Пиши и сохрани. Нож, который пронзает сердце, не имеет никакого отношения к проплывающим над головой облакам

Глава 4. Тишина слушает тебя

Ночью снилось что-то слишком сбивчивое. Цветные пятна, незнакомые лица – хотя я знала, что мозг – не нейросеть, он не придумает лицо из ниоткуда. Все, кто нам снятся – только те, кого мы видели однажды. Случайные прохожие, пассажиры на соседних сидениях, кассиры, вахтёры, блогеры. Но никакого ясного сюжета вытащить не удалось, поэтому я честно записала в дневник: сегодня я отказываюсь вспоминать свои сны. Кинула кубик – выпала двойка, поэтому я перевела свои наручные касио на четыре минуты назад – ещё не догадываясь – зачем, и потянулась за телефоном. Более проявленный мир был ко мне благосклонней сновиденного – пришла заявка на съёмку. Ехать нужно было в соседний город, но дорогу я люблю. Хорошо думается, хорошо пишется, радиостанции подкидывают свежие треки. Рэй поехал со мной – он помогал мне таскать реквизит и ставил свет. Съёмку запланировали в центре города – киберпанк в развалинах красного кирпича – справились за два часа, с нами сразу расплатились, и мы, обрадованные, поняли, что есть время сбегать за кофе и вернуться к закату.

– Вот люди говорят, что движение – жизнь, – Рэй сделал глубокий вдох, – но никто не понимает, – и выдох. И поднял глаза на догорающий горизонт.

– А как ты понимаешь эту фразу?

– Думаю, это можно понять, если поискать момент, где ничего не двигается, – он сделал паузу. – И обнаружить, что его нет.

Мы встречали закат на самом популярном холме города – около кремля. Но людей вокруг нас было немного – все мудрые дома сидят. А на нас стены давят.

– Наверное, люди имеют в виду движение телом – элементарную физическую нагрузку. Если проще – ты двигаешься и насыщаешь клетки кислородом, а кислород – это жизнь, – я пожала плечами. В компании Рэя моя логика становилась особенно острой. Я чувствовала, что мои объяснения нужны и важны. Как будто от того, что я просто озвучиваю очевидные вещи, мир вокруг нас становится прозрачней. – Если исключить из этого уравнения кислород, останется то самое: движение – жизнь.

Рэй молчал. Здания быстро темнели на фоне исполосованного самолётами неба.

– Градиентная войнаа…, – затянул своим басом Рэй. И сразу же засмеялся, – какая чудная песня! Кто не понял, про что она, тот не видел этого неба.

Если ты сочиняешь стих и никому его не показываешь – можно ли назвать это творчеством? Или творчество – только под глазами смотрящего? Ты пойми, кто-то должен встречать закат и рассвет. Ты представь, они придут, а никого нет. И для кого тогда этот оранжевый глотает пурпурную синеву, и розовым росчерком пересекаются самолёты?

– Так странно, солнце как будто всасывает свет, ты видишь? Как чёрная дыра, – Рэй иногда так скажет, что я думаю, ну почему, почему из нас двоих писатель – я? Я ведь не умею так назвать очевидные вещи.

Рэй тянется к моему стаканчику. Скуратовы, кофейные кудесники, разрезали несколько тыкв, сварили из них сироп по случаю Хэллоуина и смешали эту оранжевую сладость с молоком и эспрессо.

– Тыквенный латте! – обрадовалась я, когда зашла в кофейню 15 минут назад. – Да! Я буду его. На овсяном молоке, пожалуйста!

– Офигеть. Мне будто 15, и я первый раз поцеловался, – пробует напиток Рэй. Я же говорила – жаль, что писатель – не он.

Мы были странной парочкой: если ходили под ручку, Рэй держал меня за локоть, и прохожие мужчины косились на него, приподняв одну бровь. Его ресницы были гуще и длиннее моих. Движения – плавнее и тоньше. Рядом с ним я казалась тучной и неуклюжей. Но почему-то это не сильно меня заботило. Рэя заражало моё женское восприятие вселенского изобилия. Я подпитывалась его лидерскими качествами и рядом с ним становилась очень смелой.

Стемнело. Мы побрели в чайную. Городу обещали катастрофу, но апокалипсисом на улицах не пахло – скорее уж забастовкой. Такой ленивой забастовкой, когда не хочется рисовать плакаты и толпиться в кругленькие кучи на площадях – можно просто продолжать жить свою одну жизнь, выгуливать свой один вечерний выходной и дружить с мостовыми своего одного-единственного города.

