Целитель. Приорат Ностромо

Рон крепко пожал короткие толстые пальцы Дэвида.

– Возьмусь!

Вторник, 29 апреля 1997 года. Раннее утро

Калифорния, ранчо «Виборита»

Сто лет назад на ранчо пасли коров, и ковбои клеймили телят, выжигая на их шкурах тавро «Вьющееся W» – изображали букву «W» из волнистых линий. Мексиканские вакерос, склонные к романтизму, именовали клеймо по-своему – «виборита», то есть «змейка».

Дэвид Валькенштейн, купив ранчо, присвоил ему испанское название, звучавшее «красивее».

Удаленная от городов и автострад, окруженная лесистыми горами, «Виборита» явилась наилучшим прибежищем для альфа-ретранслятора. Всё, как в фильме «Парк Юрского периода»: очень большие деньги обеспечивали приватность и надежное соблюдение тайны. А уж какие чудовища могут вырваться из секретных лабораторий, увлеченных и романтичных толстосумов не волновало…

…Вернувшись с конной прогулки, Рон ловко спешился и передал поводья вечно небритому Мигелю, исполнявшему роль сегундо – второго человека на ранчо после хозяина.

– Задай Гнедку кукурузы.

– Си, сеньор…

Облаченный в потертые джинсы и рубашку, сапожки и стетсон, Карлайл не играл в ковбоя. Просто, выезжая верхом, он отдыхал – отвлекался от забот и хлопот. Да и лучше думалось на природе.

Обойдя старый хозяйский дом из бревен и дикого камня, Рон вышел к огромному амбару. Сено здесь давным-давно не хранили, зато какая маскировка!

Альфа-ретранслятор еле вписался в дощатое строение – диски отражателей реяли под самой крышей. Редкие окошки пропускали мало света, и суровые формы успокоителей, сопряженных с преобразователем, глыбились молчаливо и грозно. Мега-сайенс.

Карлайл похлопал гладкий корпус энергосборника, вспоминая, как чертовски медленно крутилась лебедка служебного судна, как бесконечный черный трос аккуратно наматывался на гигантский барабан, а вокруг стелился Великий или Тихий, блистая прозрачной голубизной.

Но вот на глубине смутно забелел искореженный фюзеляж «Атлантиса», очертился четче – и плавно поднялся из волн. Вода стекала с него, забрызгивая и окропляя палубу.

Руина шаттла развернулась в воздухе, погромыхивая мятыми створками люка грузового отсека, и могучий кран бережно опустил поднятый со дна корпус в обширный трюм…

…Негабаритную находку, размером с железнодорожный вагон, перегрузили на трейлер в порту – поздним вечером, подальше от любопытствующих бездельников. Темной ночью, пока на автострадах затишье, довезли до ранчо.

Два месяца ушло лишь на то, чтобы тщательно «раскидать» довезенное – отбросить лишнее, а нужное починить, да собрать по новой схеме. Теперь преобразователь пространства работал не вовне, а вовнутрь, транспозитируя тесную кабину, одноразовую, вроде капсул «Аполлона» или «Союза»…

– Сеньор! – в полуоткрытую дверь амбара заглянул Мигель. – Хозяин звонил, сказал, что задерживается до завтра. Велел передать, чтобы без него не начинали!

– Разумеется, Мигель, – Рон вежливо склонил голову. – Я только проверю все системы… Ступай.

Дверь со скрипом затворилась, пригашая свет.

«Задерживается, значит? – подумал Карлайл. – Вот, и отлично…»

Он, в принципе, и не собирался запускать ретранслятор в присутствии Дейва – амбар не выдержит инверсии, горящие доски раскидает по всему ранчо…

А уж переходить в «Альфу» вместе с Валькенштейном, как тот мечтал, и вовсе глупость. На параллельно-сдвоенную транспозитацию просто не хватит энергии.

«Это элементарно, Ватсон!»

