- -
- 100%
- +
Пролог
Человеку свойственно быстро забывать мимолетные состояния, взлеты и падения, страсть и безразличие, ненависть и боль, внезапную радость. Восприятие обусловлено состоянием души и тем свободным от информации объемом, которым оно располагает.
Например, патологическая грусть в некоторых ее проявлениях многими расценивается как высокий полет духа, тяга к феерическим мирам, внутренний поиск, тонкое устройство души…
Вопрос очень сложный и неоднозначный. С одной стороны – «немыслимо увидеть свет, не познав тьму»; с другой стороны – свет звезд в ночной мгле магнитом притягивает и обволакивает сырое, неиспытанное люциферическим касанием восприятие и надолго оставляет любоваться вершинами холодных ледяных замков. Ночь рождает День, День подает Надежду, Ночь забирает День.
Всевозможные ухищрения используются, дабы не узнавать обычный и самый распространенный среди людей грех – Уныние.
Как бы человек ни стремился выстраивать свои прикрытия, как бы сладко ему ни было прозябать драгоценные мгновения в меланхолическом танце в обнимку со своей грустью, рано или поздно он будет вынужден встретиться со своим отражением в Зеркале Вечности и пройти посвящение Cмертью.
До того момента пока человек-личность отмахивается от этой неизбежной реальности, он похож на глухонемого, который с завязанными глазами фальшиво пытается петь в безлюдном баре незатейливый романс, впиваясь дрожащими пальцами в ускользающую «туфельку Золушки».
Есть ряд удобных шаблонов, под которые можно приспособить свой способ существования или с помощью которых можно оправдать свои слабости и жизненные фиаско.
«Каждому свое», – говорит человек, не понимая, что истинное «свое» возможно создать только в «мастерской фантазий» и после на крыльях ветра перенести в «свое» сегодня; «Бог дал – Бог забрал» – твердят, потеряв слишком рано веру в собственные силы; «Богу молись, а к берегу гребись» – оправдывая страх заняться любимым делом и воплотить в жизнь заветную мечту.
Мало кто отважился сбросить с плеч многоярусный «плащ личности».
Посмотри на себя внимательно, избавься от самообмана, постой абсолютно нагим перед самим собой.
Хотя бы на несколько минут забыть о ложном, навязанном, представлении о себе.
Некоторые человеческие индивиды ищут пути быть искренними и раскованными, не стесняясь, высказывают свои мысли, незаслуженно обижают хрупких и не готовых к прыжку в неизвестность сущностей.
Польза от этого крайне небольшая, так как слова редко способствуют переменам и глубинным изменениям. Реальные события, потрясения, несчастья, болезни и так далее до сих пор являются самыми лучшими катализаторами на пути к перерождению.
В особенности это относится к нашей сентиментальной нации.
«Пока гром не грянет, мужик не перекрестится» – эту пословицу можно расценивать как золотое правило, неписанную аксиому, неизбежную главу «книги жизни», прохождение которой ведет к освобождению от предрассудков и условностей.
От такого резюме каждый может прийти в еще большее отчаянье и перекатиться из стадии патологической грусти в стадию перманентной депрессии, а после и первые зачатки психоза уже не за горами. Неприглядная картина, не правда ли…
И как же уживаться со всеми этими противоречиями и не терять так называемого «человеческого лица»?
Как поддерживать бонтон на официальных встречах, как смотреть в глаза любимым близким, как ездить на летние отпуска или воспитывать детей, как, и главное, зачем просыпаться ранним утром и доказывать на протяжении всего дня свою абсолютную непричастность к терминам «эгоизм» и «пофигизм»?!
Но почему-то некоторые особи зачастую предпочитают скрываться под маской изнуряющего позитива, и их вовсе не смущает свой понурый и безнадежно усталый образ «поющего Пьеро».
Вот в таком маскараде нередко проходит короткое земное существование Человека.
