Сказки Освии. Шершех

– Я тут ни при чем! Это всё Шершех, – попыталась я свалить всю вину на ожерелье, оно всё равно говорить не может. Шершех в глубинах камней был возмущён такой откровенной клеветой.

Освальд собрал всех в гостиной, усадил меня рядом с сердитым Рональдом на диван, а сам устроился в кресле. Очень злая Василика осталась стоять у двери на кухню, подперев её спиной. Впервые за всё время, что мы здесь гостили, эта дверь была закрыта. Из-за неё доносились всхлипы и ворчливое бормотание, явно мужские. Никогда раньше подчинённые Василики не ныли так душевно. Видно, сегодня она привела на перевоспитание слабого духом бойца.

– Рональд был прав, – начал Освальд. – Я не знаю, что вы принесли в мой дом, но вещь мощная и опасная. Сразу я вам не поверил, наблюдал, пытался найти хоть какое-нибудь подтверждение вашим словам. На всякий случай поговорил с коллегами и полистал старые книги. Ничего нигде не нашёл. Это заставило меня снова прийти к выводу, что вы надумали себе проблему там, где её нет, а кошмары и смерти магов – совпадение, хоть Рональд в них и не верит. Как раз сегодня утром я собирался вам об этом сказать, но Лисичка переубедила меня. Вернее, я так понимаю, это сделало ожерелье. Тебе же сегодня снился кошмар, ведь правда? – обратился Освальд ко мне.

– Да, – коротко согласилась я.

– Мой купол уловил мощную магическую волну, как раз, когда Лисичка соизволила заорать и привлечь на свой крик Дэми.

Магия сильная, чужеродная. Купол, как и положено, попытался её подавить и благополучно сломался. Генератор лопнул, смесь растеклась. Я такое вижу впервые. Ни один мой генератор не позволял себе взрываться, а я их создал за жизнь не меньше трех сотен. Генератор можно разбить руками, но не магией. Дальше есть над чем подумать.

Этот артефакт очень мощный, скорее всего боевой, созданный для использования на войне. Ему добавлено свойство закрепляться на шее хозяина вплоть до смерти последнего. Таким образом его создатель исключал возможность случайной потери вещи в ходе сражения.

Артефакт, как ему и положено, не обладает своей волей, значит Лисичка активирует его во сне бессознательно. Ожерелье «включается», но не получает никакого прямого приказа, поэтому чаще всего не воздействует на окружающую реальность видимым образом. Тем не менее, из-за перехода в активный режим, оно оставляет побочку в виде плохих снов и лунатизма у хозяина.

Я чувствовала, что Освальд не прав, но крыть было нечем. Он был опытным и умным магом. Его версия про ожерелье была куда логичней моей, построенной на чистых эмоциях вроде: «Шершех плохой! Он прицепился к моей шее и каждую ночь убивает во снах, а если бы мог – убивал бы и наяву.»

Несмотря на гладкость теории Освальда, Рональд с ней тоже не согласился. Он задумчиво сказал:

– Ты мой друг, Освальд, и я всегда тебе доверял, но сейчас мне кажется, ты не прав. Ты неустанно повторяешь, что артефакт не может обладать волей, но я вижу его эмоциональный спектр, оно чувствует, как живое. Допусти на секунду, что это возможно. Великие боги создали людей разными потому, что им это нравится, в отличии от нас самих. Из-за этой разности, вещи, которые мы создаём, тоже бывают не похожи друг на друга. Мы не всегда можем предугадать их природу и особенности. Посмотри на Дэми, она не выпускает из рук наколдованное варенье, хотя все маги мира в один голос уверяли, что сотворить еду магией невозможно. Дэми было достаточно того, что никто не успел ей рассказать об этом, и она запросто справилась с «невыполнимым» колдовством. Может быть так же и с ожерельем?

