Сказки Освии. Два брата

– Недостаточно стараются, – сонно потянувшись сказал Альберт. – Или просто не везет. Иногда не знаешь, где копнуть, чтобы к тебе пришла удача. Надо уметь поймать золотую рыбку за хвост, как в сказке.

– В какой? – немного смутившись спросила я.

Кот выпучил глаза и посмотрел на меня, как на дуру.

– Надеюсь, ты хоть читать умеешь. Ну, «Золотая рыбка»! Книга такая красивая была, в парчовом переплете со страницами из алой кожи. Чернила золотые, у всех моих друзей такая была.

Понятно, почему я не читала. Парча и алые страницы – это достояние очень богатых людей. Дочери трактирщика оставалось только мечтать о такой роскоши.

– Расскажи! – попросила я. Было скучно, и так хотелось отвлечься от серых, голодных, загруженных работой будней.

– Еще чего! – лениво отказал кот, но по его морде было видно, что он просто ломается. После недолгих уговоров Альберт поддался и стал рассказывать, а я засыпать под его голос, мягкий, как шерсть.

– Однажды жил-был один невезучий и нерасторопный маг. Само слово «неудача», появилось вместе с ним. Маг путал элексиры, продавая вместо снотворного мочегонное, никогда не возвращался с рынка с деньгами – его вечно тощий кошель оказывался невыносимо притягательным для всех воров, злые и жадные заказчики обожали его, предпочитали из десятка других, и никогда не платили. Маг пробовал снова и снова, варил сложные зелья, сбрасывал цену, менял города, но результат всегда был один – нищета и гонения преследовали его. Наконец, магу так надоела божественная несправедливость, что он решил отречься от магии навсегда и искать утешение в рыбалке. В первый же день, он поймал странную рубку. Маг мало понимал в рыбе, но с этой явно что-то было не так. Может, его насторожило, что рыбина говорила.

– Я прекрасная принцесса, – вещала она противным писклявым голосом. – Расколдуй меня или отнеси к моему отцу, он заплатит тебе по-царски!

«Почти как у нас, правда?» – сделал отступление Альберт.

Но маг не поддался на эти уловки. Он не мог допустить, чтобы на этот раз его одурачила еще и рыбина. Маг посадил рыбку в банку с водой, принес ее на рынок и стал продавать, как волшебную. Он приписал ей все магические способности, которые были доступны его фантазии. В тот момент, как он заявил, что рыбка возвращает молодость, дарует вечную жизнь и истребляет врагов одним взглядом, один чудаковатый старикашка, вместо того чтобы спросить: «А зачем же ты тогда ее продаешь?», купил ее за баснословные деньги.

Тогда маг приготовил отвар, меняющий лицо, уехал в отдаленный городок на берегу прекрасного озера, и остался там доживать свой век.

Между тем чудаковатый старикашка принес рыбку домой, выяснил, что та ничего не умеет из вышеперечисленного, зато болтает получше продававшего ее мага. Внимательно выслушал рыбку, старикашка отнес ее к королю. Король принял его с распростертыми объятьями. Оказалось, что это действительно его дочь. Ее расколдовали, спасителю отсыпали в три раза больше золота, чем он отдал за нее магу, сделали его придворным вельможей и оказывали почести до самой смерти. Что касается мага, он не умел обращаться с деньгами, быстро все промотал и умер в нищете.

Из этой истории следует сделать два вывода, – поучительно заключил кот. – Первый – иногда люди просто не видят, что удача у них в руках. Второй – нельзя обманывать доверчивых людей.

Выводы я полностью прослушала. Меня накрыл глубокий спокойный сон, заполненный золотыми рыбками, поросшими рыжей шерстью. Среди них плавала одна с кошачьей мордой. Она улыбалась, хитро щурилась, показывала язык, пока ее не выловил из воды голыми руками герцог Страх…

Еще несколько дней прошли так же, как и предыдущие. Проклятые грядки стояли перед глазами, даже когда я ложилась спать. Спина ныла теперь не переставая, оттого что приходилось все время стоять согнутой. Нос от постоянного солнца обгорел и облупился, грязь из-под ногтей, казалось, уже не вымоется никогда.

– Убегу! – говорила я каждый раз, когда возвращалась в каморку и прижимала к себе теплого полусонного Альберта.

– Не торопись, – лениво приоткрывая один глаз отговаривал кот. – Здесь не так и плохо.

