного кибернетика». Отложив одну статью, он нетерпеливо взялся за вторую. «Словарные алгоритмы сжатия данных».

– «Все чудесатее и чудесатее…» – пробормотал Колмогоров, жадно поглощая элегантные решения, блещущие ледком холодной аргументации, свежие и терпкие, как зеленое яблоко.

Оторвавшись от статьи, он толчком покинул кресло и энергично заходил по комнате, не в силах усидеть. Подойдя к окну, Андрей Николаевич выглянул в запущенный сад. Первые листочки еще не надумали распускаться, и за прочерками темных ветвей переливалась блещущая на солнце Клязьма – зрачок то и дело ловил иглистые высверки. Анна копалась на клумбе, рыхля землю под однолетники – открытая форточка впускала неспешное ширканье заступа.

Академик прислушался: ветерок донес крик петуха. «Комаровские голосят!» – зажмурился он, чуя, как нарастает внутри мучительное, почти мальчишеское нетерпение. Сквознячок потянул сильнее, вздувая занавеску – жалобно зазвякали кольца с «крокодильчиками», цепко удерживавшими тюль, а сухо шелестящие бумаги затрепетали, взмывая со стола.

Смеясь, Колмогоров схватил кружившийся лист, и со вкусом зачитал вслух:

– «Алгоритм построен вокруг таблицы фраз (словаря), которая заменяет строки символов сжимаемого сообщения в коды фиксированной длины. Алгоритм начинает работу с почти пустым словарем, который содержит только одну закодированную строку – это так называемая NULL-строка…» Чистейшей логики чистейший образец!

Тот же день, позднее

Первомайский район

С утра задул промозглый ветер и нагнал целую стаю туч. Будто отара глупых косматых овец, они шарахались по небу, сбиваясь в густую хмарь. Дряблое белесоватое солнце цедило мерклый свет, пропадая за серыми, беременными дождем облаками – и город сникал, словно вылиняв в пасмурной тени.

Порывы ветра доносили свежий запах небесной влаги, и вот уже крыши за рекой потемнели, исколотые иголочками мороси.

«Осадков на душе не ожидается…», – пришла на ум давняя фразочка.

Я набрал полную грудь сырого воздуха, выдохнул, да и побрел домой. Непогода настолько отвечала моему внутреннему минору, что я успокоился. На меня нашло то ленивое уныние, которое обычно одолевает человека, достигшего цели. Добился своего, ага… И сил нет для восторга, и духу не хватает покорять новые высоты.

Вот только натура человечья не дает нам длить душевное ненастье – живое начало, юное и непокорное, прорывается даже в печали, встряхивает нас, носом тычет в прекрасное и радостное. «Беспогодица не навсегда, лишь на время! Скоро развиднеется!»

Да будет так…

* * *

Ровно в три я засел около приемника, следя за неровным биеньем эквалайзера. По времени – самое то. До половины третьего пропадаю в школе или на секции, позже – в Центре НТТМ. А в три часа дня образуется окошко для моих одиноких посиделок.

Я поморщился – слово «одиноких» тут же запустило ассоциации, потянуло воспоминание об Инне… Ну, с этим я уже свыкся. Чуть ли не всё вокруг напоминало мне о девушке, которая была моей – и ушла. Смотрю на маму или Настю – думаю об Инке. Подхожу к холодильнику – и вспоминаю, как она тут сидела, как смотрела на меня, как тянулась губами… Нет, губами – это потом, в иные дни. Иные… Инна…

…Магнитола «Бонни» зашипела на меня, ловя помехи, и я с легкостью переключился, как радиоприемник, на другую волну.

С магнитолой нам повезло – один морячок привез из загранки. «Обмишулился», – как он сам сказал. Спутал «Bonny» с «Sony».

«Бонни» собирают в Гонконге, на задворках Коулун-сити, ловко и без особых угрызений копируя японскую аппаратуру. С «Нэшнл Панасоник» или с «Шарпом» не сравнить, так они и стоят, как подержанный «Жигуль». А «Бонни» нам досталась почти даром – мариман отдал ее за две бутылки хорошего коньяка…

Крутнувшись на вращающемся стуле, я бездумно шлепнул пальцами по деревянной панели микроЭВМ. Недели две не подходил к ней. Обычно перед «Коминтерном-1» другой юзер трется – папа любит в «Тетрис» погеймить.

