Пиши и сохрани. Нож, который пронзает сердце, не имеет никакого отношения к проплывающим над головой облакам

Глава 8. Аскетизм и небо

Но Дневник снов остался ненакормленным. Оставаться долго в постели в попытках препарировать память не хотелось. Я встала, размялась, посуетила по дому, приготовила поесть и пошла бродить по двору и лесу. Пока искала крышечку, набрела на поляну, где занимаются триатлоном. Было похоже, что школьный класс решили организовать прямо в лесу, но без учителя, доски и только для двоих учеников – такую фантазию навевала забытая посреди поляны парта. Ясно, что она служила опорой для локтей. Я аккуратно присела и оказалась напротив мишеней. До зимы здесь будет пусто. Прежде чем лес исполосует лыжня, земля должна вдоволь остыть, затвердеть, чтобы снег лёг и остался, сохранил себя до весны. А пока облака делят небо на голубой и синий, и в ушах – итальянская музыка 90-х.

Безмятежность – это покой. Состояние, в котором ты полностью согласен с тем, что происходит вокруг тебя. Это желание всё сохранить, но вместе с этим – незамирание. Так Земля, чтобы сохранить тепло в каждом своём участке, вынуждена вращаться вокруг оси и двигаться по орбите вокруг Солнца. Я вдруг вспомнила с урока астрономии, что есть два способа измерить время. Полный оборот относительно положения Солнца – это солнечный день, 24 часа. Полный оборот относительно всех других звёзд, которые мы видим, – звёздные сутки, 23 часа и 56 минут. Люди просто договорились, что мы движемся вокруг солнца. Если бы вместо этого мы использовали звёздные сутки, Солнце каждый день вставало бы на четыре минуты раньше.

– Получается, я – солнце, которое встаёт на четыре минуты раньше! С того самого дня, когда на кубике выпала двойка – какое совпадение с законами мироздания, – захохотала я, и от звона задрожали листья.

Я опрокинулась спиной парту и заулыбалась небу. В этой безмятежности я размышляла, как было бы красиво, согласись мы вести отсчёт времени от множества, а не от единицы. Кинолента жизни разматывалась внутри памяти сама – два года назад, четыре, десять, детство. Кажется, это называют перепросмотром. Когда по кадрам воспроизводишь жизнь, сперва по значимым событиям, затем, с каждым разом, подробнее – так можно по годам вплоть до рождения. Я полетала, лёжа в облаках и в мыслях, с полчаса и посмотрела на часы. Они показывали 15:19. Значит на языке солнечных суток сейчас 15:23. Три двадцать три… В голову упала строчка: мы уже за порогом времени, когда можно было уснуть.

Я нащупала телефон и зашевелила насколько возможно быстро замёрзшими пальцами:

3:23. Мы уже за порогом времени, когда можно было уснуть.

Теперь только повторять, повторять,

Повторять свои строки,

Слой за слоем кладя их в суть.

Из которой потом – говорить, звучать

При оркестре ли, шёпотом,

Кому-то на ухо или в толпу.

К двадцати семи всего две продольные складки на лбу.

Что это говорит о моём умении держать эмоции и лицо?

Подошли к точке икс, из которой решения

Принимаются проще, из сердца,

Уже не так страшно делать ошибки,

Потому что система отлажена – будем жить,

Даже если всё это – опыт, очередная шишка,

На мне быстро светлеет любой синяк.

Это всё жажда жить. Без оглядки и страха,

Как когда лезешь за веткой сирени в чужой огород,

Наступаешь на гвоздь, и весь свой выпускной сидишь на лавке.

Как когда не боишься признаться в любви,

Чтобы получить отказ

И сбежать с вечеринки в парк. Или как каждый раз —

Жарко и пылко вначале,

А потом точкой тушит всё один из нас.

Это всё жажда жить – потому и пишу сейчас.

Из меня будто выудили оголённый провод, который коротил мой пруд, а теперь в нём может поселиться жизнь, потому что в воде больше нет напряжения. Вдруг весомая часть прошлого отпустила, отпала. Так бывает, когда на аттракционе поднимаешься вверх, вверх, вверх. И вдруг резко вниз. Органы подлетают, и ты весь оказываешься в моменте.