Повисла тишина, и в ней кто-то жалобно завыл из-за кухонной двери. Наконец, Освальд сказал:

– Пусть будет так. Если у артефакта есть своя воля, его тем более нужно снять как можно скорее. Заклинание, которое я придумал, нейтрализует на две минуты любую магию. Я его запущу, магия, удерживающая ожерелье на шее Лисички, исчезнет, мы сможем его снять, есть у него воля или нет. А дальше поступим с ним как с вещью самого опасного порядка.

Опять повисла пауза. Мне показалось, что Освальд не договаривает.

– Есть какое-то «но»? – решила подтолкнуть его к уточнению я.

– Есть, – подтвердил маг. – Это заклинание экспериментальное. Я придумал его сегодня утром и успел опробовать пока только на твоей кобыле, Гере, – при этих словах они все разом повернули головы и как-то странно посмотрели на дверь кухни.

– Кобыла выжила, – продолжил Освальд, с трудом заставив себя оторвать взгляд от двери. – Более того, с помощью этого заклинания я увидел, что она – заколдованный человек. Я его расколдовал, так что познакомься – Герасим.

Василика толкнула дверь, которую придерживала, и открыла нашим глазам незабываемое зрелище. Источником звуков, отвлекающих нас на протяжении всего разговора, оказался пузатый, лысеющий мужчина.

Одет он был очень странно. На нём были прямые черные штаны. По всей их длине спереди и сзади, строго вертикально, тянулись полоски сгиба, будто человек на ночь клал их под матрас. Рубашка тоже выглядела необычно – расстегнув ряд пуговиц посередине, её можно было снять, как детскую распашонку. Оставалось только догадываться, кто додумался до такого нелепого фасона, ведь куда проще было надеть рубашку через голову. Но ещё нелепее была длинная лента темно-синего цвета, завязанная у самого горла мужчины на узел. Свободный конец ленты спускался до пупка и заканчивался аккуратным уголком. Беднягу держали на привязи ещё до того, как превратили в лошадь.

Растирая по щекам слёзы, Герасим густо намазывал на хлеб варенье, явно одолженное у крошки Дэми. Он облизывал пальцы, громко чавкал, дожёвывая предыдущий бутерброд, и даже не постеснялся слизнуть с рубашки случайно оброненную каплю варенья.

Брови Василики презрительно изогнулись. Едва сдерживаясь, чтобы не вытолкать Герасима вон из дома, она снова закрыла дверь на кухню.

– Прежде, чем Герасим начал есть, – стал пояснять Освальд, – он сказал, что его закинуло к нам из другого мира. Я предложил отправить его обратно, но он отказался, заявив, что там на него охотится… – он запнулся, вспоминая незнакомое слово, – налоговая.

Моё воображение при звуке этого слова нарисовало страшного монстра синего цвета, покрытого пупырчатой, скользкой, как у слизняка, кожей, сидящего в засаде среди жухлой листвы.

– Кроме того, – продолжил Освальд, – он снова захотел стать лошадью. По его словам, человеком он никогда не высыпался, и от него слишком много требовали. Так что Герасим попросил вернуть ему лошадиный облик сразу, как только он наестся варенья. Возможно, это просто перестройка, и Герасиму просто нужно чуть больше времени, чтобы привыкнуть к своему новому старому образу. Надеюсь, он передумает.

– Ласадкай дядя был лутсе! – не стесняясь, в полный голос заявила Дэми.

Никто не стал спорить. Я бы хоть сейчас согласилась вернуть Герасиму прежний облик, лишь бы не видеть, как он облизывает пальцы.

– Что ты будешь делать, если он решит остаться человеком? – шёпотом спросила я у Освальда.

– Василика пообещала, что заберёт его в ночную стражу охранять темницы. Он такой широкий, что даже если уснёт на посту, никто не сможет сбежать.