Лишь на границе сознательного и бессознательного, когда с помощью волшебного зонтика Мэри Поппинс удается возвыситься над необратимостью пыльных будней, вспыхивают огни ясности, и все это «житие» теряет первоначальный налет правильности и нормальности, и вновь пеной вздымаются негодование и несогласие с выделенной участью. Но, к сожалению, человеку на параллельные миры или четвертое измерение положиться никак нельзя, да и не положено. Современный социум устроен таким образом, что любое отклонение от общепринятых норм и установленного морального кодекса сиюминутно расценивается как безумие, шизофрения, перверсия и т. д. Тебе поначалу спешат присвоить почетное звание «белой вороны», но очень скоро и в принудительном порядке его попросят обменять на «исключительно белый билет».
Лукавый путь начинается с маленького незначительного перевирания, еле заметного искажения фактов. Стоит различать художественный вымысел от преднамеренного маневра, неминуемо влекущего за собой желание манипулировать. Писатель старается заманить читателя в свой мир, заинтриговать невероятной историей, не вопрошая взамен полного доверия к своей персоне, он лишь стремится разделить внутренний поиск и ищет соучастия к переживанию, испытываемому в момент написания произведения. Умелый интриган, напротив, сделает все, чтобы купить веру в искренность своих намерений, и его ложь – пластичный инструмент для достижения власти над воображением избранной им жертвы.
Чувство мнимого контроля медленно разъедает остатки совести, заменяя ее самоуверенной наглостью и нечистью. Некогда человеку был преподнесен дар слова. С неимоверной скоростью он превратил его в самобытный жанр искусства и теперь умело использует риторические каноны, чтобы вводить в заблуждение, прежде всего, самого себя. Люди делятся на тех, кто овладел тактикой лести и обмана, и на тех, кто, по мнению первых, стремясь сохранить никому не нужное человеческое достоинство, остался в дураках, внешне являя собой лишь тусклое подобие теней, на фоне ослепляющего блеска лицемерия. И, как ни странно, в наши дни именно этим способом достигается слава и признание.
Практически не осталось сферы в социуме, где можно было бы существовать, минуя страшный вредоносный яд ханжества. Чем выше степень образованности, тем изощреннее и коварнее будут извилистые линии притворства. В моде быть сильным и успешным. Причем сила измеряется внешними атрибутами, такими как число подчиненных, количество недвижимостей или же рейтинг популярности. Устрашающие таблоиды с заголовками вроде «Сто самых привлекательных людей планеты» набивают кошельки пластическим хирургам, ведь привлекательным может считаться только обладатель голливудской улыбки. Воинственный хохот и скрежет вставных челюстей раздается, просачивается отовсюду, где подразумевается выход «в люди» и завоевание сознанием – органом, в котором изначально находится место истинной свободы человека, если, вообще, об этом еще можно говорить…
Президенты, исколотые силиконом, с подкрашенными висками, обещают изменения «к лучшему», напоминают о гуманности и призывают к альтруизму. Воспевая туманные цели, упиваясь насилием и садизмом, мы гордо улыбаемся с обложек глянцевых журналов, участвуем в благотворительных фондах, молимся богам и боимся смерти.
Глава 1
Проснувшись утром, я собирала чемоданы в Стамбул. В качестве телохранителя со мной согласился поехать мой муж – француз Лоран Винсент, близкие друзья часто называли его ласково Лори. Месье Винсент был арт-дилером, совладельцем престижной галереи в Saint-Germain-des Pres, занимался продвижением на рынке нескольких довольно известных в артистических кругах современных художников.
Лори одевался исключительно в дизайнерских бутиках и предпочтительно от Ив Сен-Лоран. Ему, парижскому денди, очень льстило иметь сходство пускай и в названном имени с одним из законодателей высокой моды. Лоран в свободное от дел время воображал себя как минимум Джеймсом Бондом, спасающим обольстительных красоток, а также считал, что обладает внешним сходством с голливудской звездой шестидесятых Стивом Маккуином. Поездка в Турцию как нельзя лучше укладывалась в общую мозаику образа, беспрестанно оттачиваемого Лори. Его стильным костюмам и драгоценным запонкам на манжетах идеально отглаженных сорочек предстояло путешествие в древний Константинополь.