– Доброго! У вас посидеть можно?

Ребята за кассой замялись. Казалось, даже чайные баночки за их спинами начали перешёптываться. Видимо, их шёпот подбодрил хозяев – ребята смягчились.

– В целом, можно, но, если придут, притворитесь нашими друзьями.

– Давайте тогда познакомимся что ли, – позаботился о будущем Рэй.

– Меня зовут Ксан, – неспешно и тихо сказал один из чайных мастеров. Он носил простую голубую рубашку, аккуратную чёрную бороду и смотрел немного сквозь нас.

– Рэй.

Мы выбрали самую дорогую габу – не потому что сегодня могли себе это позволить – просто она пахла спелыми лимонами, песочным тестом и влажной свежестью тропиков. Ксан посмотрел на нас с уважением. Он предложил нам комнату с кожаными диванчиками и через несколько минут принёс чайную доску со всей микроскопической утварью и пару термосов.

Рэй немедленно упал вниманием в статуэтку – это была глиняная фигурка старца с гуслями. Его череп напомнил мне жёлудь, и я захихикала.

– Чего смеёшься? У самой лоб такой же! Тебе шапки надо в отделе для дельфинов покупать, – Рэй сощурился и щедро облил всю посуду. Последняя капля упала старичку на затылок. Мы молча подняли пиалки и утонули в них – сначала носом, потом ртом, а потом и остальными частями себя. Не знаю, сколько времени прошло, ходило ли оно куда-то, и собирается ли возвращаться.

– Как твоё состояние?

– Честно, я в шоке, что такого эффекта присутствия можно достичь с помощью чая. Я вообще не могу сейчас сделать какое-либо усилие. Если я пытаюсь думать в сторону работы, вижу лишь белый шум. Как будто в этом состоянии возможно только созерцать. Остальное – насилие. – Я выдавала предложение за предложением не спеша, зная, что Рэй не будет перебивать, что он будет слушать, а не думать, что сказать в ответ. – Сейчас я нахожусь здесь. Здесь я нахожусь в сейчас. Я очень хорошо чувствую своё положение тела на диване, прикосновение одежды к коже, чувствую ладони. – Я покатала чай по стенкам пиалки. Внутри моей плавала крошечная рыбка. Конечно, не физически плавала – просто мастер слепил её из глины и поместил на дно, но под габой она ожила и заблестела чешуёй в свете жёлтой напольной лампы. – Есть практики, которые помогают прийти вниманием туда, где я нахожусь сейчас. А я ничего специально для этого не делала. Только выпила чай.

– Чай-чай, не серчай, ты давай созерчай, – Рэй разлил ещё по одной. – Целостное приключение выходит у нас с тобой. Сам я себе такие не устраивал, денег жалел. Думал, что надо брать чай подешевле, но побольше. А сейчас – сейчас я вижу ценность действительно хорошего чая.

– Мир изобилен, – шепнула я в уголок рта и перевернула свою пиалку.

Глава 5. Увлечённость, отстранённость и баланс

Следующие несколько дней хандрила. Заказчики молчали, и, честно говоря, я начала подозревать, что дело не только в сезонности. Так бывает, что, когда начинаешь чаще смотреть в себя, знакомиться с собой, старая шкурка отваливается – и пытаться приклеивать её обратно – всё равно что расчёсывать шею в попытках выскрести жабры. У микроволновки и холодильника родился пылесос, и они порицают его за отсутствие отсека для продуктов, когда призвание пылесоса – просто сосать. Так и я, всё ещё переживая о деньгах, уже начинала догадываться, что заказов нет не просто так. Я сидела в ситуации «как по-старому не хочу, а как по-новому – не знаю», и переход ощущался болезненно. К тому же – на улице похолодало, и ЖКХ не скупились на отопление – в моей комнате растопило батарею, к которой не подобраться из-за сложной конструкции дивана, а из-за жары я плохо спала. И сны мне не снились. Точнее, правильно говорить, я не запоминала их. Много раз просыпалась ночью, откидывала одеяло, открывала окно, засыпала, просыпалась – уже от холода, закрывала окно, закутывалась в одеяло. И так по кругу. Жаль, такая активность ночью не смогла сойти за депривацию сна – намеренное прерывание, когда специально заводишь будильник, встаёшь, пьёшь воду, делаешь лёгкую разминку и снова ложишься – ловить осознанные сны. Такие фокусы оставались мне недоступны. Хотя участники в чате «Изнанки»‎ делились отличными от моих результатами. Я листала переписку, когда увидела всплывающее окно: кто-то прокомментировал запись в моём блоге, текст про любовь к жизни.

