- -
- 100%
- +
Только спросил, глядя в окно, где дрожало марево над плантациями:
— Когда… отъезд?
Отец, всё это время молчавший, кашлянул и достал из ящика стола плотный конверт из желтоватой бумаги. Протянул сыну — не глядя, но с той точностью, какая бывает у людей, привыкших передавать важные бумаги.
— Через три дня. Здесь всё. Поручительство, её паспорт и аттестат из приюта, медицинское заключение. И билеты на дирижабль. Каюта-люкс, двухместная, — он сделал короткую паузу. — «Аэлита». Лучшее судно в имперском воздушном флоте.
Фицжеральд взял конверт. Бумага была тёплой от отцовских рук и чуть шершавой на ощупь. Он посмотрел на отца, потом на мать. Они смотрели на него в ответ — спокойно, уверенно, с выражением, которое не оставляло сомнений: всё уже решено, всё продумано, всё рассчитано, всё оплачено до последнего гроша. Это было не жестокостью. Всё было гораздо хуже — это был порядок вещей.
— Сын, — мать встала и подошла к нему. — Ты взрослый мужчина. Завтра начнётся твоя жизнь — та, ради которой мы столько трудились. Ты должен стать лучшим на своём факультете. Ты должен сделать карьеру, достойную имени Рандерсов. — Она положила руку ему на плечо — рука была лёгкой, почти невесомой, но Фицжеральду показалось, что она весит целую тонну. — Алоя поможет тебе в этом.
Он кивнул — в который уже раз. Кивнул, потому что возражать было бессмысленно — родители всегда выигрывали споры, пользуясь оружием, против которого он был бессилен: непререкаемой логикой заботы.
— Вот и хорошо, — мать легко похлопала его по плечу, и жест этот был почти материнским, почти тёплым, но Фицжеральд ощутил его как пощёчину. — Иди погуляй, познакомься с ней поближе. Мы с отцом хотим, чтобы вы… привыкли друг к другу до отъезда.
Он вышел из кабинета, и в коридоре ему стало трудно дышать, будто воздух сгустился, стал вязким, как патока. Прошёл мимо кухни, где кухарка-сундарка гремела кастрюлями, мимо комнаты старой няньки, из-под двери которой тянуло запахом сушёных трав и детства, — и вышел на заднее крыльцо, выходящее в сад. Там, в тени навеса, в пятнистом кружеве света, пробивающегося сквозь листву, сидела Алоя на низкой скамеечке и смотрела на клумбу с розами. Белые волосы её на солнце казались серебряными, расплавленным лунным светом, и кожа была почти прозрачной — на висках проступал голубоватый узор жилок, тонкий, как паутина, а сама она — нереальной, как видение, как девочка из старой легенды, случайно забредшая в мир людей.
Она услышала шаги, вздрогнула, вскочила, опустила глаза — моментально, как заведённый механизм.
— Не надо, — сказал он. Голос его вдруг прозвучал мягче, намного мягче, чем он ожидал. — Сиди. Пожалуйста.
Она села, но не расслабилась — замерла, как птица, готовая вспорхнуть при малейшем шорохе. Фицжеральд прислонился к деревянным перилам, нагретым солнцем, скрестил руки на груди и долго, неотрывно смотрел на неё.
— Тебе страшно? — тихо, словно боялся спугнуть, спросил он наконец.
Вопрос, видимо, был неожиданным — она вздрогнула снова, на этот раз едва заметно, лишь колыхнулась зелёная ленточка в косе. Потом подняла глаза — серо-зелёные, с коричневыми крапинками, как упавшие в мох жёлуди, — и посмотрела на него с выражением, которое он не смог расшифровать. Так смотрят звери, застигнутые врасплох, или дети, которым ещё не объяснили правил игры. Будто она пыталась понять: это ловушка? Или правда? Можно ли довериться этому голосу, этим глазам, этому высокому неуклюжему парню с падающей на лоб тёмной чёлкой?
— Немного, — голос её, низкий, бархатистый, слился с вечерним воздухом, будто был его частью.
— Я постараюсь, чтобы тебе не было страшно.
Он не планировал этого говорить. Просто рот открылся сам — и вдруг оказалось, что это правда. И, произнеся их, он ощутил странную лёгкость — словно впервые за весь этот душный, пропитанный ложью день сделал что-то, чего хотел он сам, а не его родители.
Он не знал, сможет ли сдержать обещание. Не знал, что ждёт их в Аурелии. Но в этот миг, глядя, как на губах Алои — бледных, чуть приоткрытых — зарождается робкая, неуверенная тень улыбки, вдруг понял, что впервые в жизни увидел человека, которому ещё страшнее, чем ему самому. И от этого открытия внутри что-то сдвинулось, зазвенело, будто тронутая рукой цитра.