Совершив полный оборот, я заботливо переложил на коврик самодельную мышь. Непривычной полусферической формы, будто опрокинутая чашка, с увесистым шаровым приводом, «мыша» мне очень не нравилась, но до матричных сенсоров с лазерной подсветкой еще ох как далеко.

Папе же не с чем сравнивать, и он всякий раз довольно крякал, елозя «мышей», хотя мой графический интерфейс отличала крайняя примитивность – памяти не хватало.

А «клава» какая! Помню, неделю с ней возился. Тяжелая вышла, как кирпич, зато не убиваемая…

– Внимание! – внезапно прорезался ясный голос, копирующий Левитана. – Передаем точные координаты для полярников советской антарктической экспедиции! Один-четыре-три-пять-восемь, восемь-три-семь-пять-три, два-четыре-один-три-три…

Я прилежно строчил, записывая цифры группами по пять – это в обычае у радистов. Пять цифр – оптимальное множество, которое запоминается на слух.

Исписав полстраницы, занялся расшифровкой. Метод Вернама – кодирование с помощью случайных чисел. Если не напортачишь с шифром, фиг разгадаешь.

Так… Вычитаем, отбрасывая минус… Теперь… Где моя сжимающая таблица? Так… 5 – это «С», 80 – это «П», 4 – это «Е»…15 Ага, выходит что-то осмысленное!

«Спецгруппой ВГУ в Первомайске арестован агент американской разведки, искавший «Миху». Сейчас через него выдается «деза» о вас. По заданию резидента ЦРУ проведена вербовка «Михи», которого играл наш сотрудник. Он уже получил первое задание: провести сверханализ на тему «Что произойдет в США в период с апреля по осень 1975 года». Ждем от вас хотя бы краткого списка будущих событий». И подпись: «Ю.В.»

– Ишь ты… – буркнул я.

Приятно, что мне чуток открывают карты. Доверяют, стало быть. Расту! Видать, какую-то операцию готовят против америкосов. Хм. События им… Ла-адно…

Звякая тяжелой «ложкой», я натянул туфли.

– Так. Миш, а ты куда? – донесся голос Насти.

– Да в гараж сбегаю! – пропыхтел я, разгибаясь.

– А-а…

Накинув куртку, выскочил за дверь. По вечерам, когда темнело, я прятался не особо, а вот днем следил за тем, чтобы не светиться – петлял на проверочных маршрутах, шел к гаражной двери не напрямую через двор, а заходил «с тыла», с улицы Революции, продираясь сквозь заросли одичавшей сирени. С этого ракурса меня не увидеть из окон дома, где живет дядя Вова, а от бдительных пенсионеров, забивающих «козла» в беседке, прикроет трансформаторная будка. Незачем высматривать логово попаданца!

Вынырнув из сиреневой чащи, я скользнул бочком за угол гаражей, чуть не обтирая спиной ворота со ржавыми потеками, и шмыгнул в дядин бокс.

Печку растапливать не стал – работы на пять минут. Происшествий, интересных Штатам, не так уж и много, тем более что я не собираюсь передавать цэрэушникам секретные сведения. Обойдутся. Кину им обычную текучку из того, что почерпнул когда-то в Интернете.

Вставив лист, я заклацал на «Ундервуде», быстро набивая текст.

«29 апреля начнется операция «Порывистый ветер» – вертолетами СН-46 и СН-53 из Сайгона на четыре корабля 7-го флота будут эвакуированы граждане США (1737 человек), а также пять с половиной тысяч вьетнамцев, опасающихся мести Вьетконга. Операция успешно завершится к утру 30 апреля – за несколько часов до того, как северо-вьетнамские войска займут город.

17 мая на конкурсе красоты «Мисс США» в Ниагара-Фолс победу одержит Саммер Бартоломью.

3 июня Пеле подпишет контракт с нью-йоркским клубом «Космос».

10 июня для спасения Нью-Йорка от банкротства будет создана финансовая организация «Мьюнисипл ассистенс корп.»

24 июня в аэропорту имени Кеннеди потерпит катастрофу «Боинг»-727 компании «Истерн эйрлайнз». Погибнут 113 пассажиров из 124.