– Чо за сопли? Шла бы лучше роботать.

Некий Петя Петров, аватарка без фото, на стене одни репосты про игровые новинки – попытки откусить халяву. Какое ему дело до моего блога? И вот лучше бы я отыграла свой ход, как моя бабушка, когда ей в молодости писал солдат с ошибками в каждом слове – замуж за него она не пошла, только передразнивала в ответных письмах, а на ухаживания не обращала внимания. До Петиных опечаток мне не было дела. А от комментария про сопли стало ещё тоскливее.

– Чурнегуру, твоим ученикам снятся распускающиеся лотосы, золотое свечение, порталы… Всё, что могу запомнить я – люди, сцены из бытовой жизни, разговоры. Диалоги правда бывают занятными, мысли – дельными, но ты сам говорил, что на разговоры – нас-рать.

– Послушай, давай я другими словами тебе объясню, что такое осознанность. Вот стоит перед тобой чашка. Она для тебя – чашка, потому что ты её такой помнишь. Когда ты на неё смотришь, ты делаешь это как бы из своих кубов памяти. А можно смотреть на неё из настоящего момента, осознавая её объём.

– А вот эта шутка про «люди так увлечены осознанными сновидениями, как будто научились осознанно жить» – это не ты её завирусил?

– Не спрашивай – иногда, бывает, ляпну что-нибудь, шёпот это радостно подхватит, и в тот же вечер люди в интернет-порталах цитируют неизвестно кого. Хорошо хоть Буддой не подписывают. Пока… Увидишь его цитатник – листай дальше.

– Это у тебя здорово получается…

– Шутки с долей шутки. В самом деле – посмотри по сторонам. Посмотри так, словно ты здесь в первый раз. А теперь добавь сюда ощущение собственного тела. Понимаешь, главная идея в том, чтобы сохранять немного свободного пространства между увлечённостью и отстранённостью и стараться не выпадать из этого промежутка.

– Я помню, ты ещё советовал щёлкать пальцами каждый раз, когда я захожу в дверь, любую дверь.

– Да, это всё та же тренировка на внимательность. Здесь подойдёт любое маленькое, осмысленное действие – просто пальцы всегда под рукой… ты часто во снах неожиданно переносишься в другую локацию?

– Да-а… Но это же во снах.

– А какая разница? Мы ищем способ, в котором твой мозг научится сомневаться, задавать вопрос «как я здесь оказалась?» Когда ты бодрствуешь, ты легко ответишь на него, последовательность твоих перемещений логична.

– Во сне я могу быть сначала у себя дома, но дом окажется в другом городе, а потом меня внезапно может перенести на берег моря.

– Вот! В этот момент тебе и нужно спросить себя, как ты сюда попала и найти логичное объяснение. Спойлер – ты его не найдёшь – это нам и нужно, чтобы картинка поехала.

– Кажется, поняла… Спасибо!

На самом деле, поняла я немного. От мыслительной жвачки уже было тошно, я пошла на кухню попить, в коридоре почти лбами столкнулись с Рэем, который нёс поднос с чайной утварью.

– Чего это ты мутная такая?

– Да так. Не получается кое-что.

– Так и не получится. Плохо стараешься.

– Эй! Ты даже не знаешь, о чём речь.

– А зачем мне? Я и так знаю, что ты любишь, чтоб тебе всё на каёмочке блюдечка принесли, а тебе только руку протянуть. И то – с ленцой.

– Да кто бы говорил! Мы, между прочим, в одной квартире живём и на мои деньги едим.

– Ага, вот ты и попалась. Вот твоя жадность и вылезла.

– Я сейчас отниму у тебя чай, – сквозь накатившие слёзы сказала я, но вместо этого пошла и нормально, от души расплакалась. В детстве разучилась плакать при ком-то. Помню, слёзы были инструментом получения желаемого, но в один день перестали работать. За слёзы начали наказывать. Однажды даже похвалили за мою стойкость – в шесть лет я сломала руку и ни писка не издала в травмпункте. Врач отпустил меня к воспитательнице со словами: она у вас железная, молодец! Воспитатель повела меня по коридору, подбадривая: я думала, ты там умерла! Не то чтобы определяющее воспоминание из детства, но ситуация познакомила меня с реакциями на слёзы. Плач – это что-то неудобное для других. Это значит надо сочувствовать или ругать. Плач – это то, что надо прекратить как можно скорее. Плач – это «ну-ну, перестань»‎. Это отрицание. Изнутри же – освобождение. Но освобождению не нужны свидетели. Поэтому я выла на потолок и стены, а если была дома не одна – глушила слёзы подушкой.

