Корниловъ. Книга вторая: Диктатор

Глава 7. Зимний.

Всесильный диктатор Российской республики, Верховный Главнокомандующий Революционной армии Свободной России, генерал от инфантерии Лавр Георгиевич Корнилов чувствовал себя неважно. Сырой и промозглый осенний петроградский климат подкосил и его, в сущности, немолодого уже человека, и теперь он лежал в одной из спален Зимнего дворца, беспрестанно сморкаясь в белый, уже мокрый насквозь, платочек. Голова гудела и раскалывалась, дышать пересохшим ртом оказалось невыносимо тяжело. Хотя ещё накануне вообще ничего не предвещало, генерал спокойно работал, принимая министров с докладами и прочих высокопоставленных бездельников.

Он искренне и изо всех сил надеялся, что это не испанка или что-то подобное. Будет очень смешно захватить власть в стране, начать проводить реформы и наводить порядок, и умереть от банальной простуды. Он ведь только начал претворять в жизнь всё задуманное, и многое ещё не успел сделать из того, что запланировал.

Доктора пытались напичкать его порошками и микстурами, но передовой медицине начала двадцатого века Верховный не доверял, и предпочёл лечиться проверенными дедовскими методами – чаем с малиновым вареньем и ингаляциями над варёной картошкой, хотя и это помогало несильно.

А ведь болеть было нельзя. Некогда. Положение его в качестве единоличного диктатора на деле оказалось удивительно шатким, и ему нужно было прилагать массу усилий, чтобы удерживать расползающуюся по швам страну. Сепаратистские настроения рвали страну на части, не только на Кавказе и на Украине, но и во многих других регионах. Всероссийский съезд мусульман уже проголосовал за автономию, и следующим шагом легко могло стать провозглашение независимости Идель-Уральского штата, Алаш-Орды, Татаро-Башкирской республики и прочих национальных новообразований, выросших на трупе Российской Империи.

В реальности все эти квазигосударства были заменены советскими республиками в ходе Гражданской войны, а националисты разбежались по заграницам или были убиты. В этой реальности всё могло пойти совсем иначе, потому что никакой конкретной программы по национальному вопросу принято не было, и поэтому многие считали, что Корнилов продолжит многолетнюю политику угнетения с чертой оседлости и прочими элементами дискриминации. Хотя генерал пока вообще никак не высказывался о национальном вопросе, занимаясь, по его мнению, гораздо более важными делами.

А ведь начало двадцатого века это как раз время расцвета национальных движений, когда вопрос самоопределения стоял особенно остро. Собственно, почти все народы бывшей империи воспользовались правом на самоопределение и быстренько поделили землю на кривые лоскуты национальных республик. Все, кроме великороссов, у которых даже не оказалось ни собственной коммунистической партии, ни собственной национальной республики, а только постоянные обвинения в великодержавном шовинизме и вечная поза извиняющегося. Общество всеобщего равенства, конечно.

«Советский» народ вылепить не получилось, во многом из-за потакания окраинному национализму левого толка, и из этого вырастало множество проблем, те самые бомбы замедленного действия, заложенные Лениным и его компанией под фундамент советского, а потом и российского, государства.

В этом варианте истории генерал намеревался действовать иначе. Вывести концепцию культурного национализма, по которой русским мог называться любой человек, выросший в русской культуре и впитавший русские традиции, будь он хоть немцем, хоть бурятом, хоть казаком или тунгусом. Это фактически единственный вариант, возможный в России и не раскалывающий общество. Скатываться в этнический национализм и измерение черепов штангенциркулем тут будет всё равно что самолично уничтожить государство.

Сложно. Генерал это прекрасно понимал. Но и бездействовать в такой ситуации нельзя. Нельзя терять ни минуты.

Он всё же собрался с силами и встал, кутаясь в тяжёлое ватное одеяло. Вспомнилась эпидемия ковида, когда многие коллеги и просто знакомые пытались переносить его на ногах, не отрываясь от работы. Зачастую с очень печальным результатом. Однако сейчас все симптомы указывали на то, что это обычная простуда, даже не испанка. До начала испанки должно пройти ещё примерно полгода, хотя меры по противодействию эпидемии желательно начать готовить уже сейчас.

Правда, сейчас думать о чём-то настолько важном не получалось. Генерала знобило, сознание путалось, температура, хоть и небольшая, не позволяла мыслить со всей ясностью. А ведь весь день уже был распланирован поминутно.

Многое, конечно, могли сделать его заместители.