Меня же поездка скорее заботила, чем завлекала, учитывая, что придется работать на съемках для рекламы в студии с незнакомым фотографом целых три дня. Надеяться на то, что съемочная группа владела английским и что в обеденный перерыв можно будет разрядиться приятной беседой, не было оснований. Состояние истомы и опустошения, которое так часто приходилось ощущать по окончании съемочного сета, стало привычным делом, рутиной, за несколько лет работы в модельном бизнесе. Зачастую единственным утешением являлся тот факт, что заказчики неплохо платили.
На дворе стоял жаркий июльский день. Ничто не предвещало осложнений нашему путешествию. Подъезжая в такси к северному аэропорту Парижа Шарль-де-Голль, я делала необходимые перед отъездом звонки по мобильному телефону.
Брак с французом – дело особенное. Они любят напиться русской водкой до беспамятства, закусив осетровой икрой, желательно «на халяву», а после вспомнить о величественном мраке Достоевского, душещипательную музыку Рахманинова и эстетику Тарковского; короче говоря, все что угодно, но только не поражение Наполеона… Кстати, в Лувре вы не найдете ни одной картины, отображающей битву Бородино, их почему-то оставили пылиться в подсобках музея… Да, доверие нам, русским, так просто не взыскать. «Русская душа – потемки». «Ох уж эти русские!» – как бы хорошо ты ни владел французским языком, существует та темная комната, от которой ни у одного из участников маленького заговора под кодовым названием «брачный союз» не найдется ключа.
Лори не являлся исключением из правил, и между нами с некоторых пор стремительно увеличивалась пропасть непонимания. Так, месье Винсент забрел в густую чащу леса сомнений и предрассудков и на мою тему. Он частенько поддавался гипнозу, который безудержно распыляют средства массовой информации и его окружение.
Пробиваясь сквозь толпы народа к регистрации, я почувствовала сильное желание никуда не ехать. Снова заныла спина, вспомнилась экскурсия в спортзал. На протяжении нескольких лет я покупала абонемент, с интересом изучая расписание группового тренинга, даже подумывала о классах йоги и бального танца, но как всегда подворачивалась более изящная терапия, где желаемый результат достигался гораздо быстрее и менее болезненно. Например, бутылка отменного красного вина прекрасно поможет расслабить солнечное сплетение, а марокканский хамам или финская сауна позволят телу сбросить накопившуюся усталость.
– А! Так в Турции повсюду паровые бани! – это внезапное озарение оживляло ситуацию, и я принялась разглядывать наши посадочные талоны.
До посадки оставалось больше часа, и мы с Лораном отправились пропустить по стаканчику белого вина в баре зала ожидания. Но не успел официант осуществить наш заказ, как в динамики на полную мощность по терминалу раздался наистраннейший анонс, призывающий всех граждан к спокойствию. Люди принялись нервно переглядываться и беспокойно шуршать. Еще через минуту объявили, что все сегодняшние рейсы отменены и что всем вояжерам настоятельно предлагается обратиться к ассистентам авиакомпании «Air France». Через мгновение взгляды толпы были прикованы к окнам с видом на взлетную полосу. Там клубами невесть откуда валил дым.
Лори взял меня за руку, как при первых свиданиях, когда мы были влюбленными и невинными. У меня промелькнула мысль, что если бы Лоран не летел со мной, то все было бы по-другому и без осложнений.
– Прехорошенькое начало путешествия, – негодовала про себя я.
Вежливый темнокожий ассистент «Air France» переоформил наши биллеты тем же рейсом на завтра, на семь часов утра, и предложил переночевать в близлежащем к аэропорту отеле.
В номере гостиницы «Хилтон» Лоран включил телевизор, и в новостях передали о сегодняшней катастрофе в Шарль-де-Голль ультразвукового самолета «Конкорд», выполняющего рейс Париж – Нью-Йорк. У самолета при взлете обнаружилась утечка топлива, и он, не набрав и стометровой высоты, воспламенился.
Погибло сто тринадцать пассажиров, включая персонал и двух пилотов. Странно, что все пассажиры оказались немецкими подданными. Между прочим, полет на «Конкорде» считался самым безопасным и самым дорогим рейсом в мире!