26 июня случится перестрелка в индейской резервации Пайн-Ридж, штат Южная Дакота. Снайпер Джеральд Хилл застрелит индейца Джозефа Стантца, но никакого расследования не будет. А вот когда неизвестные убьют двух агентов ФБР, Уильямса и Коулера, сфабрикуют дело против краснокожего Леонарда Пелтиера, посадив его на два пожизненных срока.

15 июля произойдет стыковка на орбите космических кораблей «Союз-19» и «Аполлон-18».

5 сентября Линнет Фромме по прозвищу «Пискля» совершит неудачное покушение на президента Форда. На еще одну попытку решится Сейра Джейн Мур – 22 сентября».

* * *

Мягкий «ЛАЗ» вез меня, покачивая, по Одесской, и незаметно вынес за город. Я малость изменил способ доставки – сброшу письмо не в Первомайске, а в десяти километрах от райцентра, в Конецполе.

За окнами, куда хватал глаз, расстилалась степь. Бурая и унылая ранней весной, сейчас она сочно зеленела, а на этом приятном для глаз фоне выделялись цветные пятна – желтых и огненно-красных тюльпанов, лиловых и беловато-сиреневых ирисов.

Немного погодя степную плоскость взрыли невысокие курганы – на них бдительно вращались решетчатые локаторы ПВО. Вокруг Первомайска окопались ракетчики из 46-й дивизии РВСН, а в шахтах, как местные тарантулы, таятся «Скальпели» с ядерными боеголовками. Дадут приказ – и пол-Европы затянут смертные пелены радиоактивного пепла.

Я откинулся на спинку. Поскучал, поглядел в окно, а потом вспомнил о записке. Сегодня утром я вышел из дому пораньше, чтобы забежать в парк – по выходным Маринка могла оставить мне послание. Нырнул в подземный переход, вынырнул у Дворца пионеров, спустился в парк. Проверившись, не спеша миновал ротонду, косясь на толстые беленые колонны. Ага, ноль нарисован! Это значит: «Вам письмо!»

Опираясь о ствол старого, крученого осокоря, я сделал вид, что тяну сползший носок, а сам пошарил в небольшом дупле. Есть записочка!

…Автобус качало да потряхивало, и короткий текст на половинке листка в клеточку прыгал перед глазами:

«Завтра я уезжаю. Вероятно, надолго. Я буду очень скучать – правда. Сама поражаюсь нашим отношениям. Другой бы на твоем месте давно бы порвал со мной, вот честно! Я ведь прекрасно понимаю, чувствую, чего хочешь ты – и с трудом признаюсь себе в своих желаниях. Каких, не скажу. Только не думай, что это я тебя так утешаю – я утешаю себя. До свидания, надеюсь, скорого».

Сложив записку, бережно спрятал ее, чувствуя, что душе малость полегчало. А впереди, за кисточками пирамидальных тополей, за мостом через мелкую Кодыму понемногу вырастала огромная серая трапеция – градирня сахарного завода, обвешанная листами шифера. Над нею курился пар.

Конецполь.16

Задерживаться я тут не собирался. Выйдя на малоэтажной Комсомольской, прогулялся по улице, соображая. Возможно, идея сбросить письмо в пригороде наивна. Как-то не верится, что кагэбэшники упустят из виду такой вариант. А в предместье даже легче организовать наблюдение, тут же всего три-четыре почтовых ящика! Вон, кстати, один из них – на углу магазина «Продукты».

Зато сколько их, сел и поселочков, вокруг Первомайска! Каменный Мост, Кривое Озеро, Лысая Гора, Мигея, Синюхин Брод… Оперов у вас не хватит, товарищ Андропов, курсантов придется мобилизовывать! А третье письмо вообще отправлю из Помошной – туда целый час пилить на автобусе…

Не вертя головой, я целенаправленно зашагал к продуктовому и потянул на себя тяжелую дверь. Дефицитом на полках и не пахло, но шопинг – хорошее прикрытие.

– Триста грамм масла, пожалуйста, – вежливо обратился я к грудастой, розовощекой продавщице.

Брякая сережками, та поднатужилась, отхватив от здоровенного изжелта-белого куба скромный пластик, ловко завернула его в хрустящую вощеную бумагу и бросила на весы.

– С вас рубль пять копеек, – выщелкала на счетах пышная работница торговли.