С управлением войсками неплохо справлялся начальник штаба Лукомский, хотя ситуация прямо напоминала о том, как при главнокомандующем-царе войсками управлял генерал Алексеев, пока тот прогуливался по лесам, стрелял ворон и занимался непонятно чем. Корнилов, по мнению некоторых, тоже занимался непонятно чем, но он хотя бы при этом не мешал Ставке выполнять свои задачи.

Голицын, приказом Верховного повышенный до генерал-майора, тоже взял на себя множество бытовых вопросов, выступая в роли первого заместителя. Голицын давно показал, что ему можно доверять во многих вопросах.

Завойко, выстраивающий свою медиа-империю, давно действовал самостоятельно, почти не требуя присмотра за собой. Он, конечно, при этом не стеснялся воровать выделенные средства, но в умеренных количествах, особо не наглея. Тем более, что генерал подробно объяснил ему концепцию рейдерского захвата бизнеса, и Завойко теперь понемногу поглощал другие издательства и типографии. На это Корнилов денег не жалел, формирование общественного мнения порой дороже пушек и винтовок.

Чем-то похожим занимался и Киров, собирая вокруг себя плотное ядро патриотов, ряды партии с каждым днём только росли. Отделения НРПР открылись в Москве, в Нижнем Новгороде, в Киеве, во многих других губернских городах. Сергей Киров выступал на многочисленных митингах и собраниях, набирал верных людей, пока сам генерал оставался в тени и определял политический курс.

В ряды НРПР вливались бывшие черносотенцы, правые эсеры, некоторые кадеты, даже меньшевики-оборонцы, растерянные после того, как бойня в Петросовете фактически обезглавила их партию. Понемногу переходили в НРПР представители всех партий и течений. В конце концов, программа у партии во многом была социалистической.

Ну и Владимир Владимирович, за короткое поднабравшийся опыта у бывших жандармов, действовал вполне самостоятельно, с упорностью ищейки вынюхивая заговоры, интриги и враждебные планы. Комитет Государственной Безопасности трудился, не покладая рук, щит и меч республики ковался ударными темпами. Безопасники отлавливали уголовников и политических, без разбора, жёсткими методами, заранее стараясь не допустить той бандитской вольницы, случившейся в 1920-х годах в реальности.

Трудовые армии уже работали, лопатами и ломами искупая свою вину перед Родиной, и в одном ряду трудились как бывшие интенданты, сгоняя лишний вес тяжёлым трудом, так и злые жилистые уголовники. Охрана для них набиралась из инвалидов-фронтовиков, списанных из действующей армии, причём все они знали, за что могут попасть в трудовую армию все эти прохиндеи и казнокрады, так что злости у охраны хватало с лихвой. Достаточно было сказать, что по вине этих людей у вас на фронте не хватало сапог, патронов или хлеба. Или что эти люди в тылу убивали и грабили, пока вы за них проливали кровь. Порядки в этих армиях установили строжайшие, и любая попытка к бегству или нападение на охрану каралось расстрелом на месте. Жестоко, но действенно.

В общем, всё потихоньку действовало и без участия Верховного, хотя до наведения порядка в стране было ещё очень далеко. И поэтому генерал предпочёл работать даже в таком состоянии, едва не валясь с ног от усталости. Каждая минута промедления могла обойтись очень дорого, и генерал Корнилов выжимал из себя все силы.

Глава 8. Зимний.

Из-за внезапной болезни все рабочие поездки пришлось отменить или перенести, но принимать визитёров генерал Корнилов всё же не прекратил. Просто ради собственной же безопасности посетители вынуждены были сидеть на расстоянии трёх метров от больного генерала, из-за чего по городу начали ползти неприятные слухи о паранойе Верховного. Приближаться вплотную разрешалось только нескольким докторам и медсёстрам.

Состояние, конечно, было максимум неприятным, больше надоедая симптомами, чем представляя реальную опасность для жизни и здоровья, но перестраховаться не помешает.

Так что делегация священников, напоминавшая генералу чёрную колышущуюся массу, переминалась с ноги на ногу у стенки, пока сам генерал сидел за столом, превозмогая головную боль, мешающую ему свободно мыслить.

В Москве сейчас проходил Поместный Собор, на который со всей страны съехались несколько сотен священников и мирян, для того, чтобы решить, что православная церковь будет делать дальше. В составе Собора должны были присутствовать министр-председатель Керенский и министр внутренних дел Авксентьев, но, по известным причинам, прибыть они не смогли, и представителем от действующей власти пришлось звать генерала Корнилова.

Седобородые митрополиты и епископы с сожалением глядели на страдающего генерала. Состояние его, наверное, было знакомо каждому.

– Ваше Высокопревосходительство… – начал один из священников хорошо поставленным басом.

