Пиши и сохрани. Нож, который пронзает сердце, не имеет никакого отношения к проплывающим над головой облакам

- -
- 100%
- +
Я поставила дату и закрыла тетрадь. Посмотрела на пустеющую заглавную страницу, ещё раз на мгновение прикрыла глаза и вывела жирную спираль во весь лист – подходящая форма для сюжета, в спираль можно смотреть перед тем, как ложишься спать, водить глазами по изгибам окружностей, вспоминать сон. Открыла глаза, оценила масштаб сновиденной катастрофы и надписала печатными буквами: Дневник снов.
– Готово, первое задание сделано. Что там у нас ещё?
Я открыла чат. Было утро, новое задание ещё не упало, поэтому я перечитала старое. Чурнегуру хвалил за качественное выполнение того, что уже дали. А у качества, как известно, нет предела повторений – сколько раз сделаешь, столько и хорошо. Но лучше – два, как минимум.
Ещё вчера я составила список из шести дел – для игры в кубик. Получился такой:
1. Выпить кофе
2. Перевести часы на 4 минуты назад
3. Погулять с выключенным телефоном
4. Написать страницу текста
5. Сделать то, что никогда не делала
6. Съесть лягушку
Объясняю. Лягушка – это задача, которая над тобой висит. Съесть её – значит доделать какое-то противное дело.
– Необязательно противное, кстати, – как-то добавил в чате Чурнегуру, – я так однажды месяц лампочки менял в прихожей. Месяц думал, что надо бы, и в один день – дошёл до магаза, вернулся, встал на табурет и поменял. Вечно так – возни внутри башки больше, чем самого дела. Игра отлично помогает разобраться с такими вот лягушками. Проснулся – кинул кубик – какая цифра выпала, то дело и должно быть выполнено в течение суток. Но обязательно – за 24 часа. Всё понятно?
Кубик нашёл меня на кофейной ярмарке в Петербурге. Лотерейный, прозрачно-фиолетовый. Конечно, мне не так нужна была тогда пачка кофе от «Мануфактуры», как этот шестигранник, который шёл в придачу к покупке и теперь так приятно катается в ладони. Маленький северный друг, который будет диктовать, чем мне жить ближайшую неделю – что ж, сама на это подписалась.
Выпала единичка. Я ещё раз оглядела свой список и вспомнила, что Чурнегуру то ли в шутку, то ли нет – текстовым сообщениям не хватает интонаций – сказал тогда, что игра – кармическая. И если на тебе мало дел висит, будут выпадать задания на покайфовать.
– Тогда сегодня буду варить через воронку, а не в гейзерке. Чтоб с полной отдачей себя процессу. И в гамак потом залягу с кружкой и книжкой. Вот это день у меня начинается, вот чтоб я так жил. Погодите-ка…
В этот момент Рэй вернулся с ночной смены и с новостями.
– Сократили нашу типографию. Привезли новые станки, они теперь без людей умеют печатать, перекладывать рулоны тоже не надо. Производительность, видите ли, увеличивать собрались. И нафига столько бумаги жуют? Всё равно мир оцифруют.
– Тебя уволили?
– Бессрочный отпуск, – Рэй сохранял свой непоколебимый оптимизм. В отличие от меня. Скорее всего, теперь придётся брать дополнительные смены в кофейне, одними выходными не прокормимся. И пара новых заказчиков на копирайт не помешали бы.
– А есть чего поесть? – Рэй прямо в шапке прошёл на кухню и разглядывал содержимое холодильника так пристально, будто разгадывал ребус на единственной оставшейся там банке йогурта.
– Я сама только встала. Не готовила ещё ничего. Кашу будешь? Там осталось немного овсянки.
– На воде что ли?
– На воде. Пока так. Скажи спасибо, что хоть с солью.