Кассовый аппарат залязгал, застрекотал – и выбил чек. Лишь теперь я внимательно осмотрел подходы к магазину, незаметный за двойными стеклами витрин. Все тихо, спокойно – молодые мамы степенно катят коляски, две бабуськи зацепились языками у доски объявлений, тараторят о своем, старушечьем. Шустрый пацанчик метнулся на велике – наверняка, уроки прогуливает, мелочь.

На той стороне улицы, под деревьями, крепко сидит киоск «Союзпечати», но он не годится под наблюдательный пункт – прозрачен, как аквариум. Машин рядом тоже не видать, кроме бледно-зеленого «Запорожца». Никто не занимает лавочку, углубленно изучая «Комсомолку» или «Советский спорт»…

Я принюхался. Кремово-желтый брусочек масла издавал дивный сливочный аромат. Отрезать бы сейчас ха-ароший ломоть батона, да намазать щедро, не жалея! И с чайком…

Миновав гулкий тамбур, я сглотнул, чуя, как сдувается в утробе голодная пустота. Скорей бы до дому!

Словно исполняя заветное желание, подрулил рейсовый «ПАЗик». Лучше не бывает…

Я непринужденно опустил письмо в почтовый ящик, пока не разошлась толпа пассажиров, прикрывших меня, и сильно вздрогнул.

– Пи-исьма, письма лично на почту ношу, словно я роман с продолженьем пишу-у! – заблажили «Песняры» из окна напротив. – Зна-аю, знаю точно, где мой адресат – в доме, где резной палисад!

Плюнув, я сел в автобус, а с улицы все неслось: «Где же моя черноглазая, где? В Вологде, Вологде, Вологде-где-где!»

Народ бойко заполнял салон, и я инстинктивно оценивал каждого, прикидывая, не по мою ли душу он или она. Глупо, конечно – как различить в толпе оперативника КГБ? По длинному черному плащу и шляпе, надвинутой на лоб?

Жаль, что «Росита» уехала, теперь некому будет рисовать на колонне ротонды успокоительные звездочки или тревожные крестики. И нолика больше не увижу…

Сунув руку в карман, я погладил записку от Марины, словно оберег.

«Зато мне дали обещание! – мелькнула бодрая мысль. – Так, глядишь, и мечты оживать станут, желания всякие заведутся… Как это я писал… в десятом, кажется: «Но бьется живчик между жил: «Я жив, я жив, я жив, я жив!»

Может, и так…

С завизгом сложив дверную гармошку, «ПАЗик» пофырчал и тронулся.

Вторник 22 апреля 1975 года, утро

Первомайск, улица Чкалова

– В день 105-й годовщины со дня рождения Владимира Ильича Ленина, – гулко разносил громкоговоритель с балкона Дома Советов, – строители Байкало-Амурской магистрали завершили возведение временного совмещенного моста через реку Бурея длиной шестьсот двадцать два метра и автодорожного моста через реку Гилюй…

Проехавший автобус перебил диктора. Так я и не узнал, насколько велики оказались пролеты гилюйского моста – металлический голос сменился бравурным маршем. Впрочем, радостный настрой держался и без музыки – тихое ликование охватывало улицы, заметая дома красным с золотом, заряжая людей веселой бесшабашностью.

Меня то и дело обгоняла нарядная детвора. Темный низ, белый верх – и пламенеющая шейная косынка. Пионер – всем ребятам пример!

Чем ближе к школе, тем чаще разгорались огоньки пионерских галстуков – ребятня поспешала, чуя празднество. Мимо прошла девочка в короткой синей юбочке и белоснежной, накрахмаленной блузке, в гольфах и черных туфлях. Ее тугие косички свернулись крендельками и распушились бантами, подрагивавшими от волнения. Училась она, скорее всего, в четвертом классе, и сегодня, в день рождения Ленина, ее торжественно примут в пионеры.

Девочка бережно несла выглаженный галстук на сгибе руки, красно-оранжевый лоскут ацетатного шелка, и жутко переживала. А вдруг ее не возьмут? Все в классе станут пионерами, а она так и будет ходить с октябрятским значком…

В школе наигрывала музыка, запущенная радиоузлом. Детские голоса хором выпевали «Картошку» и «Взвейтесь кострами…», перемежая пафос народными хитами, вроде песенки Крокодила Гены. Но вот грянул требовательный звонок, и радио испуганно выключилось.