Следующие несколько ночей повторялся один и тот же сон. Каппа, маяк, сражения. Если бы не утреннее сообщение в чате от практика с Изнанки, я бы решила, что всё это – блажь.

– Привет! Ты в курсе, что ты сегодня во сне мне колени лечила? Какой-то жижей их намазывала, говорила, что дальше дело за малым. Не то чтобы меня беспокоили колени, но спасибо за заботу!

Я не сразу связала послание с сюжетами своих снов. Только потом вспомнила слова Каппы, что на одно спасённое морское чудище приходится одна спасённая человеческая душа. В ту ночь мы как раз латали клешню огромному хитиновому монстру.

– Царапина от гарпуна, скорее всего, останется, но товарный вид сохранится, – шутила Каппа.

Получается, если всё действительно так, если наши действия во сне влияют на качество жизни наяву… нет, бред, быть не может. Совпадение. Я потянулась к телефону, чтобы попросить лишнюю смену в кофейне, потому что накопления таяли, несмотря на мой новый аскетичный ритм жизни в одного – но в этот момент экран загорелся сам, и я увидела сообщение от Чурнегуру.

– Стучусь с финальным заданием. Выкинь 30 вещей. Из каждой комнаты. Просто собери и выкинь.

– Это что, практика такая?

– Если тебе так удобнее. Простую ходьбу тоже можно назвать практикой ходьбы. Причём, нет, идти при этом нужно как обычно, с пятки на носок, руки в противоход, смотреть по сторонам можно. Только слово «практика» здесь для заманухи. Человек-то теперь непростой, абы чего ради вставать из-за компа не будет. А ради практики – ладно уж.

– А почему именно 30?

– Это такое особенное число, которое даёт ощутимую разгрузку пространству, но после которого всё ещё не чувствуешь, что остался с голой задницей. Как с мозгом – он начинает верить, что важна только та идея, которую обдумываешь минут двадцать, а лучше – двадцать одну.

– Но выкинуть надо 30.

– Угу. Смотри, после 25-той вещи будешь меня спрашивать: ой, а можно тридцать одну выброшу?

Я подумала, что такое задание можно не откладывать. Навалим аскетизму прямщаз. Всё равно хотелось отвлечься от размышлений про новую ответственность. В ход пошли бутылки из-под вина, которые стали пыльными подсвечниками, рамка для фотографии, у которой постоянно отваливался низ, провода неизвестного назначения… про пыльный обогреватель, который занимал пятую часть балкона, и говорить не нужно. Оглядев пустоту вокруг себя, довольно хмыкнула, и снова открыла чат.

– Это как-то поможет мне осознанно сновидеть?

– Увидишь. Задание со звёздочкой вдогонку хочешь?

– Конечно.

– Давай так, одно будет письменное, другое… – сама придумаешь, какое оно будет. Выбери предмет – из оставшихся – в своей комнате или вне комнаты, тот, с которым часто контактируешь. Не бери электронные штуки, обойдёмся без телефона и ноутбука. Напиши текст о себе от лица этого предмета. Тут всё понятно? А потом подними свою тень. А я пойду готовить онлайн. Удачи!

И Чурнегуру вышел из чата, как Джей-Пай-Ти со своим key message – осторожно, оставив не в растерянности, но и без возможности задать ещё вопрос.

– Всё же понятно, – перечитывая сообщение, говорила я себе под нос. – Всё очень понятно. День очень странных неотложных дел, день, в который я не выбрала доп. смену – всё понятно.

Знаете это чувство, когда отражение в зеркале начинает быть чуть безумнее, чем хотелось бы? Когда какую-то долю сознательного начинает обживать Шляпник, и вот он уже прищуривается, ухмыляется и удивляется одновременно – и всё одним уголком глаза? И главное в этом безумии – не забыть заземлиться об тёплую кружку чая. Посижу-ка я с ней, потуплю в окно. Может, и текст напишется. Есть одна мысль. Чуть безумная, но других сегодня не заносили.

Она касается меня дважды в день. Утром, наполняя комнату светом. Вечером, погружая пространство в ей одной ведомое таинство и скрываясь от биноклей соседей из дома напротив. Ей одной. И мне, ведь я остаюсь по эту сторону комнаты, и поэтому я смотрю. Утро она начинает с разминки: расстилает коврик и гнётся в разные стороны, много дышит. Иногда она дышит так интенсивно, что я начинаю шевелиться в такт, а ветер, ветер мне помогает.