Рэй потрепал меня по голове и ушёл переодеваться. Мы, на самом деле, придуряли. Не было ещё такой ситуации хоть раз в жизни, где мы остались бы голодными. Даже когда родители уехали в дом в глушь деревни, куда стремились попасть, наверное, с моих пяти – мама мечтала заняться цветами и садом, а папа мастерил по дереву, вырезал всё – от икон до мебели – они тогда оставили нам квартиру, немного денег на первое время, всё равно мы, неумеючи растратив накопленное, быстро сориентировались и научились зарабатывать сами. И я была уверена, что и в этот раз мир для нас что-нибудь придумает. Я вздохнула, поставила кастрюльку на плиту, пошуршала содержимым ящиков и нашла горсть изюма на дне коробки из-под сухофруктов. Действовала автоматически, а голова ещё была в остатках сна, на вершине башни. Но детали уже ускользали.
– Ты чего, в нарды тут без меня рубилась? – бас из комнаты.
Я помешивала овсяные хлопья, помня, что в любой неприятной ситуации главное – дышать животом. Молчала и мешала.
– М? Признавайся.
– Ты о чём? – я развернулась на Рэя, который зашёл в кухню с протянутой рукой. В руке держал кубик.
– Ах, это. Нет, это мне для практики.
– Какой практики?
– Практики для жизни моей непутёвой.
– И чего будешь практиковать?
– Кофе пить. Медленно и занудно.
– Ишь ты. А можно мне тоже такую практику?
Глава 4. Тишина слушает тебя
Ночью снилось что-то слишком сбивчивое. Цветные пятна, незнакомые лица – хотя я знала, что мозг – не нейросеть, он не придумает лицо из ниоткуда. Все, кто нам снятся – только те, кого мы видели однажды. Случайные прохожие, пассажиры на соседних сидениях, кассиры, вахтёры, блогеры. Но никакого ясного сюжета вытащить не удалось, поэтому я честно записала в дневник: сегодня я отказываюсь вспоминать свои сны. Кинула кубик – выпала двойка, поэтому я перевела свои наручные касио на четыре минуты назад – ещё не догадываясь – зачем, и потянулась за телефоном. Более проявленный мир был ко мне благосклонней сновиденного – пришла заявка на съёмку. Ехать нужно было в соседний город, но дорогу я люблю. Хорошо думается, хорошо пишется, радиостанции подкидывают свежие треки. Рэй поехал со мной – он помогал мне таскать реквизит и ставил свет. Съёмку запланировали в центре города – киберпанк в развалинах красного кирпича – справились за два часа, с нами сразу расплатились, и мы, обрадованные, поняли, что есть время сбегать за кофе и вернуться к закату.
– Вот люди говорят, что движение – жизнь, – Рэй сделал глубокий вдох, – но никто не понимает, – и выдох. И поднял глаза на догорающий горизонт.
– А как ты понимаешь эту фразу?
– Думаю, это можно понять, если поискать момент, где ничего не двигается, – он сделал паузу. – И обнаружить, что его нет.
Мы встречали закат на самом популярном холме города – около кремля. Но людей вокруг нас было немного – все мудрые дома сидят. А на нас стены давят.
– Наверное, люди имеют в виду движение телом – элементарную физическую нагрузку. Если проще – ты двигаешься и насыщаешь клетки кислородом, а кислород – это жизнь, – я пожала плечами. В компании Рэя моя логика становилась особенно острой. Я чувствовала, что мои объяснения нужны и важны. Как будто от того, что я просто озвучиваю очевидные вещи, мир вокруг нас становится прозрачней. – Если исключить из этого уравнения кислород, останется то самое: движение – жизнь.
Рэй молчал. Здания быстро темнели на фоне исполосованного самолётами неба.
– Градиентная войнаа…, – затянул своим басом Рэй. И сразу же засмеялся, – какая чудная песня! Кто не понял, про что она, тот не видел этого неба.
Если ты сочиняешь стих и никому его не показываешь – можно ли назвать это творчеством? Или творчество – только под глазами смотрящего? Ты пойми, кто-то должен встречать закат и рассвет. Ты представь, они придут, а никого нет. И для кого тогда этот оранжевый глотает пурпурную синеву, и розовым росчерком пересекаются самолёты?