– Миша!

За спиной послышался торопливый цокот каблучков. Меня догоняла Светланка. Я узнал ее по «модельной» прическе – Маша Шевелёва собирала волосы в «хвост» без причуд, Света же постриглась с тем умыслом, чтобы длинные пряди выгодно обрамляли ее суживающееся к заостренному подбородку лицо. Впрочем, вовсе не стрижка завладела моим вниманием, а короткое школьное платье, оголявшее ноги до середины стройных бедер.

– Опаздываем? – игриво спросила Светлана, поправляя кружевной белый фартучек. Держа портфель перед собой, она хлопала по нему гладкими коленками.

– Чуть-чуть, – оправдался я, беззастенчиво любуясь подругой.

Какое счастье, что мини из моды не выходит!

– Миш, ты совсем перестал улыбаться, – Шевелёва мотнула головой, отбрасывая челку набок.

– Разве? – вяло удивился я. – Не обращай внимания, Светланка, просто настроение – ниже нуля. Но тебе я всегда рад, ты же знаешь.

– Знаю, – лукаво улыбнулась девушка. – Я даже заметила, куда именно ты смотришь!

– Тянет… – отвечаю со вздохом.

Света довольно блеснула глазами, но тут же щечки ее залились румянцем.

– Извини, говорю, что попало, – неловко пробормотала она. – Заигрываю будто!

– А мне это очень нравится! – с деланным энтузиазмом развиваю тему. – Только без «будто»!

Шевелёва зарделась еще пуще, кончиками пальцев оттягивая вниз подол платья. Справляясь со смущением, она выдала свою прибаутку, которую я не слыхал с восьмого класса:

– Вельми понеже! – и вздохнула, изображая кротость: – Аз есмь. Житие мое…

– Паки, паки… – мигом подхватил я. – Иже херувимы!17

Светлана весело рассмеялась, а вот у меня не вышло – квелый дух не давал даже наметить улыбку.

– Ты так и не говорил с Инной? – поинтересовалась Шевелёва, по-женски жалостливо гладя меня по рукаву.

– Пробовал, – пожал я плечами. – Без толку.

– Вот до чего же вредная! – с досадой воскликнула Света.

– Да нет, – заступился я неохотно, – Инна не вредная. Просто… Понимаешь, она живет как бы в своем собственном мире, немного нездешнем. Ее никогда не обманывали по-крупному, и тем более не предавали, любили только. Инка не закалена опытом неудач, понимаешь? И поэтому очень ранима.

– Да дура она, вот и все, – неодобрительно насупилась Светлана.

– Не преувеличивай, – сказал бесцветно. – Ей и самой сейчас больно, погано, противно… А-а! – махнул я рукой. – Пошли, а то и правда, опоздаем.

Света шибче зацокала каблучками по опустевшей рекреации.

– А вы почему еще не на уроке? – догнал нас голос директора школы, одновременно грозный и всепрощающий. Недаром в школе его прозывали по-доброму – Полосатычем.

– Здрасте, Пал Степаныч! – сказали мы со Светланой дуэтом, и шмыгнули в класс.

* * *

После четвертого урока объявили классный час. На перемене мои соученики сначала изобразили табун, несущийся в столовую, а затем, сытые и довольные, степенно воротились. Девятый «а» собрался почти весь, только Сосна с Дэнчиком ушли по-английски. Впрочем, этого хватило, чтобы Аллочка обиженно надула губки.

Я вольготно раскинулся за партой – одиночество имеет свои бонусы. Неожиданно мне приспичило увидеть Инну, но не оборачиваться же, чтобы посмотреть!

Крутанул головой, встречаясь с понимающим взглядом Риты Сулимы. Глаза ее тут же залучились ехидством.

– Потерял что? – осведомилась она с деланным сочувствием.

– Еще нет, – буркнул я, лихорадочно ища подходящую тему. – М-м… А ты чего в Центр не заходишь?

– А что мне там делать, Гарин? – насмешливо пропела Рита, и зловредно, словно мстя за 8-е Марта, ввернула: – Тебя соблазнять?

Девушка грубовато хохотнула. Мне всегда казалось, что она нарочно издает такие вот смешки, лишь бы опроститься, подпустить толику вульгарности в свой образ роковой, все изведавшей красотки.

