Мать-Земля

– Ваша протеже мне кажется слишком робкой для полубогини! – пробормотал он голосом, наполненным желчью.

– Мы никогда не считали сестер полубогинями, ваше преосвященство, – сказала одна из матрион.

– Может быть, но эфренский народ создал им культ, похожий на религию! Более того, в Кодексе религиозных и гражданских обязанностей Крейц категорически осуждает безбрачие и религиозное призвание женщин.

– Эфреняне демонстрируют признательность и искренне их любят, ваше преосвященство. Если они перестанут лазать по трубам большого органа хотя бы несколько дней, лишайники разрастутся в коралле, прервется поступление кислорода…

– Мы говорим о разных вещах, – сухо оборвал ее кардинал. – Наша святая Церковь подвергает сомнению не качество их работы, а нездоровое поклонение, предметом которого они стали. И Святой Престол в Венисии поручил мне определить, совместимо ли это поклонение с Истинным Словом, с пророчеством Крейца… Итак, расскажите нам об этой змее…

Оники вскинула голову и поглядела на прелата, чьи светлые, почти белые глаза тенями скользили по ней. Интуиция подсказала ей, что наиболее опасным из этих двух представителей крейцианской Церкви был не наглый кардинал, а окаменевший призрак позади кресла, укутанный в черный плащ с множеством складок. Она решила, что это скаит, существо, о чьих ужасающих телепатических способностях она, как и большинство сестер-тутталок, не раз слышала.

– Обычно коралловые змеи скрываются от света и только пересекают трубы, – сказала она голосом, который пыталась сделать твердым. – Но эта застыла подо мной, и мне пришлось долго ждать, пока она уйдет. Я застряла примерно на полчаса…

– И вы не могли двигаться? – спросил кардинал.

– При малейшем движении она бросилась бы на меня.

– Значит, вы ее не видели…

– Мы не пользуемся зрением, чтобы уловить передвижения коралловых змей, мы натренированы слушать и ощущать их присутствие…

Черный силуэт склонился к кардиналу и прошептал ему на ухо несколько слов.

– Вы ведете довольно опасное существование… По вашему мнению, почему вас заставляют принимать обет целомудрия?

Все существо Оники наполнилось беспокойством.

– Потому что наша задача отнимает всю нашу энергию…

– Слишком банальный ответ, чтобы быть честным. Целомудрие есть жертва, которую обычно требуют от священнослужителей.

– Ваше преосвященство, целомудрие сестер Тутта связано исключительно с профессиональными обязанностями! – вмешалась одна из матрион. – Эффективность их работы в щите зависит от бдительности. Смогли бы матери семейств противостоять коралловой змее? Разве их дети и мужья не отвлекали бы их от этой задачи?

– Вот почему мы собираемся заменить тутталок машинами, дама моя. У машин нет семьи, и они не вызывают желания создавать культ.

– Наши предки использовали автоматы, ваше преосвященство. Но они быстро пришли к выводу, что человек лучше выполняет очистку труб.

– Неприемлемый аргумент, дама моя! Ваши предки были вынуждены отказаться от машин в связи с Законом Этики ГМ… Как, кстати, и все остальные народы. Под сомнение не ставилась эффективность роботов, а были опасения гегемонии искусственного разума. Ксафокс, наш инквизитор, ознакомился с архивами Эфрена и констатировал, что Тутта была создана в 7034 году по старому стандартному календарю. В год, когда был провозглашен универсальный Закон Этики ГМ. Сегодня человечество обуздало искусственный разум, а потому перестало бояться его гегемонии.

Матрионы переглянулись. Теперь они понимали, что крейцианская Церковь воспользуется малейшим предлогом, чтобы распустить Тутта. Пять лет назад великая империя Ангов аннексировала Эфрен. Императорские войска без труда сломили сопротивление призрачной эфренской армии. Лежащий на окраине колонизированного пространства, защищенный своим коралловым щитом, Эфрен никогда не завоевывался, не испытал ни одной войны и революции с момента прибытия первых колонистов Манула Эфрена. Поэтому на протяжении веков коллегиальные правительства, сменявшие друг друга, не считали нужным создавать и держать профессиональную армию. Более того, экология планеты была полностью несовместима с использованием дальнобойных пушек или магнитных щитов, чьи вибрации вызвали бы необратимые разрушения в большом органе.