– Так странно, солнце как будто всасывает свет, ты видишь? Как чёрная дыра, – Рэй иногда так скажет, что я думаю, ну почему, почему из нас двоих писатель – я? Я ведь не умею так назвать очевидные вещи.
Рэй тянется к моему стаканчику. Скуратовы, кофейные кудесники, разрезали несколько тыкв, сварили из них сироп по случаю Хэллоуина и смешали эту оранжевую сладость с молоком и эспрессо.
– Тыквенный латте! – обрадовалась я, когда зашла в кофейню 15 минут назад. – Да! Я буду его. На овсяном молоке, пожалуйста!
– Офигеть. Мне будто 15, и я первый раз поцеловался, – пробует напиток Рэй. Я же говорила – жаль, что писатель – не он.
Мы были странной парочкой: если ходили под ручку, Рэй держал меня за локоть, и прохожие мужчины косились на него, приподняв одну бровь. Его ресницы были гуще и длиннее моих. Движения – плавнее и тоньше. Рядом с ним я казалась тучной и неуклюжей. Но почему-то это не сильно меня заботило. Рэя заражало моё женское восприятие вселенского изобилия. Я подпитывалась его лидерскими качествами и рядом с ним становилась очень смелой.
Стемнело. Мы побрели в чайную. Городу обещали катастрофу, но апокалипсисом на улицах не пахло – скорее уж забастовкой. Такой ленивой забастовкой, когда не хочется рисовать плакаты и толпиться в кругленькие кучи на площадях – можно просто продолжать жить свою одну жизнь, выгуливать свой один вечерний выходной и дружить с мостовыми своего одного-единственного города.
– Доброго! У вас посидеть можно?
Ребята за кассой замялись. Казалось, даже чайные баночки за их спинами начали перешёптываться. Видимо, их шёпот подбодрил хозяев – ребята смягчились.
– В целом, можно, но, если придут, притворитесь нашими друзьями.
– Давайте тогда познакомимся что ли, – позаботился о будущем Рэй.
– Меня зовут Ксан, – неспешно и тихо сказал один из чайных мастеров. Он носил простую голубую рубашку, аккуратную чёрную бороду и смотрел немного сквозь нас.
– Рэй.
Мы выбрали самую дорогую габу – не потому что сегодня могли себе это позволить – просто она пахла спелыми лимонами, песочным тестом и влажной свежестью тропиков. Ксан посмотрел на нас с уважением. Он предложил нам комнату с кожаными диванчиками и через несколько минут принёс чайную доску со всей микроскопической утварью и пару термосов.
Рэй немедленно упал вниманием в статуэтку – это была глиняная фигурка старца с гуслями. Его череп напомнил мне жёлудь, и я захихикала.
– Чего смеёшься? У самой лоб такой же! Тебе шапки надо в отделе для дельфинов покупать, – Рэй сощурился и щедро облил всю посуду. Последняя капля упала старичку на затылок. Мы молча подняли пиалки и утонули в них – сначала носом, потом ртом, а потом и остальными частями себя. Не знаю, сколько времени прошло, ходило ли оно куда-то, и собирается ли возвращаться.
– Как твоё состояние?
– Честно, я в шоке, что такого эффекта присутствия можно достичь с помощью чая. Я вообще не могу сейчас сделать какое-либо усилие. Если я пытаюсь думать в сторону работы, вижу лишь белый шум. Как будто в этом состоянии возможно только созерцать. Остальное – насилие. – Я выдавала предложение за предложением не спеша, зная, что Рэй не будет перебивать, что он будет слушать, а не думать, что сказать в ответ. – Сейчас я нахожусь здесь. Здесь я нахожусь в сейчас. Я очень хорошо чувствую своё положение тела на диване, прикосновение одежды к коже, чувствую ладони. – Я покатала чай по стенкам пиалки. Внутри моей плавала крошечная рыбка. Конечно, не физически плавала – просто мастер слепил её из глины и поместил на дно, но под габой она ожила и заблестела чешуёй в свете жёлтой напольной лампы. – Есть практики, которые помогают прийти вниманием туда, где я нахожусь сейчас. А я ничего специально для этого не делала. Только выпила чай.
