Храм

– Сейчас у меня есть немного времени, – ответил тот просто. – Волноваться не надо.

Они отошли в тихий уголок, и предстоятель указал робкому посетителю место напротив себя. Запаниковавшему принцу с трудом верилось, что он – в зоне внимания мудрейшего из земных существ, что это по нему скользит пронизанный глубинным умиротворением и бесцветностью взгляд. Был ли он полубогом, этот невозможный человек, которому выпал такой высокий жребий? В любом случае он не походил ни на одного смертного. И он согласился выслушать его! Арри набрался отваги пристально взглянуть ему в лицо, и пульс его захлебнулся: перед ним был Посвященный, ставленник духовных субстанций, причастный не к магическим ухищрениям, а к высочайшей воле, абсолютной в своей простоте и непостижимости. Неколебимая отрешенность в облике Досточтимого плавно унимала трепет юного создания. Мудрец видел натянутые нервы визави и сказал мягко и ободряюще:

– Я готов вас выслушать.

Страх и благоговение Арри на миг онемели, и всю его сущность обожгло озарение: рядом с ним – единственный человек в мире, которому он хотел бы повиноваться, он, строптивый, всегда категорично отстаивающий свое Я. Через минуту Арри заговорил неожиданно связно и вкратце изложил историю, поведанную ему философом, добавив, что тот никогда умышленно не лжет. Однако в это трудно поверить. Как случилось, что Храм с его неземной прозорливостью не почуял проникновения недоброжелателя?

– Так вот что вас так встревожило, – взгляд предстоятеля явно заострился, – вы говорите об этом так, как если бы вам лично нанесли оскорбление.

Арри смешался.

– Я здесь неподалеку живу, я вижу Храм каждый день, и я думаю… – он с ужасом понял, что мысли его перепутались и застопорились.

Главный служитель Храма словно не замечал неловкости собеседника.

– Вы живете вблизи святилища?

– Да, напротив, во дворце.

– Вы там служите?

– Нет… я… сын короля.

Очень легко колыхнулись ресницы предстоятеля, или так показалось, а в душе Арри задрожала тихая радость. Похоже на то, что сейчас происходит невообразимое: Досточтимый воспринимает его, реагирует на его сообщение; он, несведущий мирянин, сумел каким-то образом привлечь его внимание, возможно, даже заинтересовать.

После небольшой паузы светоч мудрости начал прояснять замутненную ситуацию:

– Я хорошо представляю себе истоки вашей тревоги. Как могло случиться, что в обитель проник шпион? Этот вопиющий эпизод ранит ауру Храма, колеблет его самостояние, врезается клином в сферу его законченности; осколку суеты удалось посягнуть на нерушимое величие. Давайте сначала разберемся с дефинициями. Шпион – так называют посланцев вражеской стороны, не так ли? Но мы ни с кем не ведем войну и не вступаем в дружбу. Любопытство не самый неприглядный из отягощающих народонаселение пороков. Многие склонны верить нелепым басням о религии Верховного Бога и жаждут разоблачений. Агрессивная назойливость непрерывно бьется о стены нашей твердыни, и нам кажется целесообразным изредка допускать некоторых просителей на недолгий срок в библиотеку, разумеется, при соблюдении всех необходимых в таком случае ограничений. Гость, проведший у нас месяца два, заскучал уже через неделю, и он без сожаления ушел бы, но, вероятно, был связан обязательством. В какой-то мере городское любопытство будет утолено, накал нездорового интереса смягчится. Хотя я не уверен, что такие жесты вежливости с нашей стороны идут во благо обители, и не исключено, что мы откажемся от подобной практики в будущем.

– Так вы с самого начала знали, что этот мнимый ученый вас обманывает?

– Мы знали, что это человек суетный, движимый праздными побуждениями, и что он не в состоянии увидеть святилище.

Арри осмелел.

– А навещают ли вас люди, которые способны видеть?

Поперечная морщина на лбу предстоятеля на долю секунды вздрогнула.

– Вы умеете задавать вопросы. Отвечу односложно, без пояснений: редко. Очень редко. Кто-нибудь из вашего окружения разделяет ваше отношение к Храму?