– Ну, я же прав? – Рэй просунул в дверь свою бритую голову.

– Уходи, – технически я понимала, что не могу его выгнать. Ну куда он пойдёт? Без денег на проезд, в такой холод, вечером и без цели на жизнь? Как я узнала потом, цель нужна не каждому, иногда цель – это процесс. Но сейчас мне было не до философии. Он закрыл за собой дверь. И тогда подступила новая волна слёз – от обиды, от вспоминания, что родители тоже делали так – утешали до определённого момента, возраста, а потом, когда мне всё ещё было страшно, выходили из комнаты, оставляя справляться самостоятельно. Правы, думаю, были. Быстрее повзрослела. Но сейчас я попадаюсь на обратный крючок: прогоняю тогда, когда мне больше всего нужны объятия.

В ту ночь я наконец-то запомнила сон.

Глава 6. Память и демоны

Снился берег, такой родной, будто мне снова четыре, мы приехали с родителями на Азовское море, и я весь день катаюсь в штормовых волнах, вверх и вниз, и там, в безмятежном укачивании меня не беспокоит ни завтрашний день, ни смысл жизни, ни прошлое – есть только высота, глубина и тело, и сейчас они танцуют. А вечером – но это случится только вечером – мы пойдём по закатной косе, усыпанной не песком, но ракушечьей крошкой, и я буду бегать до воды и обратно – до родителей, удивляясь, почему полосу не затопила солёная волна. Берег будто выпал из сердца. И приснился.

– Ты знаешь, что на этом острове есть маяк?

Я обернулась. За спиной сидело зелёное существо, похожее одновременно на черепаху, птицу и лешего. Перепонки между пальцами на руках и ногах подсказывали мне, что существо преимущественно – водное. Взгляд отчего-то был кошачьим. А в макушке плескалось настоящее маленькое озерцо. Мощный, деловитый клюв, казалось, не предназначался для слов. Но я вспомнила, что во сне необязательно открывать рот, чтобы общаться. Мозг хитрит, предлагая на утро картинку, в которой персонажи сна артикулируют. На деле – если правда попытаться пошевелить губами, ощущения будут вязкими, будто вляпался языком в желе. Так что вопрос всего один – когда мы уже и наяву будем пользоваться безмолвной речью?

– Подожди, ты же Каппа, да? Рэй как-то шутил, что мне бы с тобой познакомиться. Мы тогда с ним уехали на целое лето в лес, и я почти не вылезала из воды. Ты вот так выглядишь?

– Пойдём, дело есть. Лучше, если у тебя в карманах обнаружатся сабли. Или волшебная палочка. Сама выбирай, кем хочешь сегодня побыть – Миссис Суон или Гермионой Грейнджер.

Я с сомнением пошарила по карманам – которых не было, пока я о них не подумала – и победно выудила зажигалку. Когда во сне засовываешь руку куда-то, получается Форт Боярд. Наверняка никогда не знаешь, что достанешь, и вообще – будет ли рука похожа на руку. Так что можно сказать, что мне ещё повезло. Не зонтик выудила – и ладно. Зонтом сражаться было бы сложнее, только если мы не собираемся охотиться на уррнак. Читала про них в книге Веры Сороки «Питерские монстры». Редкие твари. Умеют управлять водой, могут иссушить человека. Убить можно, вонзив в живот зонт и провернув его по часовой стрелке.

Каппа прищурилась, и по ухмылке я поняла, что грядёт весёлое сражение.

– Похоже, сегодня я буду просто собой.

– Что ж, найду я тебе, что поджечь. За мной!

И мы полетели-побежали-поплыли в самую пучину. Всё потемнело, море захлёбывало нас в свои волны. Где-то внизу, в глубине, подо мной алели черепахи – такие у них были панцири, то ли налитые кровью, то ли отражающие своей зеркальной твёрдостью пунцовый закат. Я тонула, Каппа выуживала меня из воды, вокруг закипало сражение. К острову приближался корабль, метал свои гарпуны, мы от них уворачивались, резали верёвки. Каппа хватала тесьму, верёвки трещали под остриём её клюва. Мой карманный артефакт работал и под водой – я поджигала концы прямо над металлическими прутами, и искры, как по линии салюта, устремлялись наверх, подрывали начинку корабля, там взрывался порох. Летели доски, вода мутнела, черепахи подо мной беспокоились и метались, выли, резались об осколки, выли ещё громче. В какой-то момент по виску потекло что-то тёплое. Я окликнула Каппу, жестами позвала её ближе, схватилась за панцирь. Что-то рядом снова рвануло, Каппа выскользнула из-под своей защиты, оставшись похожей на голого человека. Я просунула руки в её панцирь и поплыла в сторону и вглубь, цокая языком и привлекая внимание черепах – они последовали за мной, и я ощущала на себе всё внимание океана: главное, оставаться уверенным и спокойным, занимаясь спасением живого – от малька до кита.