– Чай-чай, не серчай, ты давай созерчай, – Рэй разлил ещё по одной. – Целостное приключение выходит у нас с тобой. Сам я себе такие не устраивал, денег жалел. Думал, что надо брать чай подешевле, но побольше. А сейчас – сейчас я вижу ценность действительно хорошего чая.
– Мир изобилен, – шепнула я в уголок рта и перевернула свою пиалку.
Глава 5. Увлечённость, отстранённость и баланс
Следующие несколько дней хандрила. Заказчики молчали, и, честно говоря, я начала подозревать, что дело не только в сезонности. Так бывает, что, когда начинаешь чаще смотреть в себя, знакомиться с собой, старая шкурка отваливается – и пытаться приклеивать её обратно – всё равно что расчёсывать шею в попытках выскрести жабры. У микроволновки и холодильника родился пылесос, и они порицают его за отсутствие отсека для продуктов, когда призвание пылесоса – просто сосать. Так и я, всё ещё переживая о деньгах, уже начинала догадываться, что заказов нет не просто так. Я сидела в ситуации «как по-старому не хочу, а как по-новому – не знаю», и переход ощущался болезненно. К тому же – на улице похолодало, и ЖКХ не скупились на отопление – в моей комнате растопило батарею, к которой не подобраться из-за сложной конструкции дивана, а из-за жары я плохо спала. И сны мне не снились. Точнее, правильно говорить, я не запоминала их. Много раз просыпалась ночью, откидывала одеяло, открывала окно, засыпала, просыпалась – уже от холода, закрывала окно, закутывалась в одеяло. И так по кругу. Жаль, такая активность ночью не смогла сойти за депривацию сна – намеренное прерывание, когда специально заводишь будильник, встаёшь, пьёшь воду, делаешь лёгкую разминку и снова ложишься – ловить осознанные сны. Такие фокусы оставались мне недоступны. Хотя участники в чате «Изнанки» делились отличными от моих результатами. Я листала переписку, когда увидела всплывающее окно: кто-то прокомментировал запись в моём блоге, текст про любовь к жизни.
– Чо за сопли? Шла бы лучше роботать.
Некий Петя Петров, аватарка без фото, на стене одни репосты про игровые новинки – попытки откусить халяву. Какое ему дело до моего блога? И вот лучше бы я отыграла свой ход, как моя бабушка, когда ей в молодости писал солдат с ошибками в каждом слове – замуж за него она не пошла, только передразнивала в ответных письмах, а на ухаживания не обращала внимания. До Петиных опечаток мне не было дела. А от комментария про сопли стало ещё тоскливее.
– Чурнегуру, твоим ученикам снятся распускающиеся лотосы, золотое свечение, порталы… Всё, что могу запомнить я – люди, сцены из бытовой жизни, разговоры. Диалоги правда бывают занятными, мысли – дельными, но ты сам говорил, что на разговоры – нас-рать.
– Послушай, давай я другими словами тебе объясню, что такое осознанность. Вот стоит перед тобой чашка. Она для тебя – чашка, потому что ты её такой помнишь. Когда ты на неё смотришь, ты делаешь это как бы из своих кубов памяти. А можно смотреть на неё из настоящего момента, осознавая её объём.
– А вот эта шутка про «люди так увлечены осознанными сновидениями, как будто научились осознанно жить» – это не ты её завирусил?
– Не спрашивай – иногда, бывает, ляпну что-нибудь, шёпот это радостно подхватит, и в тот же вечер люди в интернет-порталах цитируют неизвестно кого. Хорошо хоть Буддой не подписывают. Пока… Увидишь его цитатник – листай дальше.