Нет уж, домой, в родимое альфа-пространство, он переместится в одиночку! И Дейв, если что, уцелеет – перерасход мегаватт выжжет всё, что горит. И амбар, и дом, и худущего Мигеля на пару с безобразно жирным Патриком…

«Да и фиг с ними…»

Недрогнувшей рукой Рон замкнул подачу. Загудел трансформатор. Пугая низким воем, включились накопители.

Подбежав к двери, Карлайл выглянул наружу. Никого. Притворив створку, он без шума задвинул засов. Бегом вернувшись к пультам, повключал все блоки.

«Транспозитация. Первый цикл» – вспыхнуло табло.

Время у Рона имелось, минуты две или три, как минимум, но в кабину он не вошел, а ворвался, захлопывая люк. Потому и не увидал, как затряслась дверь под ударами кулаков и сапог.

Монитор пискнул, и вывел на экран:

«Транспозитация. Второй цикл».

– Прощай, «Гамма»… – пробормотал Карлайл, прикрывая глаза ладонью…

Разъяренный Мигель ворвался в амбар, потрясая «кольтом». Замер на мгновенье, словно зачарованный узорами пультовых огоньков, и кинулся к щитам управления, обеими руками колотя по кнопкам и клавишам. Поздно.

Инверсионная вспышка полыхнула сверхсолнечным сиянием.

Тот же день, позже

Новосибирская область, окрестности озера Тенис

Цилиндрическая кабина шлепнулась на землю с высоты человеческого роста, опрокинулась и покатилась, пока Рон не догадался открыть люк. Упершись крышкой в травянистый склон, капсула качнулась и замерла.

«Станция конечная, просьба освободить вагоны…»

Чертыхаясь, Рон вылез, встал, отряхивая колени, и оглянулся.

– Ну, и где я? – пробормотал он.

Кабина транспозитировала на зеленую полянку в окружении великанских елей. Испуганные нежданным вторжением птахи возобновили свой концерт. Где-то за деревьями шумела река.

Подложив под выпуклый бок капсулы пару камней для страховки, Карлайл сунулся внутрь. Потормошил компьютер, и дисплей выдал короткий доклад.

Рон прочел – и облизал пересохшие губы. Десинхронизация какая, боже ж ты мой… А это что? Аварийное отключение успокоителей!

– Т-твою ж ма-ать… – выдохнул Карлайл.

Мигель постарался, больше некому. Прервать подачу энергии во втором цикле! Еще бы пару секунд, и…

Да к черту все! Он в «Альфе», и это главное. Он – дома!

Прикинув дистанцию, Рон сообразил, что переместило его куда-то в Азию. Сибирь? Похоже…

«Да и ладно! Раскручусь на исторической родине…»

Ну, в любом случае, следов лучше не оставлять. Сняв крышку люка, «возвращенец» докатил кабину до обрывистого бережка лесного озера, и сбросил ее в зеленую глубь. Следом, подняв веер брызг, отправилась вогнутая крышка. Концы в воду.

– И куда теперь? – пробормотал Карлайл, оглядываясь. На восток? На запад? Куда? Может, так и шагать вдоль во-он той речушки, что вытекает из озера? Куда-то же она впадает…

Звонкий выстрел из ружья пустил гулкое эхо. Палили где-то во-он за тем бором на юге… Нет, скорее, на юго-западе.

И Рон бодро зашагал в ту сторону. Хорошо еще, что сосновый лес – чистый, сибирские кедры не терпят подлеска. Минут через пять быстрой ходьбы снова пальнули.

Осклабившись, Рон чуток изменил курс. Вскоре лес поредел, а впереди обозначилась фигура человека в камуфляжном костюме.

– Эге-гей! – заорал Карлайл, искренне радуясь встрече.

Охотник удивленно обернулся. Его лицо поражало наивной, немного детской открытостью. Наверное, именно потому стрелок отпускал усы и бородку – хотел казаться старше, мужественней.

– Ничего себе! – весело воскликнул он. – А я думал, тут никого на сто километров вокруг!