Василика посмотрела на меня оценивающе и решила уточнить:

– Ты, Лиса, надеюсь, на самом деле девушка? Ещё не хватало, чтобы в ходе очередного эксперимента Освальда выяснилось, что ты тоже Герасим. Мне на страже одного будет слишком много.

Я промолчала и попыталась прогнать навязчивый шепоток у себя в голове, который и без участия Василики, не переставая повторял: «Что-то пойдёт не так! Что-то пойдёт не так!». Теперь кроме прочего меня беспокоила возможность случайно стать Герасимом. Но несмотря на свои страхи, я согласилась рискнуть, ведь другого выхода не было.

Мы чётко проработали план. По нему Освальд читал своё заклинание, магия ожерелья исчезала, Василика перерезала украшение кусачками собственной заточки, Освальд изучал вещицу, уничтожал её, а мы с Рональдом весёлые скакали домой, где жили долго и счастливо и умерли в один день лет через двести.

– Только не отрежь мне ничего, – шёпотом попросила я Василику, уже державшую инструмент наготове.

– Не беспокойся, одним ухом больше, одним меньше, никто не заметит. Уши скорее портят людей, чем украшают, – она опасно пощёлкала кусачками, проверяя их остроту, и осталась довольна. Я невольно поёжилась, мысленно прощаясь с ушами.

– Готова? – спросил Освальд.

– Готова, – выдохнула я, закрывая глаза, чтобы не видеть, что именно будет отрезать мне Василика.

– На счёт три, – скомандовал Освальд.

– Раз.

Шершех приходил ко мне во всех снах. Он мог навредить, но никогда не делал ничего действительно опасного, останавливаясь и заставляя меня проснуться в самый последний момент. Он скорее просто хотел напугать.

– Два.

Именно кошмары подгоняли нас вперёд, а ожерелье будто предвкушало и радовалось. Почему раньше я не замечала этого? Шершех страстно желал, чтобы мы шли к магу, хоть артефакты действительно не обладают волей.

– Три, – закончил отсчёт Освальд как раз в тот момент, когда я поняла, что Шершех и ожерелье это не одно и то же, что у артефакта воли действительно нет, зато она есть у Шершеха, и заклинание снятия магии использовать нельзя ни в коем случае, но было слишком поздно…

Всё прошло так, как и надеялся древний бог разрушения по имени Шершех, томившийся в камнях ожерелья восемьсот пятьдесят семь лет. Магическая преграда, сдерживавшая его всё это время, наконец исчезла, и он был свободен. Камни, лишённые магии, лопнули все разом, и больше ничто не мешало ему выбраться в мир людей и начать его медленно, с удовольствием, разрушать. Лицо Шершеха перекосила улыбка.

Когда-то ему принадлежала та часть неба, куда не долетал звёздный свет. Он безраздельно правил там, и это ему нравилось. Шершех жалел только о том, что поторопился и слишком быстро сжёг последние города и вытравил как вид и без того редких добрых людей. Под конец своего правления он стал осмотрительнее и разбирался с оставшимися в живых не торопясь, но они всё равно закончились разочаровывающе быстро.

Несколько веков Шершех наслаждался итогами своего правления, летая над пустынными чёрными землями, но потом его настигла неизбежная скука. Она стала его злейшим врагом, убивавшим бессмертного бога изнутри. Скука оказалась разрушительней, чем сам бог разрушения. Тогда Шершех принял решение покинуть свой старый дом и отправиться искать новый.

Шершех летел долго, оставив скуку на покинутых им землях. Он побывал в трех десятках миров, прежде чем нашёл тот, в котором ему понравилось. Здесь было хорошо. Мир изобиловал разными формами жизни, зачатками цивилизаций и культур, силой эмоций и магией.

Здесь Шершех открыл для себя нечто новое – он мог впитывать чужие переживания, и они приносили ему куда большее удовлетворение, чем что-либо другое. В этом мире люди играли в игры, заставляя страсти кипеть с невероятной силой. Шершех захотел играть с ними, но с позиции хозяина, задающего правила.