Конечно, рыжий гад ничего не делал, кроме как спал и таскал еду из теткиных запасов. Ему в этом доме и впрямь было хорошо. Альберт обворовывал тетку, не стесняясь, странно, что она до сих пор ничего не заметила. Наворованные им сухари уже не помещались на верхней полке и иногда сваливались по ночам прямо мне на голову. Хорошо, что тетка ни разу не заглянула в мою каморку, иначе у нас не осталось бы выбора, кроме как бежать, а надо было еще помочь братьям, и, все-таки, найти ответ на вопрос зачем же я понадобилась тетке.

На третий день после того, как Мартин угостил меня хлебом, случилась беда. Еще в обед тетка Котлета отправила младшего, Дэвида, за водой к колодцу. Его не было час, два, три. Уже вернулись с работы все братья, я выбралась с проклятого огорода, а его все не было. У любой матери это вызвало бы беспокойство, но не у Котлеты. Она с каждой минутой ожидания наполнялась все большей злобой. Так прошел еще час прежде, чем тетка, взбешенная до предела, сама пошла искать Дэвида. На ходу она кричала, что лучше бы Дэвиду вообще не родиться, и что она прибьет маленького гаденыша так, что он сильно пожалеет о своем проступке. Когда она ушла, я и все братья выбрались потихоньку из дома и тоже отправились на его поиски, всем сердцем надеясь отыскать его раньше Котлеты. Но тетке повезло больше. Она нашла Дэвида незамедлительно, первым же делом проверив заветное укрытие в кустах. Проклятая тетка все-таки заметила меня тогда.

Маленькому Дэвиду было всего шесть. Оказалось, что, когда он отодвигал крышку с колодца, его ведро случайно упало вниз. Колодец был глубоким, ведро безжалостно булькнуло и ушло под воду. Одну минуту Дэвид даже думал прыгнуть следом, но, к счастью, нашел другой выход. Он решил бежать, и его маленький шестилетний ум вспомнил единственное укрытие, где мальчику всегда было хорошо и сыто.

Когда тетка вытащила Дэвида из кустов за руку, его лицо было испуганным и заплаканным, он уже был наказан за свой проступок, но для жестокой тетки этого оказалось недостаточно. Она приказала Мартину принести розги и долго порола сына, пока тот кричал и плакал. Тетка Котлета оказалась еще страшнее ведьмы Мут, та хотя бы порола не собственных детей, молящих о пощаде.

После вида этой расправы я долго не могла заснуть, лежала и слушала, как жалобно скулит в спальне мальчиков Дэвид. Альберт меня успокаивал, подкатившись под бок, грея его и говоря непривычно добрые слова. Было уже за полночь, тетка давно храпела в своей комнате, а Дэвид все плакал. Тогда я не выдержала, решительно встала, быстро натянула платье и собрала в фартук припрятанную еду. Стараясь не шуметь и обходить скрипучие половицы, я потихоньку поднялась наверх в спальню к братьям. Все шестеро ютились в убогой крохотной комнатенке. В ней было бы тесно и троим, а втиснутые в нее шесть мальчиков разного возраста оказались просто в ужасной давке и грязи. Едва я открыла дверь, в нос ударил неприятный тяжелый запах, источаемый засаленными, пропитанными потом матрасами. В тот момент я с особой ненавистью представила себе просторную комнату тетки на первом этаже, которую она ни с кем не собиралась делить. Конечно, иначе ей пришлось бы раскрыть секрет своего чулана, забитого сырами, колбасами и вареньем.

Никто из братьев не спал, все сидели вокруг Дэвида и старались его успокоить. Моего появления не ждали, поэтому при звуке открывающейся двери все дернулись к постелям и притворились спящими, даже Дэвид затих. Поняв, что это не их мать, они удивленно уставились на меня.

– Я вам еды принесла, мальчики, – сказала я вместо приветствия.

Вряд ли их могло порадовать что-то больше. Дэвиду я первому щедро насыпала сухарей в подставленные ладони, ему досталось большая их часть. Остальные поровну разделила между братьями. Дэвид ел, лежа на животе, слезы все еще катились по его лицу, но он начинал успокаиваться, уж это я умела чувствовать лучше других еще с детства. Пока они ели, я открыла окно, впуская свежий воздух, смочила водой полотенце и сделала компресс. Дэвид попробовал протестовать, вспыхнув от стыда, но облегчение и простая человеческая забота успокоили его.