Потом я вижу её за компьютером, с кружкой кофе. Она много печатает, и я проигрываю клавиатуре в количестве прикосновений. Вечером, когда комнату заливает жёлтый, под её ладонью я смыкаю две свои части, оставляя тонкую прорезь света из окна. И начинается таинство. Оно глубокое и от ночи к ночи неповторимое. Я храню её сон. Храню её глаза от интенсивного раннего солнца. Пусть высыпается – я верю, что утром её голова будет снова наполнена идеями, которые сделают этот мир красивее, клавиатура об этих идеях узнает первой. А я… я вижу их в её глазах, когда она раздвигает меня, вновь наполняя комнату светом.

Подписчики в канале уже ёрзали – я чувствовала это – в ожидании новых текстов. В виртуальном мире, полном одинаковых блогерских страниц, мой канал стал похож на вкладку с даркнета, где не пытаются показать с более выгодного ракурса бёдра или подороже продать астропрогноз. Тексты были неясным плотом, тем не менее переправляющим на берег смутного воображения, которое доступно нам всем, стоит лишь сместить фокус внимания. И посты его смещали. А я, тихо нажав на Enter, и захлопнув ноутбук, отправила себя под одеяло. Отсвет фонаря за окном дал тени меня проводить. Может, она постоит надо мной стражем, пока я буду спать?

Глава 9. Точка боли

– Давай ты будешь моей тенью?

– Мне что теперь, в человека превращаться?

Кораблей на горизонте не было. Мы с Каппой собрали мелких пустых ракушек, расчертили поле на песке и сели играть в морской бой – одно в снах про Каппу было неизменным: корабли и битвы, битвы и корабли. О настоящести боя пусть судят мои утренние воспоминания.

– Необязательно в человека. Это только в моём мире принято, что тень дословно, по миллиметрам изгибов повторяет каждую линию тела. А ты просто будь тенью моих движений. Пусть мы будем одним непрерывным движением.

Я смахнула волосы с плеча, и Каппа, вместо своего согласия, повторила жест с задержкой в полсекунды. Я хихикнула, но она просто молчаливо растянула в улыбке губы. На наше игровое поле начали заползать крабики, двигая расположение кораблей, и я в шутку пригрозила им:

– Кто тут у нас хочет стать однопалубником? Мы вас живенько, в один удачный пас уберём. – И дважды стукнула пальцем одной руки по хитину панциря. Так увлеклась диалогом с крабом, что сперва не заметила, как грациозно повторила мой жест Каппа.

– Мне нравится!

– Я решила потренироваться, прежде чем отказываться. Затея, между прочим, не из лёгких.

– Конечно, то ли дело корабли валить – их вон сколько, уследи за каждым, а тут одна я. Вдруг язык покажу или на одной ноге буду прыгать весь день – поди повтори такое! – Меня уже сложно было остановить, но Каппа вдруг молча подбила мой корабль. Я задумалась, кто же тогда выиграет, если она теперь копирует мои движения, и этот вопрос подавил другие саркастичные шутки.

– Согласиться стать тенью – это уровень договора. Только это не для тебя договор, а для меня. Если ты вдруг пропадёшь, я не смогу сразу стать автономным существом. Буду слоняться, как приснившаяся кому-то Каппа, пока кто-то за меня не поручится, там, на той стороне. – Она растягивала слова всякий раз, когда речь заходила о чём-то важном. Так она отбила мне желание слушать голосовые сообщения в реале на скорости х1,5.