Как же все относительно, как все временно и хрупко! Раз – и нету больше сотни человеческих душ, а все они хотели добраться до Нью-Йорка быстрее обычного, за каких-то четыре часа перелететь Атлантический океан, но при этом не экономить, а транжирить бюргерские тысячи, обогащая при этом «Аir France».
Вот и попали страховые компании, теперь им придется сдержать свои обязательства и выплатить скорбящим родственникам честно заработанные на мертвецах бумажки.
Ни грамма сочувствия не испытывала я ни к родственникам погибших, ни к жертвам аварии.
Мое безразличие выражалось в потупившемся взгляде на экран телевизора, заполненном в перерывах с новостями рекламой йогуртов и стиральных порошков.
Муж предложил выключить телевизор и пойти поужинать в гостиничный ресторан.
Он оказался прав: изысканная французская кухня сделала свое дело, и после трапезы мы поднимались в комнату в превосходном настроении. Осталось только заняться любовью, и тогда омраченный неожиданной катастрофой день поднялся бы в своем рейтинге до титула «приключенческий».
Но с любовью дело обстояло особым образом. Я никогда не испытывала страстного влечения к своему мужу. Наш секс длился недолго и не доставлял мне ни радости, ни беспокойства. Однако Лори был уверен, что для поддержания гармоничных отношений супруги должны заниматься сексом минимум три раза в неделю.
Он пытался следовать этому правилу и лишь вскользь один раз за год совместной жизни после свадьбы поинтересовался, получаю ли я вообще удовольствие от секса и испытываю ли хоть изредка оргазм.
В то время я всерьез не задумывалась о половом акте, меня волновали чувственные переживания, я стремилась к идеальной любви, а секс с мужем и его оргазм были для меня подтверждением его преданности. Поэтому, чтобы поддерживать иллюзию идеала, я симулировала свой оргазм, по-настоящему ни разу его не вкусив.
Лоран с недавнего времени пристрастился к марихуане и после ритуального выкуривания самокрутки решил прилечь. Дело оставалось за мной.
Я собиралась принять прохладный душ, но мне помешал телефонный звонок. Лори тем временем включил телевизор, и мы снова прилипли к бездне экрана. Последние новости передавали в прямой трансляции утешающую речь-обращение к немецкому народу главного католического бишопа Германии Йозефа Хомэера:
– Господь! Где Ты был, когда в Париже враг вершил свое черное дело! – сокрушался бишоп, облаченный в фиолетово-черную траурную мантию. – Мы все должны верить, что смерть – это не последнее слово, – он продолжал: – Эти жертвы никогда не будут забыты!
Лори переключил телевизор на другой канал; по нему тоже шла прямая трансляция из Ганновера – обращение лютеранского лидера Хорста Хершеля:
– Мы думаем о семьях и об их сомнениях, потрясении и ужасе. Технические и механические обоснования не приводят к пониманию истинной причины катастрофы. Чтобы найти ответ на этот вопрос, мы, немцы, должны повернуть лица наши к Господу! – переливался полный самообладания голос Хершеля. – Дорогой Господь, почему все произошло таким несчастным образом, и почему все это должно происходить?! – взывал к молитве бишоп…
Признаться, меня удивила такая наивность лютеранского проповедника: «Почему все это должно происходить?»
«А почему бы и нет, – промелькнуло у меня в подсознании, – неужели мы вправе сомневаться в деяниях Всемогущего?! Когда в нас медленно убивают крупицы Духа всевозможными законами и бюрократическими уставами, то тут, будь добр, прояви смирение. Так почему бы и в этой ситуации не поступить истинно по-христиански? Раньше нужно было лица к Господу обращать…»
Я так заслушалась речью бишопа, что и не заметила, как мой муж сладко уснул в колыбели наркотического воздействия.
Я смотрела на него спящего и думала: «Ведь ему же абсолютно наплевать, есть на свете что-нибудь сверхчеловеческое божественное или нет. Он никогда не высказывался на эту тему. И что ему снится? Он никогда не рассказывал мне про свои сны. А сколько еще мы пробудем вместе?..»
В день нашей свадьбы, когда вместо традиционного пирога-башни принесли два маленьких обыденных торта, я очень расстроилась и интуитивно почувствовала, что каждый из нас пойдет своей дорогой и будет вкушать свой торт, свой путь.