– Не унывай, братишка, – ободряюще сказала я. – Нас знаешь как в приюте пороли? Не переставая! У няньки даже рука болеть начинала к вечеру. Но все всегда заживало. А тот, кто бьет детей, рано или поздно попадет на суд к Хранительнице. Ты же знаешь про это?

Он не знал. Остальные братья тоже выглядели удивленно. Обычно легенду про Хранительницу Весов рассказывали детям чуть ли не с рождения, и для этого не нужна была парчовая книга с алыми страницами.

– Кому же вы тогда молитесь перед едой? – недоумевала я. – Ладно, если ваша матушка никогда не рассказывала, тогда расскажу я.

Все в комнате стали хрустеть сухарями потише, даже самым старшим было интересно послушать, будто они в жизни сказок не слышали. Я стала рассказывать, напомнив сама себе Альберта, поучительно мурлычущего про золотую рыбку.

Давным-давно за небесным полем, усеянным звездами, росло волшебное Древо жизни. Цветы с его веток разлетались по бесконечной пустоте и распускались многоцветными огнями, раскрашивая скучное полотно бескрайней темноты яркими узорами. Так длилось целую вечность, но даже вечности приходит конец. Каменеющие в звездной пыли корни уже больше не питали Древо, как прежде, оно медленно умирало. В своем смирении перед неизбежным, Древо сумело дать жизнь последнему цветку. Он был самым красивым из всех, что когда-либо распускались, и Древу понадобилось много мудрости и любви, чтобы дать ему свободу. Бездумный ветер подхватил последний цветок, и, не способный понять его ценность, понес прямо к молодому пламенному богу Солнце. Бог Солнце был горячим и безжалостным, он выжигал все, до чего дотягивались его лучи, но красота цветка тронула его сердце. Он пожалел беспомощный и невообразимо нежный цветок, подхватил его легким дуновением и опустил на землю, пустующую под ним. С замиранием сердца бог Солнце смотрел, как цветок пускает корни и прорастает новым деревом. Впервые он даровал, а не отнял жизнь. Дерево росло, его ветки поднялись выше неба, дотянулись до Солнца и коснулись его в поцелуе. В этом порыве любви и благодарности дерево исчезло, превратившись в Великую Мать Хранительницу. Горячее сердце Солнца всегда было готово к любви и ненависти, Мать Хранительница повернула его к любви.

Днем они бесконечно любовались друг другом, а по ночам, когда Солнце скрывалось, чтобы не тосковать, Хранительница создавала сначала такие же деревья, как и то, из которого вышла сама, затем травы и цветы, а следом животных и птиц. Восхищенная сделанным, Хранительница заплакала от счастья, и там, где ее слезы коснулись земли, появились люди. Они были не такими, как все другое, что она создала. Они были одинаковые, и в то же время разные. Они завидовали, ссорились, предавали, убивали друг друга, совершали ужасные преступления, строили козни. Порой было невыносимо смотреть на то, что они творят. Хранительница думала стереть их, собрать в ком и слепить что-то новое, но не посмела, потому что эти же люди любили, прощали, радовались, сочиняли стихи и песни, писали музыку, ткали полотна. Они были творцами, как сама Мать Хранительница, и она не смогла стереть их. Вместо этого, она взяла в руки волшебные весы и стала взвешивать поступки людей. Если попадался ей человек, который приносил больше горя, чем радости, забирала его богиня и превращала во что-нибудь другое.

С тех пор Мать Хранительница и бог Солнце держат волшебные весы и заглядывают в души людей, ища тех, кто больше рушит, чем создает, а найдя – навсегда забирают.

Я замолчала. Маленький Дэвид лежал с раскрытым ртом. Забытые сухари раскатились по матрасу. Двенадцать пар глаз неотрывно смотрели на меня, боясь спугнуть момент. Наконец, поняв, что я больше ничего не скажу, Мартин задал вопрос, который их всех сейчас волновал:

– Хранительница заберет маму?

Несмотря на то, что им так плохо и голодно жилось, всех кольнул страх, они любили мать. Я вздохнула.

– Нет, Мартин, это просто легенда. Но даже если бы это была правда, надо быть редкостным негодяем, чтобы богиня пришла за тобой. А теперь пора спать, тетя вряд ли подарит нам завтра выходной.

Пожелав им спокойной ночи, я пошла к себе. Спускаясь в тишине по лестнице, я слышала, как они радуются, мечтают, тревожатся, погружаются в задумчивость и потихоньку уплывают в сон. Это я улавливала душой, а ушам доставался только противный храп ненавистной тетки.