– Никто, – Арри слегка покраснел, – скорее наоборот. Хотя, – он помедлил, – у меня есть учитель философии, это он сообщил мне о разведчике, умный человек, который многому меня научил. Его отзывы о святилище в последнее время часто нелестны, но я чувствую, что он выражает не то, что думает, и мне непонятно, зачем он так поступает. Иногда мы рассуждаем о месте Верховного Бога в пределах, очерченных интеллектом, и подчас приходим к выводам, которые нас настораживают…

Неловкий принц и начинающий философ, застигнутый новой волной смущения, замолчал, отведя глаза от предстоятеля. И вдруг этот исполин, этот волшебник произнес невозможное:

– Я доверю вам тайну Храма. В миру ее никто не знает и не должен знать, вы будете единственным ее обладателем.

Услышанное сковало рецепторы юноши. Неужели Досточтимый заявляет это ему?! Не дожидаясь отклика, глава беспримерного ордена продолжил:

– Наше святилище известно как Храм Верховного Бога. Тайна заключается в том, что в обители никто не говорит «Верховный Бог», мы говорим просто «Бог». Вам не нужно демонстрировать мне свою реакцию, вы не в состоянии теперь адекватно отозваться. Однако в дальнейшем, думая об обители, иногда вспоминайте наш диалог; это не поможет вам добраться до какой-либо сути, но придаст вашим мыслям определенную направленность. Я полагаю, сейчас нам можно расстаться.

Он едва различимо, как скупое осеннее солнце, улыбнулся и встал. Обескураженный принц тоже поднялся. Десяток шагов они прошли вместе, затем предстоятель остановился.

– Как вас зовут?

– Арри.

– У Храма есть поборник по имени Арри.

Ледяная искра мелькнула в пустыне под веками, и предстоятель повернул в другую сторону.

Не помня себя, молодой человек дошел до дворца, сказал прислуге, что ему нездоровится, чтобы его никто не беспокоил. Все его психические группировки встрепенулись и были готовы взлететь, он суетливо ходил по комнате, садился, резко вставал и не мог долго оставаться в одной позе, вливание чего-то огромного давило грудную клетку, сознание то меркло, то слишком ярко озарялось. Несколько часов прошли в экстазе, но они как будто сплавились в единый миг. Когда стены помещения сникли в темноте и окна заволоклись дымкой, дежурный инстинкт глухо возвестил, что пора ложиться в постель. Арри повиновался, но напряжение не спадало. Сон был неглубоким, он несколько раз вскакивал, жар обрывисто сменялся ознобом…

Вернувшееся в подчиненные ему сферы дневное светило стерло остатки лунного наваждения и тонкими, цепкими лучами расставляло вещи по своим местам. «Все проходит», – в который раз засвидетельствовал очнувшийся монарший сын. Бремя нахлынувшего счастья, подорвавшего обычную атмосферу, заметно полегчало, все компоненты его сути поднялись на новую ступень и обрели сравнительную устойчивость. В мельчайших деталях припомнилась беседа с Досточтимым. Теперь стало понятно, почему его захлестывал стыд по дороге в обитель: он должен был видеть то, что лежит на поверхности. Это же такая явная бессмыслица – неопознанный лазутчик в Храме. Это учитель сбил его с толку нелепым известием, но тем самым он подтолкнул его к судьбоносному событию. И как прекрасно все состоялось! Его не корили за наивность, напротив, ему доверили тайну, о которой он пока не в силах размышлять. Предположить с большой вероятностью можно было только одно: если они не называют своего Бога Верховным, а просто Богом, то значит, он для них – единственный. В памяти снова отчеканилось лицо предстоятеля: оно вне вербальных и всяких других дефиниций, это оболочка, стерегущая свои недра, неотчуждаемая принадлежность Храма…

Арри вдруг стало жарко, внезапная догадка ошпарила мозг: доверенная ему тайна важна не сама по себе, а как знак, как знак того, что его заметили и сделали шаг навстречу. Как же это понимать, о боги?! Неужели? Неужели он может надеяться? До сих пор его желание вступить в обитель оставалось фантастической грезой, служители казались ему уже-не-человеками. Он не мог вообразить, как он посмеет заявить им, что хочет войти в их братство. И вот совершился перелом. С этого момента, с момента обретения надежды, начался новый отсчет времени.