– Да это всё… знакомый мой! – выдохнул Рон, на ходу сочиняя «легенду». – Фу-у-у… Еле угнался за вами! Представляете, этот придурок решил меня разыграть. Я спьяну похвастался, что выживу в тайге с одним ножом, так он меня забросил на вертолете в самую глушь! С утра блукаю, не знаю даже, куда идти…

– Тут рядом – озеро Тенис! – с готовностью заговорил охотник. – Оттуда километров двадцать пешком до поселка – и на автобусе, с пересадками, до самого Новосибирска!

– Вот спасибо! – обрадовался Карлайл. – А к озеру – это куда? Туда?

– Да, на восток! – незнакомец тут же обеспокоился: – Только поздно уже, куда ж вы пойдете? Давайте, лучше… – он закинул свою вертикалку на плечо. – У меня тут зимовье неподалеку. Переночуете, а утром вместе двинем!

– Ну, если не стесню! – заулыбался Рон. Вот только глаза у него оставались холодными.

Он оценивающе поглядывал на «первого встречного» – подходящий рост, и комплекция, и размер ноги… Лицо чуть иное, это верно, но если и ему отпустить усы да бороду…

– Пойдемте, пойдемте! – заторопился охотник. – Меня, кстати, Аркадием кличут. Выбрала же мама имечко…

– Что, не нравится? – ухмыльнулся Карлайл. – А мне каково? Позвольте представиться: Арон Шкляренко!

– Аркадий Панков!

Засмеявшись дуэтом, оба дружно зашагали к озеру Тенис.

* * *

Зимовье крепко сидело, приткнувшись к паре огромных замшелых валунов. Сложенное из толстых бревен, оно хорошо хранило тепло в морозы, а летом, когда по тайге плыла духота, в его стенах держался прохладный воздух. Никаких кондиционеров не надо.

Лежанка, застеленная медвежьей шкурой, громоздкая печка-каменка, лавка да грубо вытесанный стол – вот и вся обстановка.

– Я сам из Дубны, – повествовал Аркадий, ловко растапливая печь. – В Новосибирск переехал буквально две недели назад. Хочу устроиться в Институт ядерной физики, но еще даже документы не подавал. Всё некогда было…

– Так вы физик? – изобразил Рон приятное удивление.

– Кандидат наук! – небрежно фыркнул охотник. – Разменял свою двушку в Дубне на трешку в Академгородке. Тоже кооперативная, и место хорошее… Ну, пока прописался, пока устроился…

– А вы один переехали, – подобрался Карлайл, – или с супругой?

– Какая супруга, что вы! – заливисто рассмеялся Панков. – Один я! Тридцать восемь лет холостякую!

Рон успокоился, повеселел даже.

«И «семейное положение» подходит, и возраст… Как всё удачно складывается… То ли везет мне, то ли я что-то упускаю из виду… Хотя… У меня что, большой выбор? Или, может, объявиться, как есть, на радость КГБ?»

– Садитесь жрать, пожалуйста! – ухмыльнулся Аркадий.

Дичи «охотничек» не набил, но тушенкой запасся. Вместе с гостем умял большую банку. А на десерт подавали крепкий чай, приправленный травами, и сгущенное молоко. Оба пили, да покряхтывали.

Заболтались до ночи, приняв «для пущего релаксу» по сто грамм НЗ, в смысле ХО – крепкий коньяк еще пуще развязал язык охотнику, и тот выложил кучу подробностей своей одинокой жизни.

Спать Аркадий не лег, а завалился – градус опрокинул его на топчан. Карлайл скромно устроился на широкой лавке, подстелив хозяйский спальник. Сонно моргая на звезду, что заглядывала в крохотное оконце, он прокручивал в голове услышанное, привыкал к настоящему, строил планы на будущее, и в какой-то момент даже бросил ругать Мигеля, испепеленного в «Гамме» – похоже, что сегундо, сам того не желая, вывел его на верный путь.

«Светлый путь!» – улыбнулся Рон, и закрыл глаза.