Проблема была одна – в этом мире уже были хозяева, и в отличие от него, они оказались богами созидания. Это всё усложняло, созидание и разрушение говорят на разных языках и никогда не понимают друг друга. Шершех уходить не хотел, и решил до конца бороться за право остаться здесь. Он выступил против бога Солнца и Хранительницы Весов, и проиграл.

Тогда Шершех придумал хитрость. Он стал выбирать проводников среди людей, прятался в них, питался их эмоциями, приобретал в их виде власть. Он превращал землепашцев в королей и вершил их руками тёмные дела, меняя тем самым реальность незаметно для богов. Прошло много времени, прежде чем боги созидания поняли, что именно происходит.

Шершех между тем ещё глубже проникся прелестями этого мира, научился играть в игры и управлять чужими эмоциями. Они для него стали так же необходимы, как еда для людей. Они питали, насыщали и делали его счастливым. При этом богу было всё равно, что именно чувствуют люди, для него весь спектр переживаний имел один цвет. Шершех обнаружил, что вызвать горе, страх и отчаяние куда проще, чем радость, любовь или надежду. Он пошёл по простому пути, и стал приносить столько боли и страданий, сколько мог, стремясь заполнить пустоту внутри себя. Везде, где он появлялся, люди проклинали его имя, и, сами того не зная, давали ему то, что он хотел.

Мать Хранительница Весов не выдержала человеческого горя и решила вмешаться. Именно тогда она впервые стала призывать к себе людей, порождавших ненависть и страх, ведь в них, как правило, и прятался Шершех. Но выслеженный Шершех с лёгкостью менял проводника, и поймать его не получалось. Тогда Мать Хранительница создала особое заклинание, способное помочь людям справиться с их врагом. Она подарила его лучшему магу, жившему в то время.

Маг потратил много лет на поиски Шершеха, и только в седой старости сумел распознать его в очередном носителе. Кроме поисков, он непрерывно совершенствовался в ювелирном мастерстве, потому что знал слабость Шершеха к дорогим и редким украшениям. Достигнув вершины мастерства, маг сковал ожерелье невероятной красоты, инкрустировал его камнями, прилетевшими со звёзд, и приготовил все необходимое, чтобы превратить его в тюрьму для мрачного бога.

– О, повелитель всего живого, – сказал Шершеху маг, когда ожерелье было готово. – Прими в дар от меня эту вещь. Она обладает особой силой. Её камни – погасшие звезды, хранящие память своего сияния. Они даруют тебе неограниченную власть и помогут подчинить даже богов. Всё что нужно сделать – увидеть небо сквозь их грани.

Шершех не почуял опасности из-за своей самоуверенности. Что могли противопоставить ему смертные? Слабых рыцарей, валившихся замертво от первого удара? Армии, которые повергал в бегство один его взгляд? Глупые фокусы магов? Все их жалкие попытки смешили Шершеха. На тот момент он был непобедим. Он поверил магу и спрятался в гранях самого большого, центрального камня ожерелья.

Тогда мастер-маг одним движением закрыл его последнюю грань и припечатал камень заклинанием богини. Мать Хранительница сама явилась произнести с магом подаренное ею заклинание. Дверца ловушки захлопнулась, оставив Шершеха наедине со скукой. Пойманному богу хватило сил убить обманувшего его мага, но это уже ничего не могло изменить.

Несколько тысяч людей собрались, чтобы посмотреть, как ожерелье будет сброшено в тёмные воды бурной реки. Затем, люди надолго покинули эти места, и лишь века заставили их забыть об опасности, поросшей мхом старинных легенд и истлевшей в забвении. Восемьсот пятьдесят семь лет понадобилось для этого. Восемьсот пятьдесят семь лет заточения, и наконец – свобода. Разломанные камни ожерелья так и остались лежать в серебряной оправе на шее девушки, которая теперь полностью принадлежала ему.