Учитель философии, подметив приподнятое настроение Арри, не очень удивился, непривычные штрихи все чаще проступали в облике его взрослеющего ученика. Почему-то ему стало неприятно. Он ни о чем не расспрашивал, видел по состоянию молодого человека, что тот немедленно все выплеснет наружу. Так и случилось. Без всякого предисловия принц изрек с явной безапелляционностью в голосе:

– Никакие разведывательные операции в Храме невозможны, как нельзя мерным сосудом измерить океан.

Учитель помолчал, вздохнул.

– Скорее всего, так оно и есть…

– Вы хотели меня подразнить?

– Похоже на это… Но лишь с одной стороны… Вы, очевидно, побеседовали с кем-то в обители? – догадался мудрец.

– Да, – подтвердил Арри, и глаза его заискрились.

Наставник, верный друг и союзник, был усталым и печальным. Арри стало жалко его, но ему не приходило в голову, что можно сказать теперь, когда самого захлестывает воодушевление. Учитель предощутил совершившееся.

– Вас кто-то осчастливил. Несомненно, там, в Храме. Я просто не представляю, кому еще это по силам. А мне сегодня нездоровится, я ведь далеко не молод, но с юношами сложно обсуждать стариковские болячки. Я покину вас. Да вижу, что это и кстати. Вряд ли я способен сейчас разделить вашу радость.

…

Невеселые раздумья часто обуревали философа в последнее время. Он почти исчерпал свою земную участь, но надо как-то дожить и оставшийся срок. Трудно ему будет после Арри обучать кого-то другого. А этот не царственный принц уже взрослый, и учитель чувствовал, что с каждым днем все больше и больше теряет его, сильнейшую привязанность на своем веку. Никого он так не любил, как этого мальчика. Что ж, расставание – необходимое завершение всякой встречи, но Арри удалялся слишком быстро, слишком поспешно отказывался от навязанных ему горизонтов.

Испивший немало горечи, отточивший и закаливший свой характер пожилой человек знал, что философ он лишь наполовину, что его зависимость от мирских обаяний намного прочнее, чем это допускает любовь к мудрости. Духовная сосредоточенность ученика и раньше его озадачивала, теперь же она принимала катастрофические размеры. Красивый юноша, отлично развитый, здоровый королевский сын, которому даны все блага, казался воплощением бестелесности и апатии. Ученый вспоминал, как бурлили в нем самом когда-то соки молодости, как, уже захваченный метафизикой, но также очарованный кодами жизни, взбалмошностью фортуны, он старался обуздывать палящие инстинкты, не слишком увлекаться хрупкими прелестями. Арри же нечего было смирять, все соблазны существовали для него лишь в теории, атрибуты биологической особи наличествовали как будто для декорации. Пытаясь пробудить в нем интерес к какому-либо аспекту человеческой активности, отвлечь его от чрезмерной рефлексии и тем самым продлить хоть на считанные месяцы их дружбу, учитель то и дело терпел досадные неудачи, злился и повторял истертые азбучные истины.

– Нельзя же жить одними идеями, – произнес он как-то пресную, банальную фразу.

– Почему? – спросил Арри.

Действительно, почему? Что он говорит такое…

Ученик хмуро осведомлялся:

– Почему можно и даже нужно посвящать себя политике, семье, забавам, а вот идеям – нельзя?

– Потому что это, как правило, плохо заканчивается, – отчеканил рассерженный учитель еще одно ходульное выражение.

– Под «плохо» тут явно подразумевается финиш, который неизбежен в любом случае. Кто знает, каков он, плох или хорош, или субстанциально иной? Где основания для какого бы то ни было утверждения? Вспомните, что вы мне сами говорили о смерти.

Возразить было нечего. Юноша невесело рассмеялся.

– А вы становитесь похожим на моего отца. Не подкупил ли он вас?

– Не можете же вы на самом деле так думать?!

– Нет, конечно, я пошутил. Ну а вы? Не можете же и вы всерьез требовать, чтобы я отказался от структуры своего интеллекта и заменил ее другим способом воззрения? Как будто это плащ, который можно выбросить, облюбовав новый. Не я творец моих убеждений, и у каждого они – врожденные. Вы понимаете это не хуже меня. Я не считаю себя вправе исследовать процессы вашей психики и выяснять, почему вы так неуклонно стали изменять себе. И если для этого есть причины, то что могу сделать я?