Корнилов поднял взгляд на этих бюрократов от церкви. Православная церковь пребывала в растерянности ещё с Февральской революции. Никто из Синода не вступился за царя, но и от новой власти они ничего хорошего ждать не смели. Да и в обществе отношение к церкви и Синоду было совсем не таким тёплым, как могли ожидать эти чиновники от веры. После отмены обязательного посещения богослужений в армии на службы перестало ходить больше 80% солдат.

– Слушаю вас, – произнёс Верховный после некоторой паузы.

Вопросов между властью и церковью накопилось много, ещё с дореволюционных времён, и решить все за короткое время не получится, слишком много противоречий между ними осталось. К тому же, сейчас именно церковь выполняла функции по учёту населения, регистрируя рождения, бракосочетания и смерти. И эту функцию тоже желательно было бы отделить от церкви, оставив ей только духовное, наставлять паству и служить опиумом для народа.

– От имени Поместного Собора Православной российской церкви мы… – продолжил басить священник, но половину его пространной речи Корнилов вынужденно пропустил мимо ушей.

Главное, что суть от него не ускользнула. Его, генерала Корнилова, хотят видеть на Поместном Соборе. Ну и вообще церковные иерархи пытались выяснить, что думает новоиспечённый диктатор о церкви и отделении её от государства, а значит, и от государственной кормушки. Генерал давно научился вычленять самое важное из длинных многословных выступлений, а церковные бюрократы, в сути своей, мало чем отличались от комсомольских активистов и профкомовских деятелей.

– Да-да… – пробормотал Корнилов.

Разговаривать с ними или вообще решать какие-то дела не хотелось максимально, вникать в суть их вопросов и просьб, да и даже просто сидеть в генеральском мундире в жарко натопленном кабинете. Хотелось забраться под одеяло и пить горячий чай.

– Хотите знать моё мнение? Восстанавливайте патриаршество, выбирайте сами… Лучше с этим не тянуть, – сказал Корнилов. – Можете даже кинуть жребий, если с выбором затрудняетесь… Но церковь должна перестать бездействовать.

Церковники переглянулись между собой, некоторые тихо зашептались, начал разгораться жаркий спор, но один из архиепископов шикнул на спорщиков и те замолчали. Возможно, священники ожидали какого-то другого ответа, но в данный момент генерал просто говорил то, что выдавало его путаное из-за болезни сознание, и многие могли быть с этим несогласны.

– Меня на Соборе не ждите… – продолжил Корнилов. – Шавельский, как протопресвитер армии и флота, получит от меня все указания.

Священники заметно помрачнели, как понял генерал, Шавельского среди духовенства не слишком-то любили. Духовная власть над армией воюющей страны это слишком жирный кусок. Другое дело, что после известных событий эта самая власть над армией фактически исчезла, но осадочек-то у его коллег остался, вместе с завистью и прежней личной неприязнью.

– Ваше Высокопревосходительство, Шавельский это я… – скрывая неловкость, высказался один из церковников, немолодой мужчина в очках и с окладистой бородой.

– Да-да… Прошу простить… – кивнул генерал. – Не разглядел.

– Ничего, ничего, – забормотал протопресвитер, глава всех военных священников.

– Так или иначе, в Москву я пока ехать не собираюсь, – произнёс Корнилов. – Сами понимаете, дел хватает и так.

– Да-да, разумеется, конечно-конечно, – наперебой забубнили священники.

– А если кратко и без официоза, то церковь я буду поддерживать, и жду того же самого от церкви, – перешёл на серьёзный тон генерал Корнилов. – Отделение её от государства неизбежно, но функции учёта населения и начального обучения пока останутся у неё.

– Разумеется, Ваше Высокопревосходительство, вся власть от Бога, конечно, мы поддержим все ваши начинания, теперь вы – защитник православия, – снова перебивая друг друга, загомонили церковники.

– Однако помазанника Божьего никто из вас в феврале не поддержал, – хмуро процедил генерал.

Кто-то покраснел, кто-то нахмурился, некоторые тоже зашептались друг с другом. Далеко не всем из них было стыдно. В затяжном конфликте царя и православной церкви почти весь Синод был на стороне церкви, а царя ни во что не ставили. Что там Синод, многие монархисты и оголтелые черносотенцы разочаровались в личности царя Николая, полностью при этом поддерживая монархию как строй, но не поддерживая конкретно его.

Генерал прекрасно понимал, почему Синод так себя повёл, церковь просто поставила на победителя, каким тогда казался Временный комитет Государственной Думы. Но вот теперь, после полугода безвластия и неопределённости, им стало страшновато. Само собой, они хотели выяснить, какую позицию занимает Корнилов по их вопросам, и уже от этого будет понятно, станут они поддерживать Верховного или же наоборот, начнут поддерживать его оппонентов.