– Ну вот, опять по фамилии, – скорбно вздохнул я. – За что хоть в немилости?

– Сам догадайся! – отрезала Сулима.

Я медленно развернулся, скользнув взглядом по Дворской. Вытягивая точеную шейку, Инна рылась в портфеле.

«Что за жизнь, – постно подумал я, – и молодой совсем, и здоровый, а радости – ноль целых хрен десятых…»

Саня Заседателев, наш записной активист, развел суету с вывешиванием большого красочного плаката, и торжественно встретил в дверях «гостей на час» – упитанного, благодушного пролетария на пенсии и какого-то по счету секретаря райкома партии, то ли второго, то ли третьего. Функционер выглядел озабоченным и нервным, он все время поправлял большие черные очки и вертел в руках кожаную папку.

«Похож на молодого учителя, едва закончившего пединститут», – прикинул я безучастно.

– Сегодня с нами представитель райкома КПСС Владимир Кириллович Пивоваров, – гордо объявил Заседателев, – и заслуженный рабочий завода имени 25 октября Семен Миронович Петренко!

Все с готовностью похлопали.

Циля Наумовна, как всегда, притулилась на последней парте, а Безродная вышла к доске, как на сцену, и с чувством прочла стихи о Ленине. Класс занимался своими делами, втихушку играл в «морской бой», а голос комсорга взволнованно звенел:

Трудясь, мы знаем: Ленин с нами!

И мы отважно под огнем

Несем в боях сквозь дым и пламя

Венчанное победой знамя

С портретом Ленина на нем!

Я поморщился. Неужели нельзя было найти более одаренного стихотворца? Дутый, натужный пафос!

– Очень печально, – Пивоваров сверкнул на меня очками, – что не все согласны с точкой зрения комсорга на роль Владимира Ильича в нашей истории… Или я не прав?

Аллочка чуть испуганно глянула в мою сторону, а классная, похоже, готова была выступить на защиту – видать, и ее покоробили враждебные нотки в секретарском голосе. Спасибо, Циля Наумовна, отгавкаюсь как-нибудь…

– Вы не правы уже в самом посыле, Владимир Кириллович, – холодно ответил я. – Алла прекрасно читает стихи, но выразила мнение не лучшего поэта. Вторая ваша ошибка – в однобоком представлении о Ленине. Для вас он прежде всего – историческая личность! А ведь Ильич еще и человек, такой же, как мы с вами, со своими тревогами, суждениями, ценностями. Если бы не болезнь, Ленин вполне мог бы дожить до полета Гагарина в космос! Или я не прав?

Пивоваров покраснел, а вот Петренко, деливший с ним парту, заерзал, кашлянул и заговорил неожиданно густым басом:

– Хорошо сказал, мальчик, хоть и дерзко! Хе-хе… Нынче мне за семьдесят, а когда я был в твоем возрасте, то видел Владимира Ильича на митинге. Вот так, как тебя сейчас, рядом почти! И видел, и слышал! – тут он прищурился почти по-ленински, с насмешливой хитринкой в глазах: – А вот какая твоя точка зрения на… как там… на роль в истории? Ильича, я имею в виду. А?

– Выходи, Миша! – Безродная посмотрела на меня с веселой приязнью. – Изложишь нам свое мнение!

Я пожал плечами, и вышел к доске. Класс оживленно задвигался, а третий секретарь вцепился в свою папку, будто боясь, что ее вот-вот отнимут.

Спасибо Инне, настроение – чуть выше нуля. Потому и зажатость еле отразилась на моем лице – так сухая тряпка стирает с доски задание на дом, оставляя меловые «тени» буквочек. Обведя класс глазами, я длинно вдохнул воздух и неторопливо начал:

– В школе учат, что Ленин – это вождь пролетариата, что он создал первое в мире государство рабочих и крестьян. Все верно, но это уже готовые ответы. А вам приходило когда-нибудь в голову, что было бы с нашей страной без Ленина?

Весь класс смотрел на меня, кроме Инны – девушка упорно отворачивалась к окну. Уголки ее губ поникли, а крупная прядь пшеничных волос апатично спадала на щеку, чуть закрывая лоб. Зато беззащитная стройная шейка вся на виду, и за лилейным кружевом воротничка прятался слабый розовый след поцелуя.