Поистине, что мог привнести в хаос его поникшей души молодой мыслитель, весь – олицетворение минуса и вопроса, весь – уже укутанный своей далью. Парадоксально, что этот оторванный не только от своего сословия, но и от почвы принц был более других восприимчивым к окостеневшим или мимолетным явлениям природы. Иногда он восхищенно указывал учителю на изысканное очертание валуна или бархатные волокна цветка, он умел подмечать кружева ряби на воде, капризные завитки вьющихся растений, желтоватые разводы в глине или шелковистость марева. Но иногда он совсем не видел обстановки и мог заблудиться в знакомой местности. Как-то пожилой мудрец в пору майского благоухания, почувствовав обострение эмоций, заметил ученику, что с живой красотой не сравнится ничто. Арри, оставаясь невозмутимым, парировал:

– Я не сравниваю. И, понимая ваши намеки, не соглашусь, что красота формул хуже красивости лилий, что мир символов менее реален, чем разлагающиеся в земной пыли предметы, а жизнь, мало привязанная к трепыханиям быта, – ущербна.

– О нет, я не имел в виду, что ущербна, – возразил учитель, – я просто хотел вам напомнить, что существуют вещи, которыми не стоит пренебрегать.

– Я попробую не выходить за рамки обычной логики, – сухо резонерствовал Арри. – Ни один человек не в состоянии охватить своим вниманием все. Политик игнорирует искусство, пахарь не возводит башни, матери семей хлопочут у очага, а не овладевают стрельбой из лука. Каждый подвластен собственному зову или провидению, и я тоже имею право на свою стезю, какой бы странной ни казалась она другим людям, при условии, что я не наношу им вреда.

– Вы имеете право. Но, говоря об общественных устоях, не забывайте, что они вам известны главным образом из описательной литературы, вас никогда непосредственно не касалась народная стихия. Конечно, вы очень начитанный и проницательный юноша и знаете многое из того, что происходит вне монаршей резиденции. Но только теоретически! Вам никогда не угрожали напрямую драматичные коллизии долженствований и искушений действительности. Сколько боли в этих нешуточных играх, но и радости тоже!

Арри закрыл глаза и улыбнулся:

– Боли… – выдохнул он. – Я уверен, что боль пронзила меня в момент моего рождения как естественная реакция на пороге чужого и страшного мира; и она, не утихая, длится. Если угаснет боль, то это может означать только одно: кого-то уже нет – или меня, или этой вселенной…

Учитель промолчал.

В атмосфере все по-прежнему двигалось и как будто ничего не менялось: неустанно сновали неприкаянные ветры, попеременно обливались багрянцем восток и запад, заученно маршировали по натоптанным колеям стандартные реалии. Философ вяло, но регулярно продолжал нападать на ученика, почти всегда проигрывая словесные поединки. Принц все больше замыкался в себе и отдалялся. Недоразумения в их отношениях усугублялись и грозили полным разрывом, это тяжело было сознавать обоим, и каждый не знал, что предпринять и нужно ли вообще что-либо предпринимать. Уставший мудрец понял, что прозвучал час необходимости и пора покидать обжитые углы. А Арри все глубже затягивала его стихия. Сверхсенсорика улавливала доносившуюся отовсюду беззвучную осанну Богу, которому воздвигнут неправдоподобный, обжигающий пространство Храм. И его выслушали с благосклонностью в этой святыне! Распаляясь от кипучих переживаний, он почти совсем перестал реагировать на бывшего товарища по убеждениям, но тот был назойлив, и утомительное общение длилось, как ноябрьская морось, которой не видно конца.

Однажды в ходе изнурительной дискуссии взгляд Арри непроизвольно дольше обычного задержался на лице философа, и оно ранило его: с какой нещадностью заштриховывают морщины знакомый до мелочей лик, как посерели, ушли вглубь и насквозь пропитались грустью глаза! Повзрослевший ученик взял учителя за руку, предложил совершить прогулку и отвел в окраинную, увитую зеленью беседку. Влекомый неотчетливым душевным порывом, по дороге он еще не знал, о чем будет говорить; он бережно усадил старого человека на скамью, и слова нашлись сами собой:

– Вы всегда были для меня больше, чем учитель, вы были моим единственным другом, собеседником и сообщником, и я благодарю Бога… или богов за то, что состоялась наша встреча. Как никто из учителей, вы развивали мой рассудок и будили разум. Мы вместе взбирались на вершины метафизики, блуждали и срывались… Мы подтрунивали друг над другом, иногда даже язвительно, но это не затрагивало наши отношения; то высокое, что нас соединяло, оставалось нерушимым. Конечно, мы не во всем были согласны, такого и нельзя достичь на земле, где индивид слагает свою самость из только ему присущих компонентов. Перед каждым из нас – личная безраздельная перспектива, и все же мы могли плодотворно обмениваться идеями, упованиями и тревогами. Однако теперь вы заговорили совсем иным, чужим мне языком, вы чем-то чрезвычайно озабочены и безвкусно морализируете. Я сожалею, если я тоже невольно послужил причиной этому, и позволю себе спросить: почему вы пытаетесь преодолеть себя и изрекаете вымученные сентенции, не принадлежащие вашей сути, принося тем самым боль и мне, и себе самому.

Сердце философа укутала терпкая пелена. Действительно, почему бы и не поговорить на эту тему, зачем он сам убивает долголетнюю честность в их отношениях. Арри все поймет.

– Спасибо вам за ваше внимание, – тихо сказал ученый и немного помолчал. – Эту беседу должен был инициировать я как более искушенный в изворотах и перипетиях планиды, но вы и тут оказались мудрее. Я думаю, с чего начать. Выслушайте меня и постарайтесь, насколько можно, объективно оценить мое положение, потому что мы с вами разные люди. Главное различие заключается в том, что я не подлинный философ, немалая часть моего существа пленена бренными вещами, я это понимаю. Вы же, Арри, – как бы и не творение природы, а явление универсума. Не улыбайтесь, я знаю, о чем говорю. О, вы достойно разбивали мои жалкие силлогизмы моим же способом: в самом деле, почему вы не имеете права быть тем, кто вы есть? Так вот, мой друг, можно считать, что вас нет… Я как-то не так формулирую… Просто вы для меня образец, идеал, квинтэссенция человечества, но идеалу нет места в рубежах нашей задымленной ойкумены. Парадокс в том, что вы существуете. Я заметил, что с некоторых пор вы чаще произносите «Бог», а не «боги». Конечно же, вы имеете в виду Верховного Бога из ошеломляющего Храма. Храм тоже разделяет нас. Жестокая в своей бескомпромиссности святыня приняла вас, а меня нет… Теперь непосредственно к вашему вопросу: что со мной случилось? Представьте себе пожилого человека, неглупого, несколько тщеславного, который долго учил детей высокопоставленных особ, и это ему льстило. И вот этот наставник приглашается ко двору могучей сверхдержавы и в лице одного из принцев находит не заносчивого аристократа, не самонадеянного баловня судьбы, даже не ребенка, а идеальный пример беззаветного движения навстречу Абсолюту. Этот мальчик просит забыть о его титуле, предлагает для решения неразрешимые задачи, вызывает иногда переполох у всей родни. Между воспитателем и подопечным завязываются и крепнут неформальные отношения, оба дорожат дружбой, создают для себя вселенную, где безбоязненно могут развиваться самые эксцентричные отростки и мутанты мысли и духа. Но время торопится, все земные миры рушатся (таков их удел), и с определенного момента учитель стал замечать, что никакой он не учитель больше, что ученик оставил его позади и отдаляется с каждым днем. Старик в панике, любыми способами он старается удержать юношу подле себя, потому что любит его. Но он знает, что его усилия – тщетны, что молодой человек вот-вот сделает последний шаг и станет недосягаемым. Тот, кто назывался философом, сгорбился под бременем забот и пытается повернуть время вспять. Вот что происходит со старым человеком, дорогой ученик. Да, я уже стар, и все системы организма поддаются упадку. Моя карьера – тоже закончена, я вряд ли смогу с кем-нибудь заниматься после вас… У меня скопились средства, на которые можно купить небольшой собственный дом, но я с трудом представляю, как сумею в мои годы обосноваться в новой непривычной обстановке…