Спал он крепко, и сны ему снились хорошие. Встав рано утром, на заре, Карлайл снял с гвоздя ружье Панкова, старенький «зауэр стерлинг», вынул патрон с дробью, и зарядил жакан. Охотник как раз начинал стонать и ворочаться. Рон навел ствол, почти касаясь дулом спутанных волос Аркадия, и выжал спуск.

От громкого выстрела зазвенело в ушах. Карлайл, морщась, глянул на расколотый череп Панкова, и начал собираться.

В новенькой куртке убитого лежал паспорт и аж три «билета» – охотничий, военный и партийный; в карманах штанов – рублей сто, в рюкзаке – разные бродяжьи причиндалы.

Полтора литра керосина для лампы пошли на «растопку» – огонь загулял по зимовью, пожирая и топчан, и стены, и труп.

Рон, щурясь от дыма сигареты, пристроился неподалеку, оседлав обкорнанный ствол поваленного дерева. Пламя гудело, пожирая охотничью хижину снаружи и внутри.

Когда прогоревшая крыша рухнула, и файер-шоу пошло на убыль, убийца встал, закинул на спину рюкзак, да и зашагал к озеру Тенис.

«Рон Карлайл умер, – скупо улыбнулся он. – Да здравствует Аркадий Панков!»

Глава 2.

Воскресенье, 8 ноября. Вечер

Щелково-40, улица Колмогорова

На весь день «оторваться от коллектива» – великое благо. Надо, надо хоть иногда побыть одному! Обдумать преходящие моменты жизни не на бегу, в вечной суете, а спокойно, наедине с самим собой. Да и просто отдохнуть от лихорадочной круговерти будней! Опять-таки, не подстраиваясь под детей и подруг, а по своему хотению.

– Что, котяра, жратеньки потянуло? – бодро спросил я Кошу, красноречиво тершегося об ноги.

Зверюга едва не закивал лохматой своей башкой.

– Лопай! – изрядный ком кошачьего лакомства плюхнулся в миску.

Питомец с урчанием приступил к трапезе, а я поднялся в кабинет. Мягкого кресла и телика вполне «необходимо и достаточно» для достойного финала дня, воистину выходного.

Баба Лида с дедом Филей похитили дочек на все ноябрьские. Лея умотала с незамутненной радостью в очах, а Юлиус немного нервничала – ее страшили перемены в судьбе. Невеста!

Антон явился к нам тридцатого сентября, в мой день рождения, и церемонно попросил «руки вашей дочери и родительского благословения». Я посмотрел на Юлю – каюсь, с оттенком грусти, – и спросил: «Ты согласна?» Доча выдохнула: «Да!»

Рита, как водится, всплакнула, Инна тоже захлюпала…

Алёхин растерялся даже. Думал, наверное, что я смотрю на него осуждающе. Вот, дескать, довел!

А мне виделось совсем-совсем иное, далекое от матримонии – Антоха здорово походил на молодого Адриано Челентано, только худущего, светловолосого и сероглазого…

Свадьбу назначили на март.

Я меланхолически вздохнул. Течет житие, течет…

Вот и Юлька, девочка моя, вступает во всеобщее человечье кружение – тот извечный биологический цикл, раскрученный и заповеданный нам эволюцией, что смахивает на сценарий всякой жизни – человек рождается, растет, влюбляется, женится, старится…

Мне будет не хватать Юлиуса. Конечно, она будет навещать родню, бывать частенько, но и отдаляться тоже начнет – своя семья, свой дом обязательно изменят «дочечку», ставшую замужней дамой. Хорошо бы осталась в ней привязанность к папе с мамой, а больше мне и не о чем просить великие небеса, черные и голубые…

Пусто дома.

И непривычно тихо. Ни снизу, ни с мансарды не доносятся высокие звонкие голоса моих любимых – оставили жёны своего султана… С осени стали пропадать, и подолгу. То вдвоем, а то и всем трио.