– Ваше Высокопревосходительство, мы всё же надеемся, что у вас хватит мудрости не повторять ошибок Государя, – произнёс один из иерархов.

Другими словами, не лезь в дела церкви, не бей по нашему карману, и мы будем на твоей стороне. На духовное спасение паствы большинству из них было абсолютно плевать, гораздо больше их заботило мирское благосостояние. Были, конечно, и фанатики, и истово верующие, но явно не среди властной верхушки. Бабло и власть, власть и бабло, вот что двигало большинством, и среди церковных бюрократов в том числе.

Корнилов понял этот подтекст даже в таком, больном, состоянии. Для этого понимания не нужно было глубоко копать, он лежал на поверхности, как и мотивации многих людей. Такими людьми проще всего управлять, они просты и предсказуемы. Фанатиков же понять труднее, их мотивация обычно лежит где-то за пределами логического мышления. Но среди высших чинов Синода фанатиков всё же не имелось.

– Если Господь наделит меня мудростью и терпением, – смиренно произнёс Корнилов. – Как я уже сказал, православную церковь я поддержу. Это один из столпов, на которых стоит Россия, но если столбы начинают гнить, их своевременно меняют.

Обещать ничего конкретного генерал в данный момент не мог, но он должен был дать понять, что интриг и измены он не потерпит. Церковь это часть тыла, а тыл должен быть крепким, чтобы ситуация 1915 года, когда пополнение приходило на фронт босиком, не повторялась. Каждый должен знать, за что идёт война, и именно церковь должна будет донести эту информацию до каждого прихожанина. Неважно, солдат это, офицер, гражданский чиновник или безутешная вдова с четырьмя детьми. Церковь должна стать опорой для каждого из них, чтобы они стали опорой для государства.

Глава 9. В России и мире.

Ситуация на фронте тем временем устаканилась. На Северном фронте он остановился по Западной Двине, лишь немного выступая на левобережье в предместьях Риги, на Юго-Западном – по старой государственной границе, на Западном линия фронта не менялась вовсе. Война снова перешла в позиционную фазу, немцы остановили наступление, лишь изредка постреливая из дальнобойной артиллерии. Русские же войска прорвать глубоко эшелонированную немецкую оборону не могли чисто физически, даже имея численное превосходство, и поэтому тоже отсиживались на позициях.

И это с одной стороны было хорошо, потому что боевые действия почти прекратились, что давало возможность накопить силы, но, с другой стороны, это было плохо, потому что бездельничающий солдат это прямой путь к разложению дисциплины, с таким трудом восстановленной.

Да, солдаты усиленно ворочали землю лопатами, зарываясь в грунт и строя укрепления, траншеи, блиндажи, наблюдательные пункты и все прочие элементы хорошо окопавшейся армии. Если немножко приукрасить действительность, то можно было бы сказать, что по новым траншеям можно было бы пройти от Балтийского и до Чёрного моря, не высовывая головы из-за бруствера.

Но этого всё равно не хватало, чтобы занять солдат делом. Некоторые самодеятельные командиры всё же водили войска в атаки, скорее беспокоя немцев, чем пытаясь реально прорвать фронт и одержать победу, но с каждым днём это происходило всё реже и реже. К тому же безуспешные атаки подрывали боевой дух ещё сильнее, и скоро дело могло снова дойти до того, что солдаты откажутся идти в бой.

Комитеты, запрещённые приказом Верховного, собирались тайком, но на реальное сопротивление пока не решались, фрондируя лишь подчёркнуто вежливыми обращениями и нарочито медленным исполнением приказов. Попасть под суд всё же никому не хотелось, все прекрасно знали, что с исполнением наказаний сейчас не медлят, и за невыполнение боевого приказа расстрелять могли, невзирая на чин и прежние заслуги.

Само собой, всех подряд не расстреливали. Дисциплина восстанавливается не только расстрелами, виселицей и прочими драконовскими методами, достаточно было продемонстрировать, что анархии в войсках больше не потерпят, и постепенно от бунтующих дивизий ситуация вновь вернулась к единичным случаям.

Тем более, что и пряники в виде боевых наград, повышений в чине и отпусков тоже раздавали без всякого стеснения. Толковых и грамотных солдат производили в унтер-офицеры, грамотных унтеров – в прапорщики, командовать взводами и ротами. В каждом полку обязательно открывались курсы по ликвидации безграмотности, всех малограмотных принудительно учили читать, писать и считать, так что в родную деревню после войны возвращаться будут уже не обыкновенные лоботрясы, а ценные специалисты.