Это было неприятным знаком. «Все только упирается во время. А стоит ли вообще нам вместе куда-нибудь ехать? Может, позвонить завтра агенту и отменить эту чертову работу? Плюс-минус пару тысяч долларов на карманные расходы. И что это изменит? Ровным счетом ничего…»
Ну все же наша совместная ситуация еще не дошла до того критического момента, когда нужно брать и быстренько уносить ноги, пока тебя не превратили в механическую игрушку с выпотрошенными внутренностями или в египетскую мумию с переломанными ребрами.
Муж не раз поднимал на меня руку. Я не относилась к этому всерьез, все списывала на его переживания по поводу работы и нервную нестабильность. Я жалела его и все еще любила.
Все эти мысли отбили охоту принимать прохладный душ, но горячая ванна и пушистый махровый гостиничный халат убедительно склоняли ко сну.
Произнеся на ночь короткую молитву, я пустилась в плавание по лабиринту своих сновидений.
Пробираясь по ночному лесу ползком, в оборванном пальто, я чудом успевала пригибать к земле и обхватывать руками голову.
В воздухе гремели выстрелы, свистели пулеметные очереди, шла Вторая мировая война. Не знаю, сколько времени мне пришлось ползти.
Чувство жажды, зуд и кровоточащие раны не давали передохнуть.
– Нужно продержаться, еще недолго осталось! Пить! Пить! – пульсировало у меня в висках.
Только на рассвете я выползла к проселочной дороге. Стрельба утихла, война уснула, приостановилась на несколько часов.
Смирившись с чувством жажды и холода, я шла по дороге в неведомом направлении. Наконец-то появился указатель на Гамбург.
– Это то, что мне надо! – обрадовалась я.
На улице N славного города Гамбурга и жила моя философ Эллина по фамилии Цимерман. Но как пробраться до ее дома незаметно для немцев? Времени для раздумий не было.
Скоро день войдет в полноправное действие и тогда – все! Шансов на выживание не оставалось никаких. Я ускорила шаг.
Я кралась по пустынному Гамбургу, оборачиваясь и оглядываясь по сторонам от любого инородного звука.
– Мяу, мяу! – голодная одинокая кошка увязалась за мной в надежде раздобыть какой-нибудь еды.
– У меня нет ничего, кошка! – шепнула ей я, но она не внимала моему шепоту…
Кошка следовала за мной, не отставая, а иногда путалась у меня под ногами и жалобно мяукала. Я взяла ее на руки, и вместе мы двигались дальше. Наконец-то мы очутились на улице N.
– Дом на месте! – я из последних сил рванула в подъезд.
Сердце мое быстро забилось. Я подергала за ручку единственную дверь.
– Эллина! Открой! – взмолилась я. Через мгновение дверь отворилась, и на пороге стояла моя Эллина – философ. Она молча разглядывала меня с минуту сквозь свои увеличительные очки. Я, не выпуская кошки из рук, замерла на пороге. Кошка мяуканьем прервала нависший вакуум.
– Заходи, иди в ванную, я принесу тебе чистую одежду и белье, – наконец заговорила со мной подруга.
Я немедленно отравилась выполнять ее указание. В ванной мне с трудом удалось отлепить от себя кошку. Она крепко впивалась когтями в мое грязное пальто.
Вошла Эллина и поставила на умывальник бокал, наполненный коньяком, и подала мне кружку с теплой кипяченой водой.
– Пей! – сухо, но с милосердием сказала Эллина и взяла испуганную кошку на руки. – Ее накормлю молоком, – и вышла из ванной.
Я с жадностью опустошила кружку с водой и бокал с коньяком и освободилась от истрепанной одежды. Но неожиданно раздался громкий стук в входную дверь.
– Фрау Цимерман! Откройте! – раздался колючий голос за дверью. – Утренний обход!
Мне и в голову не могло прийти, что есть какой-то утренний обход. Грозные тяжелые шаги приближались к ванной. Я, схватив свою одежду, спряталась в большой дубовый шкаф, который стоял напротив бенуара, присела на корточки и старалась не дышать. Дверь ванной с треском распахнулась.