На прошлой неделе Рита с Наташей вернулись с «Крайнего Юга» – снимали телесюжет о «Шейтан-Кала», да с намеками на множественность пространств. Похоже, в Кремле поерзали-поерзали, но решили-таки и здешний советский народ тоже готовить к тому, что он не одинок во вселенной. Пока на уровне таинственных исчезновений и надуманных порталов в иные миры, а потом…

«Суп с котом», – скучно подумалось мне.

Нет, я очень рад за девчонок. Они действительно молодчинки, красотки мои и умнички. Стоит начаться «Звезде КЭЦ» – и дворы пустеют, все липнут к экранам. Интересно же! И всё на высочайшем уровне – кандидату экономических наук и кандидату наук физико-математических можно доверять, а заслуженная артистка РСФСР привносит в ученую строгость озорной элемент игры, незатейливого юмора и утонченного соблазна. Впрочем, не стоит представлять Инну глупенькой блондинкой. Помимо внешности и сценических талантов, Дворская еще из семьи выдающегося геолога, исследователя Антарктиды и Луны. Она даже знает, чем ярозит отличается от реголита, и что аквамарин, изумруд и гелиодор – один и тот же минерал. Так что Инночка не просто гуманитарка – она может вести околонаучные беседы не хуже Сергея Капицы из «Очевидного-невероятного».

Порой я девчонкам даже завидовал. Не популярности, нет, публичности я бегу, а блаженной возможности познавать новое.

Всю прошлую неделю «мои» почти не покидали Звездный городок – на Центральном телевидении готовят шикарную программу о старте на орбиту, вокруг Земли, вокруг Луны… А полетят Инка с Риткой, плюс режиссер (он же камерамен, он же осветитель, он же звукооператор и так далее). Ну, как тут не впасть в унынье? Мне же тоже в космонавты хочется…

Я вздрогнул, прислушиваясь. Вроде, с улицы донеслось знакомое урчание «Волги»… Нет, померещилось.

Не пугайся, Миха, вытягивай ноги в тапках, да включай видик! Что тебе остается?

Мои губы скривились в кислой усмешке. Не гневи судьбу, доктор наук, директор института, замсекретаря ЦК, лауреат и прочая, и прочая, и прочая. Тебе и так многое дано, порой доставшееся даром, а ты хочешь большего? Это очень по-человечески, но ведь и меру надо знать. А заодно – и совесть иметь…

Фыркнув, я выцепил сверкнувший радугой диск и сунул в щелястый зев плеера. «Видео Иисуса», четвертая, заключительная серия.

Гайдай с Наташкой постарались на славу – впихнули «фантастико-комедийный триллер с элементами эротики» в четыре часа экранного времени. И ни единой секунды длиннот!

Критики, как издавна повелось, плюются и восторгаются, а зрители валом валят на сеанс. Говорят, табличку «Все билеты проданы» не снимают в кассах кинотеатров с начала сентября.

Спасибо Рите с Инной – провели на закрытый показ. Что сказать? Четыре часа удовольствия!

Мне было любопытно даже следить за выражением лиц зрителей. Люди развлекались, оттягиваясь по полной – и задумывались о вечном. Хохотали – и грустили о несбывшемся, а оно у каждого свое.

И, не знаю уж, сколько «Оскаров» выхватит Гайдай и его команда в новом году, но сборы в одном СССР уже превысили сотню миллионов рублей, а «касса» по Европе и Америке тянет на полмиллиарда долларов. И это за два месяца!

Мои губы дрогнули улыбкой. Я вспомнил, как давным-давно, еще в «прошлой» моей жизни, сходил на «Отроков во вселенной». Посмотрел, вышел из владивостокского кинотеатра «Океан» – и снова двинул на сеанс! Ричард Викторов сумел впечатлить отрока Мишу.

А нынче пересматриваю «Видео Иисуса». До обеда в экран пялился… В обед… И вот, на ужин. Смакую кадры, как яства!