– Да, Чурнегуру рассказывал нам про расторжение договоров. Это была история про первый путь – путь человека, что выслеживает себя. Свои слабости и свою Силу. Путь Сталкера – в хорошем смысле слова. – Я поёрзала на песке, как птица, которая хочет угнездиться, так, чтобы ни одна ветка не колола под перо, и, чуть помолчав, продолжила. – В одной карточной игре есть правило, что старшая карта – джокер. Бьёт что угодно, включая козырный туз. В жизни примерно так же устроено. – С очередным ходом мне удалось подбить корабль Каппы. Дальнейшее его расположение было уже очевидно – только вертикальная полоска вверх оставалась нетронутой, остальные песчаные клетки уже были изрыты моими прежними попытками. – Только джокер – не карта, а невозможный поступок. Лично для игрока невозможный. Необязательно трудный или опасный. Можно просто абсурдный. Такой, которого от себя не ждёшь. – Каппа, которая до этого мирно сидела, скрестив свои ноги-ласты, вдруг странно взвизгнула, подпрыгнула на месте, схватилась за правое бедро, взвизгнула ещё раз – это тяпнул клешнёй мелкий крабик, который болтался теперь на перепонке между её пальцами. Она с яростью потрясла рукой, крабик отлетел куда-то в песок, и Каппа погнала его в сторону моря. Вернулась, плюхнулась на своё прежнее место, по-Каппьи выругалась, и я продолжила.

– Иногда этот джокер бьёт не только тузы, но и заключённые договоры. Помню, наши тогда и в речку прыгали, и домой потом в мокрой одежде шли – благо, июль был. А кто-то вообще залезал на дерево и в 5 утра кричал на весь двор: Доброе уууутро! Главное, что все поступки были безопасными. Но неожиданными. Как под ледяной водопад встать и выйти другим человеком – до самых костей собой.

– Собоой… – на выдохе протянула Каппа. – Пропадёшь – и я не смогу сразу стать снова собой.

– Никуда я не денусь, обещаю.

Каппа смешно раздула щёки, как будто набрала в клюв воды. И выдохнула в макушку – от этого озерцо на голове снова наполнилось влагой.

– Прыжки в речку, лазание по деревьям – это мне понятно. А ты тогда что сделала?

– Ты будешь ржать, – и я сама заулыбалась, вспомнив тот день.

– Мне нечем. Но ради тебя немного поклацаю.

– Я не ответила на звонок босса.

– И не перезвонила?

– И не перезвонила.

– И была уволена?

– Кстати, нет. Но была освобождена.

С моря подул ветер, почему-то он пах булочками с корицей. Я засомневалась в происходящем.

– Ладно. Давай так. Я побуду твоей тенью, а ты побудешь Смотрителем. Идёт?

– Но я даже не знаю, как попасть в маяк. Ты говорила, маяк не пускает любого прохожего.

– Я тебе помогу. Но мне нужно тебя приоткрыть.

– Это как?

– Расскажи мне любую свою боль. Разлуку, смерть, несовпадение ожиданий – что угодно. Что ближе болит. Только постарайся на меня не смотреть, ладно?

– Ох, ну… Был один человек. – Я засунула руки в карманы пальто и отвернулась к линии горизонта. Периферическим зрением я всё-таки видела, что Каппа осталась сидеть ко мне лицом. – Когда мы встретились, пошёл дождь. Июльский, крупный дождь. Мы убежали прятаться под мост, смеялись всё время, он достал термос из рюкзака, мы обжигали пальцы чаем, пока наливали. Я шутила, что в рюкзаке у него поместилась маленькая пекарня – иначе почему тогда сразу запахло ещё и булочками с корицей, вот как сейчас? – Я показала пальцем в неопределённом направлении и, забыв о просьбе Каппы, бегло окинула её взглядом.

Она вдруг как постарела. Осунулась, будто больше суток не спала и пила перезаваренный шэн – он считается самым бодрящим среди зелёных чаёв. Но тоску не разгоняет. Если такой перезаварить, от горечи будет кукожить рот. Да, вместо рта у Каппы клюв, и сейчас он был похож на ссохшуюся абрикосовую косточку. Из него раздалось что-то похожее на «дальшше». Я послушалась.