Вода всё ещё стекала солёными каплями с моих плеч. Волосы облепили лицо, во рту пересохло и, казалось, море теперь плещется где-то на дне лёгких.

– Больше не проси меня одалживать тебе панцирь. Ломай плоты чем-нибудь другим.

Каппа сидела рядом и ковыряла песок огрызком огурца. Над нами кружила стая каких-то хищных птиц – видимо, решили, что я уже готова стать обедом. Подражая их крикам, Каппа пощёлкивала клювом, будто собираясь сказать какое-то слово, но, как заика, долго преодолевала первую букву.

– Интересно, что они придумают в следующий раз? Засунут пушки в трюмы? Или залезут в свою вторую кожу с рюкзаками воздуха за спиной, чтобы атаковать с воды? – Каппа подёрнула плечами. – Ты же понимаешь, что набеги не прекратятся?

– А что у вас тут вообще происходит? – ко мне постепенно возвращалась способность мыслить. Я попыталась стряхнуть с губ песок, сплюнула и перевернулась на спину.

– Как что. Смотрителя ищем маяку. Вот ты, может, подходишь.

– А что случилось с предыдущим?

– Он был. Пришёл как будто каким-то похожим путём. Ты помнишь, кстати, как ты здесь оказалась?

– Вроде просто прилетела.

– Нет, тогда непохожим. В общем, он был. Всё наладил, свет зажёг, но время тихое было тогда. Он заскучал и уехал. Теперь опять охотники повадились. Вот же незадача – свет в маяке должен гореть, но на свет приплывают корабли, а они тут беду творят, приходится их палить. Так ты поможешь нам? Может, станешь настоящей черепахой? – Каппа закапывала и снова вытягивала из песка огрызок.

Вокруг неё копошились мелкие прибрежные крабики, каждый размером с монету. Они клацали клешнями и следили за движениями, будто надеясь отыграть огурец.

– Я что-то пока ничего не понимаю. Я что, сплю?

Каппа клацнула клювом, будто хохотнула. И…

Глава 7. Северный проход

Я проснулась от звука ключа в замке. Включилась сразу – вскочила, побежала, застала Рэя в прихожей.

– Это что, побег?

– Поеду родителям помогу. Снег хоть покидаю. Ты тут пока сама давай.

– Упрямый, дай хоть провожу тебя. Нет, не думай даже! – прервала его на первом возражении, убежала за штанами, успела и фотоаппарат в сумку кинуть. Натянула шапку, вышли вместе в утро.

Есть такой феномен у природы – дыхание осени. Оно не в сентябре ощущается, гораздо раньше. На календаре ещё август, а окно на ночь уже хочется закрыть, потому что утром на кухне ледяная плитка – успеваешь настудить стопы, пока пьёшь первый стакан воды. Мы молча шли рядом, я мысленно подбирала слово-синоним, которое может описать приближение снега. Может, молчание зимы?

Людей на станции было мало, сонные фигуры тенью потянулись на свет электрички, чтобы исчезнуть в закрывающихся дверях. Рэй правда уехал. Я всё надеялась, что пока мы бредём до платформы, он махнёт рукой, мы возьмём бананов на завтрак, и вернёмся вместе. Но, стоя в тамбуре, он так буднично крикнул мне: «Ну, бывай!», что грусть не пришла ко мне сразу, как скрылся вагон. Я мирно шла назад и вдруг нашла северный проход – тропинку, которую не замечала раньше – хотя, казалось бы, сколько раз мы топтали маршрут от дома до станции. И вот – на́ тебе, между домами дорожка ведёт во двор со скворечниками. Будто под боком школа, а в ней – уроки труда. Я самозабвенно нащёлкала с полсотни кадров, а, вернувшись домой, обнаружила, что потеряла крышку от фотоаппарата. Вот же вафля. Пойду сегодня суетить по лужам.