Огромный экран, висевший на стене, как «Черный прямоугольник», осветился, безмолвно разворачивая «Рабочего и колхозницу». Просиял «Мосфильм» – и открылась, стелясь до горизонта, безрадостная и суровая пустыня Негев.

Зачинался рассвет, и у меня по спине мурашки забегали. Динамики проливали величественную и трогательную «Theme From Exodus» – этой музыкальной композицией Эрнеста Голда начиналась и заканчивалась каждая серия. Изначально, правда, ее написали в шестидесятом для документальной сионистской ленты «Исход», но правообладатели не стали возражать против того, чтобы обновленный вариант мелодии звучал, как саундтрек «Видео Иисуса». Похоже, люди рабби Алона поговорили с кем надо…

…Джип «Чероки» свернул с шоссе к Вади-Мершамон, двигаясь вдоль крутого черно-серого хребта величественных размеров.

– В одном я уверен, – сказал Видов, узнаваемый в роли Стивена Фокса, – если эти монахи на самом деле существуют, то они не часто ходят в кино…

Крутя баранку одной рукой, он отпил тепловатой воды из бутылки, и пустил ее по кругу.

– Вижу! – выдохнула Юдит, и поперхнулась, закашлялась.

Монастырь покоился в маленькой скалистой просеке, среди расщелин и трещин, и своими стенами из темно-серых глыб походил на руины.

– Может, они тут давно все поумирали, – неуверенно сказал Иешуа. – Да и кто бы это заметил?

Стивен кивнул:

– Так и ждешь предупреждающей таблички: «Осторожно! Через пятьсот метров – конец света!»

Покинув машину, все трое еще раз, по настоянию девушки, хорошенько глотнули воды, и пустились вверх пешком.

Вскоре вся их одежда намокла от пота, легкие ходили ходуном, словно отлавливая скачущее сердце, а рты хапали горячий воздух.

Юдит, как самая тренированная, неутомимо рвалась вперед, Стивен тщетно пытался поспеть за нею, а Иешуа все время отставал, ругаясь и ворча, и часто останавливался перевести дух.

Но они все же добрались до верха. Стояли, согнувшись, запыхавшись, уперев руки в колени, но все чаще поглядывая на единственный вход – узкий люк, перекрытый тяжелой дверью из древнего бруса.

– Вы только гляньте, – сказала Менец, которая разогнулась первой и первой смогла говорить, – каков вид!

Стивен ничего не мог ответить, только тяжело поднял голову. Да, вид сверху – отменный. Черные скалы, коричневые скалы, серые скалы – насколько хватал глаз, всё скалы да камни. Нигде ничего. Грандиозное разбазаривание пространства.

– И что теперь? – спросил Иешуа, отдышавшись.

– Теперь, – уверенно сказал Фокс, – мы вежливо постучимся!

Гулкие удары кулаком гасли, умерщвляя надежду.

– Никого нет дома, – прокомментировал Менец.

– Эй! – заорал Стивен. – Есть кто-нибудь?

Только он замахнулся, чтобы долбить в черную дверь ногой, как вдруг кто-то изнутри отпер задвижку смотрового окошка. Наружу выглянула пара старых, усталых глаз, и дребезжащий голос каркнул:

– Уходите!

Смотровое окошко снова захлопнулось, и задвижка со скрежетом вошла в свое гнездо.

– Вот так дела… – растерянно пробормотал Фокс, и крикнул через стену: – Эй! Мы пришли, чтобы взглянуть на зеркало, которое хранит образ Иисуса!

После недолгого молчания за дверью снова послышался скрежет, на сей раз другой, более серьезный. В своем пазу шевельнулся засов, загремело чугунное кольцо, и дверь отворилась с отчаянным скрипом.

За порогом стояли двое стариков – истощенных, немытых отшельников – босые, в прозрачном от ветхости тряпье, которое когда-то имело черный цвет. Однако от обоих исходила некая особая сила.