– Сначала я влюбилась в направление его взгляда. Моя память осталась среди портретов, где ему ещё нет тридцати. Зелёные глаза, взгляд вполоборота, кожа под солнечным светом и татуировка в виде лабиринта на правом плече. Таким я хочу его помнить, таким она его сохранит. Моя дорогая память. Компания на конец света. – Я ухмыльнулась набежавшей мысли. – Ха, как сейчас помню – тогда же перестала запоминать сны. Он заполнил всю важность, всю главность. А я – сколько себя помню – была жадной, но тут вдруг всё ему отдала. Всё своё, всю себя. И не жалко. Первый раз в жизни внутри меня возникло «я хочу». И это «хочу» касалось его жизни. «Я хочу, чтобы тебе было, где быть настоящим. Пожалуйста, приезжай». Такая простая фраза – «я хочу» – но я не знала, к чему применить её рычаг до встречи. Всё, что касается моей жизни, оставалось на уровне «я надеюсь». Надеюсь, я буду в порядке – говорю себе и смотрю, куда жизнь катится. Вот прикатило на солёный берег.

Я ещё раз взглянула на Каппу. Казалось, что она твердеет и растворяется одновременно. Как меч, который достают из ножен, замахиваются под солнцем – и металл бликует, отражая свет, растворяясь в нём остриём, ослепляя перед ударом.

– Хэй, а ты…

– Дальшше! – Скорее прошипела, чем проговорила Каппа, но так громко, что галька под ней задрожала и крабами расползлась во все стороны сразу.

– Тогда я начала жить иллюзией, что в мире есть люди, душевное состояние которых удерживает некую вселенскую чашу весов. Что если такие люди заболевают, равновесие теряется, и начинается хаос. Это очень просто, – ветер неуютно подул в спину и я подняла воротник. – Я помогала ему, чтобы мечта о мире, где все живут из сердца, а не из ума, не осталась только мечтой.

– Где он сейчас? – Каппа перешла на шёпот. Я едва услышала её вопрос за шумом накатившей в этот момент волны – её вопрос прозвучал где-то внутри.

– Ушёл. Каждый вечер я молилась о том, чтобы не сгореть в своём одиночестве. Я хорошо помнила: мы все здесь одиноки. Но без объятия перед сном сперва хотелось кричать. Потом я вспомнила, что уже попадала в этот плен раз за разом, потому что в мои протянутые руки всегда опускались его плечи, всегда в течение полутора лет. Но однажды его плечи развернулись ко мне спиной, и он ушёл. А мой крик затянулся на три года. Постепенно тело выучило, что одно пропущенное объятие перед сном – не конец света. Что утром будет снова, будет иначе, что утром просто будет. Каждый, каждый вечер я просила небо, стены, хоть кого-то, просила не дать мне сгореть в одиночестве. А если всё же сгорю – чтобы свет увидели боги, и как-то решили вопрос с кричащими ртами, сердцами и необъятиями. – Из левого глаза потекла вода, легко, не требуя к себе в компанию прерывистого дыхания. И я продолжила. – Долго верила, что два человека, связанные нитями совпадений, не могут поругаться. Что если они и расстаются, то только для того, чтобы поизучать пустоту внутри себя. Дыру, которая остаётся на том месте, где ещё недавно было тепло от ладони человека. Чаще всего дыра образуется в солнечном сплетении. Это – место, из которого начинается путь. Если регулярно направлять внимание в солнечное сплетение, не заблудишься даже в глухой темноте – так он говорил. И, чтобы эта область тела оставалась здоровой, предложил такую практику, – я устала бороться с ветром и легла на гальку. Даже сквозь пальто я чувствовала холод от камней. – Каждый вечер мы медитировали, держа ладонь на солнечном сплетении. В один вечер я его подлечиваю, в другой – он. Иногда за закрытыми веками были картинки. Будто смотришь в калейдоскоп или летишь через тоннель, – я закрыла глаза, чтобы лучше вспомнить. – А иногда совсем ничего. Мягкая темнота. Из которой рождается глубокий вдох и шумный выдох. Я чувствовала, что от этих выдохов внутри что-то распускается, расслабляется и находит выход.

Если бы не ветер, задремала бы от воспоминаний. Он заставил поёжиться, я повернулась на бок, чтобы свернуться калачиком, и уткнулась в… больше всего было похоже на расползающееся желе, которое продолжало растекаться.

– Каппа, Каппа! Стой, с тебя капает, куда ты? – Я пыталась сформировать обратно в тело жижу, в которую она превращалась. – А как же тень? Как же маяк? Каппа!