– Это у тебя здорово получается…
– Шутки с долей шутки. В самом деле – посмотри по сторонам. Посмотри так, словно ты здесь в первый раз. А теперь добавь сюда ощущение собственного тела. Понимаешь, главная идея в том, чтобы сохранять немного свободного пространства между увлечённостью и отстранённостью и стараться не выпадать из этого промежутка.
– Я помню, ты ещё советовал щёлкать пальцами каждый раз, когда я захожу в дверь, любую дверь.
– Да, это всё та же тренировка на внимательность. Здесь подойдёт любое маленькое, осмысленное действие – просто пальцы всегда под рукой… ты часто во снах неожиданно переносишься в другую локацию?
– Да-а… Но это же во снах.
– А какая разница? Мы ищем способ, в котором твой мозг научится сомневаться, задавать вопрос «как я здесь оказалась?» Когда ты бодрствуешь, ты легко ответишь на него, последовательность твоих перемещений логична.
– Во сне я могу быть сначала у себя дома, но дом окажется в другом городе, а потом меня внезапно может перенести на берег моря.
– Вот! В этот момент тебе и нужно спросить себя, как ты сюда попала и найти логичное объяснение. Спойлер – ты его не найдёшь – это нам и нужно, чтобы картинка поехала.
– Кажется, поняла… Спасибо!
На самом деле, поняла я немного. От мыслительной жвачки уже было тошно, я пошла на кухню попить, в коридоре почти лбами столкнулись с Рэем, который нёс поднос с чайной утварью.
– Чего это ты мутная такая?
– Да так. Не получается кое-что.
– Так и не получится. Плохо стараешься.
– Эй! Ты даже не знаешь, о чём речь.
– А зачем мне? Я и так знаю, что ты любишь, чтоб тебе всё на каёмочке блюдечка принесли, а тебе только руку протянуть. И то – с ленцой.
– Да кто бы говорил! Мы, между прочим, в одной квартире живём и на мои деньги едим.
– Ага, вот ты и попалась. Вот твоя жадность и вылезла.
– Я сейчас отниму у тебя чай, – сквозь накатившие слёзы сказала я, но вместо этого пошла и нормально, от души расплакалась. В детстве разучилась плакать при ком-то. Помню, слёзы были инструментом получения желаемого, но в один день перестали работать. За слёзы начали наказывать. Однажды даже похвалили за мою стойкость – в шесть лет я сломала руку и ни писка не издала в травмпункте. Врач отпустил меня к воспитательнице со словами: она у вас железная, молодец! Воспитатель повела меня по коридору, подбадривая: я думала, ты там умерла! Не то чтобы определяющее воспоминание из детства, но ситуация познакомила меня с реакциями на слёзы. Плач – это что-то неудобное для других. Это значит надо сочувствовать или ругать. Плач – это то, что надо прекратить как можно скорее. Плач – это «ну-ну, перестань». Это отрицание. Изнутри же – освобождение. Но освобождению не нужны свидетели. Поэтому я выла на потолок и стены, а если была дома не одна – глушила слёзы подушкой.
– Ну, я же прав? – Рэй просунул в дверь свою бритую голову.
– Уходи, – технически я понимала, что не могу его выгнать. Ну куда он пойдёт? Без денег на проезд, в такой холод, вечером и без цели на жизнь? Как я узнала потом, цель нужна не каждому, иногда цель – это процесс. Но сейчас мне было не до философии. Он закрыл за собой дверь. И тогда подступила новая волна слёз – от обиды, от вспоминания, что родители тоже делали так – утешали до определённого момента, возраста, а потом, когда мне всё ещё было страшно, выходили из комнаты, оставляя справляться самостоятельно. Правы, думаю, были. Быстрее повзрослела. Но сейчас я попадаюсь на обратный крючок: прогоняю тогда, когда мне больше всего нужны объятия.
В ту ночь я наконец-то запомнила сон.