– Вы слишком суровы к себе, учитель, – резюмировал Арри, воспользовавшись паузой. – Из нынешнего жилища вы никуда не уйдете, вам не нужно больше преподавать, и не мучьте себя раздумьями о переезде. Не буду лукавить, пока я не знаю, каким образом я это устрою, но я обещаю. Что же касается всего остального, то вы обрисовали ситуацию однобоко, со своей позиции, а я хочу внести полноту и добавлю, что наша дружба была мне более дорога и необходима, чем вам. У вас были другие ученики, приятели и знакомые среди академиков и жрецов, а у меня кроме вас не было никого, кто бы воспринимал меня адекватно. Конечно, такая хрупкая вещь как взаимопонимание может в любой момент дать трещину или вовсе разбиться, теперь мы оба вполне убедились в этом, однако векторы наших духовных устремлений пересекались, тут нельзя обмануться… В отрочестве меня потрясали ваши непомерные познания. Вы делились со мной даже сомнениями, чего прежде, по вашим словам, никогда не делали.

– Мне это доставляло отраду, я впервые почувствовал настоящий интерес к тому, что думает о моих суждениях ученик… Мне неловко повторяться, но вы мало похожи на единицу человеческого рода, Арри. Вы скорее уравнение, символ, призрак. Несмотря на то, что все пять чувств у вас нормально развиты, вы словно нехотя пользуетесь ими, как будто у вас в запасе есть нечто иное. Вы не мечтали в детстве о военных победах, об открытии волшебных гейзеров или о добыче сокровищ?

– Нет, – равнодушно ответил принц.

– Но ведь это не естественно для существа, зреющего в тенетах Ра.

– Служители Храма тоже еще не вырвались из этих сетей.

– Ах, служители, – с горечью воскликнул старик, – неизвестно, откуда они и кем были раньше, но лично вам, дорогой, необычайно повезло, что вы так счастливо родились. Бесспорно, вы осведомлены, что мировые процессы напитаны агонией и кровью, что повсюду свирепствуют нищета и болезни, но вы не испытали на себе ни тягот рабского труда, ни голода, ни неуверенности в завтрашнем дне, вы никогда лицом к лицу не сталкивались с народом.

– О нет, – возразил Арри, – я имею иногда возможность наблюдать в Храме простых людей. Видно, что они совсем другие, и почему-то они мне нравятся гораздо больше, чем придворные. Я не несу ответственности за то, что родился в царствующей семье, а не в крестьянской или пастушеской. Может, мне было бы приятно пасти стада, играть на дудке и перекликаться с эхом… Хотя я не думаю, что это в значительной мере повлияло бы на качество моего существования.

– Как же вы видите свое будущее? – философ решился наконец спросить напрямую.

– Я смею уповать на то, что стану служителем Верховного Бога.

– У меня появлялись такие догадки. Как это возможно для вас? Король будет противиться.

– Я ничего не знаю пока, но вне Храма я не вижу для себя прибежища. Он был для меня опорой уже в раннем детстве. Когда мне беспрерывно твердили, что я должен что-то обязательно выполнять и именно так, а не иначе поступать, то Храм смеялся, как бы заявляя, что все эти долженствования – не более чем дыбящиеся пузыри в лужах. Он словно вобрал в себя то, что не имеет применения на планете, но является наиважнейшим. И еще… он всегда казался частью моей родины…

Ученый недоуменно посмотрел на собеседника. Тот немного помешкал.

– Мы с вами не раз говорили о том, что люди умеют уютно устроиться внутри заданных зависимостей и, не допуская ничего иного, считают это состояние единственной реальностью. Это их дом! В то, что вокруг меня подлинное бытие, я бы не поверил ни при каких обстоятельствах, но так распорядились вышние силы, что великая твердыня постоянно укрепляет мои убеждения. Я, хоть и невнятно, ощущаю поддержку сингулярного объекта. Неуловимыми штрихами Храм зачеркивает все естество, а в его абстрактных выплесках мне чудятся сигналы с родины. У меня тоже, я полагаю, должна быть отчизна… А может, и нет… Может, ее нигде нет…

Юноша помрачнел и замолчал.

– Было бы смешно, Арри, с моей стороны, пытаться утешать вас и вселять какие-то надежды, я не настолько глуп. Что касается меня, то я также не придаю большой ценности подлунным ажиотажам и антуражам, но в целом этот мир для меня все же не пропал.

– Он висит в нигде и пропадает ежесекундно.

– Но и возрождается!

– Для чего? Чтобы сильные поедали слабых, а затем и сами отправлялись в глотку молоха?