– Тридцать лет эта дверь не открывалась, – еле выговорил один из монахов, забыв речь по обету молчания. – Последним в нее стучался я. Входите…

На экране сменилась картинка. Основная группа преследования отставала от Стива Фокса на час. Машины пылили по необъятной каменистой пустоши Негев, а за кадром наигрывал немного адаптированный вариант «Розы в песках» от группы «Чингиз-хан», звуча контрапунктом бешеной гонке.

Я довольно заерзал…

Суббота, 14 ноября 1998 года. День

Московская область, Звездный городок

Яркое негреющее солнце, шуршащий асфальт… Серый бесконечный забор в зеленом бору… И вот прогал – у ворот двухэтажного КПП. Охрана деловито осмотрела обе «Волги» телевизионщиков. Водителям кивнула, «трем грациям» лихо отдала честь – и расступилась, пропуская на жилую территорию Звездного городка.

В сторонке мелькнули обычнейшие пятиэтажки, желтевшие за краснокорыми соснами – где-то там жили Гагарин, Титов, Леонов… Отсюда торилась та самая, воспетая «дорога в космос».

А потом машины ЦТ еще раз тормознули. Дотошно проверили бумаги – и подняли шлагбаум у въезда на территорию служебную, где прятался таинственный Центр подготовки космонавтов…

Уж как «грации» трепетали, однако строжайшая медкомиссия «оказалась бессильна» – опытные врачи, удивленно покачивая головами, признали состояние здоровья идеальным у всей троицы.

«Пройдете ускоренный курс, – мужественным голосом чеканил Климук, начальник ЦПК, – шестимесячный!»

И в расписание подготовки космонавтов внесли новые фамилии, урезанные по давней традиции: «М. Грн», «Н. Ивр» и «И. Двр». С пятидесятых годов «космос» засекречивали наглухо.

«Это еще что, – посмеивался Петр Ильич, – у военных космонавтов фамилии вообще до двух букв сокращаем!»

Не помогло – ведущих «Звезды КЭЦ» знали все, и в лицо, и по голосу. Каплан в Останкино довольно потирал ладоши – новая научно-познавательная программа затмила и «Клуб кинопутешественников», и «Утреннюю почту», и даже «Ленинский университет миллионов».

Рейтинг зашкаливал, но Борис Соломонович не унимался. После небывалого успеха «Видео Иисуса» он заслал «граций» в Иерусалим и Рим. Сам папа Назарий поддался искушению, и велел своим кардиналам провести теледив по мрачным подземельям Ватикана. Их высокопреосвященства, хоть и с постными лицами, но исполнили волю понтифика.

А затем Наташа с Ритой показали телезрителям новую станцию «Восток» – в самом холодном, самом гиблом месте Антарктиды, зато как бы «на берегу» колоссального подледного озера.

Даже суровые и неприступные дяди из Минобороны допустили Риту с Инной в секретные города – Снежинск и Железногорск!

Постепенно вырабатывались традиции, устанавливался формат «2 + 1» – в эфир выходили двое, а третья сидела в студии – на подхвате, как модератор и связник. Чаще всего в Останкино задерживалась Инна – театр она не бросала, вот и разрывалась между сценой и ЦТ. Хотя, кому быть в паре, а кому – в гордом одиночестве, девчонки решали по справедливости: тянули жребий…

– Дворская! – стегнул резкий голос, отсекая воспоминания.

– Я! – подскочила Инна.

– Ваша очередь… – строго начал инструктор в белом халате, и добавил с ухмылочкой: – Кататься на карусельке!

– Ага! – выдохнула красавица, содрогнувшись.

«Каруселькой» этот шутник называл Большую Центрифугу, а об ужасах перегрузок толковали все подряд, и обязательно самым зловещим тоном.

У «трех граций» подгибались их ладные коленки, стоило только увидеть круглое, как бочка, кирпичное здание. Там-то и вращалась центрифуга – громадный темно-синий ковшик с длиннущей ручкой-трубой. Вот в этом-то «ковшике» им и придется испытать все прелести восьми «же»…