Глава 6. Память и демоны
Снился берег, такой родной, будто мне снова четыре, мы приехали с родителями на Азовское море, и я весь день катаюсь в штормовых волнах, вверх и вниз, и там, в безмятежном укачивании меня не беспокоит ни завтрашний день, ни смысл жизни, ни прошлое – есть только высота, глубина и тело, и сейчас они танцуют. А вечером – но это случится только вечером – мы пойдём по закатной косе, усыпанной не песком, но ракушечьей крошкой, и я буду бегать до воды и обратно – до родителей, удивляясь, почему полосу не затопила солёная волна. Берег будто выпал из сердца. И приснился.
– Ты знаешь, что на этом острове есть маяк?
Я обернулась. За спиной сидело зелёное существо, похожее одновременно на черепаху, птицу и лешего. Перепонки между пальцами на руках и ногах подсказывали мне, что существо преимущественно – водное. Взгляд отчего-то был кошачьим. А в макушке плескалось настоящее маленькое озерцо. Мощный, деловитый клюв, казалось, не предназначался для слов. Но я вспомнила, что во сне необязательно открывать рот, чтобы общаться. Мозг хитрит, предлагая на утро картинку, в которой персонажи сна артикулируют. На деле – если правда попытаться пошевелить губами, ощущения будут вязкими, будто вляпался языком в желе. Так что вопрос всего один – когда мы уже и наяву будем пользоваться безмолвной речью?
– Подожди, ты же Каппа, да? Рэй как-то шутил, что мне бы с тобой познакомиться. Мы тогда с ним уехали на целое лето в лес, и я почти не вылезала из воды. Ты вот так выглядишь?
– Пойдём, дело есть. Лучше, если у тебя в карманах обнаружатся сабли. Или волшебная палочка. Сама выбирай, кем хочешь сегодня побыть – Миссис Суон или Гермионой Грейнджер.
Я с сомнением пошарила по карманам – которых не было, пока я о них не подумала – и победно выудила зажигалку. Когда во сне засовываешь руку куда-то, получается Форт Боярд. Наверняка никогда не знаешь, что достанешь, и вообще – будет ли рука похожа на руку. Так что можно сказать, что мне ещё повезло. Не зонтик выудила – и ладно. Зонтом сражаться было бы сложнее, только если мы не собираемся охотиться на уррнак. Читала про них в книге Веры Сороки «Питерские монстры». Редкие твари. Умеют управлять водой, могут иссушить человека. Убить можно, вонзив в живот зонт и провернув его по часовой стрелке.
Каппа прищурилась, и по ухмылке я поняла, что грядёт весёлое сражение.
– Похоже, сегодня я буду просто собой.
– Что ж, найду я тебе, что поджечь. За мной!
И мы полетели-побежали-поплыли в самую пучину. Всё потемнело, море захлёбывало нас в свои волны. Где-то внизу, в глубине, подо мной алели черепахи – такие у них были панцири, то ли налитые кровью, то ли отражающие своей зеркальной твёрдостью пунцовый закат. Я тонула, Каппа выуживала меня из воды, вокруг закипало сражение. К острову приближался корабль, метал свои гарпуны, мы от них уворачивались, резали верёвки. Каппа хватала тесьму, верёвки трещали под остриём её клюва. Мой карманный артефакт работал и под водой – я поджигала концы прямо над металлическими прутами, и искры, как по линии салюта, устремлялись наверх, подрывали начинку корабля, там взрывался порох. Летели доски, вода мутнела, черепахи подо мной беспокоились и метались, выли, резались об осколки, выли ещё громче. В какой-то момент по виску потекло что-то тёплое. Я окликнула Каппу, жестами позвала её ближе, схватилась за панцирь. Что-то рядом снова рвануло, Каппа выскользнула из-под своей защиты, оставшись похожей на голого человека. Я просунула руки в её панцирь и поплыла в сторону и вглубь, цокая языком и привлекая внимание черепах – они последовали за мной, и я ощущала на себе всё внимание океана: главное, оставаться уверенным и спокойным, занимаясь спасением живого – от малька до кита.