– Фрау Цимерман! Пойдите сюда! – фыркнул мужской голос по-немецки. – Кто у вас в доме пьет по утрам коньяк? Неужели сам Франц Фишер ночевал сегодня здесь? И что же, вы ему понравились? – ухмылялся немец. – Это для вас мог бы быть шанс! Я тоже могу помочь, если вы будете так же милы со мной, – от отвращения я беззвучно укусила себя за запястье. Кажется, я теряла сознание.
На протяжении долгих минут до меня доносились омерзительные мужские стоны. Крик-фальцет завершил этот мерзкий этюд.
– Как же ты хорошо умеешь делать это, еврейская сучка! Послезавтра утром жди меня снова, – тяжеловесные сапоги направлялись к выходу, фальшиво насвистывая какую-то песенку.
Эллина открыла дверцу шкафа и помогла мне выбраться. Тело совсем не слушалось меня, но каково было ей, Эллине?! Она покорно пригладила свои волосы перед зеркалом и, явно сдерживая слезы, сказала: «Он бы нашел тебя здесь…»
Эллина молча ополоснула мое тело в ванне и аккуратно обработала воспаленные раны. На кухне накормила горячим супом и рассказала следующий план:
– Днем выходить из дома никак нельзя. К вечеру я достану тебе билет на поезд до Парижа. Наденешь мое вечернее платье, я дам тебе свою шубу, возьмешь такси до вокзала, сядешь в вагон-ресторан и будешь ждать. Франц сам подойдет к тебе. Он достанет для тебя французское свидетельство о рождении. Если повезет, то доедешь. Другого выхода нет. В Париже с северного вокзала пойдешь в привокзальную гостиницу, там должны взять тебя на работу…»
– На работу, на работу, – доносился из сна печальный голос Эллины.
Встретить сегодня во сне Эллину, подругу-философа, я не ожидала. После окончания философского факультета Эллина иммигрировала в Германию, где напрочь забросила свою философию и увлеклась фотографией.
Ее работы были полны эротизма и иногда напоминали фотографии знаменитой фотографши-лесбиянки Елен Фон Анверт. Снимала Эллина всегда женщин и в основном на черно-белую пленку. Откровенными автопортретами была завешена однокомнатная квартира Эллины в центре Гамбурга, где мы частенько распивали егермайстер и зачитывались поэзией.
Эллина всегда укладывала меня спать рядом, в свою кровать, а не на раздвижной диван, на кухне; я не задавалась вопросом, почему. По утрам мы любили разминать друг другу предплечья и ступни, но дальше этих прикосновений ситуация никогда не заходила…
Я нехотя раскрыла глаза. На циферблате мобильного телефона было ровно пять утра. Пора вставать и ехать в аэропорт. Муж уже проснулся и наводил утренний марафет в ванной.
Времени было мало. Я позвонила консьержу и заказала такси в аэропорт.
Наш полет прошел в обоюдном молчании. Особенно по утрам, когда все центры восприятия еще разбалансированы, крайне лениво ворочать языком по-французски.
Поэтому, как только стюардесса проиграла спектакль, посвященный технике безопасности, я решила прикинуться спящей красавицей, эта роль всегда была беспроигрышной. Лори решил посвятить драгоценные свободные часы чтению. Вот уже несколько месяцев он безуспешно пытался осилить диалог Поля Валери.
Застряв на двадцатой странице, в своем чтении он продвигался примерно со скоростью предложение в минуту. Но тут у него в распоряжении было целых полтора часа полета до Цюриха плюс два с половиной – до Стамбула, итого он претендовал на двести сорок фраз. Но нужно еще учесть перерыв на завтрак. Когда подадут шампанское и оно нежно вступит в альянс с омлетом и беконом, Полю Валери придется покоиться в резиновом сеточном кармашке, что на спинке кресла спереди сидящего пассажира. А после окончания завтрака, минут через десять, начнется посадка. Читать при посадке с приглушенным светом будет крайне неудобно, возможно только ожидать, стиснув зубы, когда же эта железная машина приземлится.