Но ничего похожего на очертания человека-черепахи уже не было. Я прижалась к позеленевшей, влажной гальке и заплакала. Что-то упёрлось мне в грудь и будто провалилось внутрь меня. Клюв? Второе сердце? Удар, раз, два, три, так срывается пульс в нить кардиограммы, так срываешься с тарзанки вниз. Только будто не я нырнула в озеро, а озеро – в меня.

Я глубоко выдохнула. Изо рта вырвалось облачко пара.

– Я дома.

Теперь было неясно, кому принадлежала эта фраза – один голос на двоих. Я открыла глаза, поднялась с холодных камней и пошла вдоль полосы моря. Мне так многое ещё нужно вспомнить.

Глава 10. Комната на маяке

Галька свежевала одну волну за другой. Море изрыгало соль на камни, и пуповина пены извивалась вдоль берега по всему изгибу. Огромное дыхание. Вот чем было ночное море.

– Даже смешно, – думала я. – Остров – и есть мой панцирь. Мой дом, куда я не могу опоздать.

Маяк стоял окаменевшим облаком, застывший и неживой. Мои ботинки гулко стукнули каблуком на деревянных ступенях лестницы. Я дотронулась до двери, как до груди, одной ладонью, и дверь легко толкнулась вперёд. Винтовая лестница, одно маленькое окно в середине пути – крошечный фонарь, не спутать высоту ступеней – я вернулась в комнату башни, как домой. Вспомнила, что выключатель вот здесь, под левой рукой, но выдавать своё присутствие лампочкам не хотелось. Наощупь выпила два стакана воды, стянула пальто и сама сползла по стене на пол. Но что-то кольнуло меня изнутри, со стороны позвоночника – я поняла, что смысла откладывать нет, нащупала рукой знакомый механизм и повернула тумблер. Из-за спины ровным лучом хлынул свет. Небо было ясным, и луч, казалось, лёг до горизонта. Волны тянулись к свету, как слепые, натыкались друг на друга, подбираясь всё ближе к берегу. Слева поднималась огромная, какая бывает только на отшибе мира, луна. Комната наполнилась принимающим белым и отдающим жёлтым светом. На стекле, как на плёнке фотоаппарата, проявились несколько лет назад написанные маркером буквы: «Быть направляющим, не пристанищем».

Я проверила датчики, поставила пластинку с первым альбомом Ifwe и расслабилась. В кресле я окончательно пришла в себя. Высыпала на ладонь остатки табака из старого кисета, с минуту задумчиво покатала его по линиям и закрутила в папиросную бумагу. В портсигаре накопилось уже с полсотни сигарет. Я вспомнила, что табак – для сновидцев. Они иногда появлялись в этой комнате, сперва немного ошалевшие. Бывает, стоят, считают пальцы, куда-то между вторым и третьим успеваешь сунуть сигарету – успокаиваются. Будто находят ступеньку в себя.

Волны наконец притихли и выстроились в ровную очередь. Колонки нашёптывали мелодичное:

Они должны объяснить —

Я хочу жить один.

Мои невесты – птицы

Мои невесты – птицы…

Судя по отметкам на стене, сегодня как раз прошёл год, с тех пор как здесь был последний сновидец. Я поставила на походную плиту турку с кофе, перевернула пластинку и села ждать.

Глава 11. Wi-fi снов

Чурнегуру проснулся с ощущением, что у кого-то получилось. Он раскинул пространство вариантов и зацепил точку на карте. Дом возле леса ещё немного порталило. Чурнегуру поднялся с постели, выпил стакан воды, потянулся в собаке мордой вниз и снова лёг сновидеть. Примерно через четверть коридора уверенно взял ручку двери, открыл и через сосны вышел к дому. Отвлекаться на лес долго не стал.

– В следующем сне погуляю, будет момент. Сейчас – дело.

Закрыть портал полностью ушедшего в сон человека можно по-разному. Здесь всё было очевидно. Тушить маяки для Чурнегуру стало чем-то вроде щёлканьем выключателя. Освещение при этом может остаться тем же. В этом и соль.

– Пусть гаснут маяки, но стоят города, щёлкни верным замком, вернись сюда или туда. Пусть гаснут маяки, но стоят города, щёлкни верным замком, вернись сюда или туда. Пусть гаснут маяки, но стоят города, щёлкни верным замком, вернись сюда или ту…