Вода всё ещё стекала солёными каплями с моих плеч. Волосы облепили лицо, во рту пересохло и, казалось, море теперь плещется где-то на дне лёгких.
– Больше не проси меня одалживать тебе панцирь. Ломай плоты чем-нибудь другим.
Каппа сидела рядом и ковыряла песок огрызком огурца. Над нами кружила стая каких-то хищных птиц – видимо, решили, что я уже готова стать обедом. Подражая их крикам, Каппа пощёлкивала клювом, будто собираясь сказать какое-то слово, но, как заика, долго преодолевала первую букву.
– Интересно, что они придумают в следующий раз? Засунут пушки в трюмы? Или залезут в свою вторую кожу с рюкзаками воздуха за спиной, чтобы атаковать с воды? – Каппа подёрнула плечами. – Ты же понимаешь, что набеги не прекратятся?
– А что у вас тут вообще происходит? – ко мне постепенно возвращалась способность мыслить. Я попыталась стряхнуть с губ песок, сплюнула и перевернулась на спину.
– Как что. Смотрителя ищем маяку. Вот ты, может, подходишь.
– А что случилось с предыдущим?
– Он был. Пришёл как будто каким-то похожим путём. Ты помнишь, кстати, как ты здесь оказалась?
– Вроде просто прилетела.
– Нет, тогда непохожим. В общем, он был. Всё наладил, свет зажёг, но время тихое было тогда. Он заскучал и уехал. Теперь опять охотники повадились. Вот же незадача – свет в маяке должен гореть, но на свет приплывают корабли, а они тут беду творят, приходится их палить. Так ты поможешь нам? Может, станешь настоящей черепахой? – Каппа закапывала и снова вытягивала из песка огрызок.
Вокруг неё копошились мелкие прибрежные крабики, каждый размером с монету. Они клацали клешнями и следили за движениями, будто надеясь отыграть огурец.
– Я что-то пока ничего не понимаю. Я что, сплю?
Каппа клацнула клювом, будто хохотнула. И…
Глава 7. Северный проход
Я проснулась от звука ключа в замке. Включилась сразу – вскочила, побежала, застала Рэя в прихожей.
– Это что, побег?
– Поеду родителям помогу. Снег хоть покидаю. Ты тут пока сама давай.
– Упрямый, дай хоть провожу тебя. Нет, не думай даже! – прервала его на первом возражении, убежала за штанами, успела и фотоаппарат в сумку кинуть. Натянула шапку, вышли вместе в утро.
Есть такой феномен у природы – дыхание осени. Оно не в сентябре ощущается, гораздо раньше. На календаре ещё август, а окно на ночь уже хочется закрыть, потому что утром на кухне ледяная плитка – успеваешь настудить стопы, пока пьёшь первый стакан воды. Мы молча шли рядом, я мысленно подбирала слово-синоним, которое может описать приближение снега. Может, молчание зимы?
Людей на станции было мало, сонные фигуры тенью потянулись на свет электрички, чтобы исчезнуть в закрывающихся дверях. Рэй правда уехал. Я всё надеялась, что пока мы бредём до платформы, он махнёт рукой, мы возьмём бананов на завтрак, и вернёмся вместе. Но, стоя в тамбуре, он так буднично крикнул мне: «Ну, бывай!», что грусть не пришла ко мне сразу, как скрылся вагон. Я мирно шла назад и вдруг нашла северный проход – тропинку, которую не замечала раньше – хотя, казалось бы, сколько раз мы топтали маршрут от дома до станции. И вот – на́ тебе, между домами дорожка ведёт во двор со скворечниками. Будто под боком школа, а в ней – уроки труда. Я самозабвенно нащёлкала с полсотни кадров, а, вернувшись домой, обнаружила, что потеряла крышку от фотоаппарата. Вот же вафля. Пойду сегодня суетить по лужам.