– Ваше преосвященство, должны ли мы заключить из ваших слов, что вы собираетесь распустить Тутта?

Кардинал быстро повернулся, и его бесцветный взгляд остановился на старейшей матрионе Муреми.

– Не сразу, дама моя. Сначала надо спроектировать и произвести автоматы, которые будут соответствовать особым требованиям кораллового щита. Затем предусмотреть переходный период, когда ваши сестры будут сопровождать автоматы и наблюдать за их работой. Как вы видите, мы очень зависим от вашей компетентности. Но полагаю, что после неприятного злоключения с коралловой змеей эта девушка умирает от желания отдохнуть, а потому, перед тем как отослать ее в келью, я хотел бы задать ей последний вопрос. Говорят, в трубах органа вы работаете в первородном состоянии наготы. Это правда?

По умоляющим взглядам матрион Оники поняла, что должна нарушить правило 11 Тутта, запрещающее ложь и сокрытие данных (правило, которое она нарушала уже три дня). Нагота не была вызовом небесных хозяек правилам приличия, она давала свободу движениям и порождала пьянящее чувство наслаждения, позволяя насыщаться светом и ветром. Конечно, в тончайших связях тутталок со стихиями присутствовала доля чувственности, но это невинное удовольствие было неотъемлемой частью работы по очистке труб и до сих пор не оскорбляло ничьих чувств.

– Мы надеваем комбинезоны, – пробормотала Оники. – Если их не носить, можно пораниться о шероховатости труб…

Она заметила на лицах матрион громадное облегчение. Кардинал кивнул одновременно со скептическим и удовлетворенным видом.

. – Ваши слова нас успокоили. Уверен, что при инспекции большого органа мы не натолкнемся ни на одну из сестер в греховном виде. Не забывайте, что нагота опускает человека на уровень животного, погружает его в мир низких инстинктов, с которыми мы яростно боремся… Наша беседа закончена. Можете идти.

Оники поклонилась и вышла из зала. В прихожей она едва не запрыгала от радости. Она думала, что выйдет из этого помещения, став обвиняемой, и ее бросят в камеру отверженных. Она еще никогда не ощущала себя столь живой и свободной. Угрожающие слова кардинала Эсгува, зловещей птицы в красно-фиолетовом оперении, не могли приглушить ее радость.

Две администраторши, ждавшие в коридоре, бросились к ней и засыпали вопросами. Она, испытывая удовольствие, ускорила шаг, не отвечая им. Ее спутницы едва дышали и истекали потом. Им не понравился ее маленький реванш, и они отстали от нее на первом же повороте. И только подойдя к двери кельи, Оники задала себе вопрос: если никто не выпускал из «тюремной камеры» прекрасного незнакомца, как он смог сбежать?

Кардинал Эсгув и скаит-инквизитор Ксафокс в сопровождении двух мыслехранителей, двадцати полицейских, пяти миссионеров и одного викария вернулись в крейцианский храм (частное владение, которое было реквизировано и с большим или меньшим успехом преобразовано в место культа) по узким улочкам Коралиона. Три километра разделяли здание Тутта, построенное на окраине города, от холма из черного кварца, возвышавшегося над портом. Кардинал Эсгув любил ходить пешком и использовал кар Церкви только для посещения миссий шахтерских городков.

– И что вы накопали в мозгу этой девочки, господин инквизитор? – осведомился кардинал.

Скаит помолчал перед тем, как ответить. Лучи Тау Ксир падали толстыми колоннами сквозь трубы органа, окрашивая в пурпур прохожих, деревья, стены и тротуары. Верхний ветер наигрывал свою бесконечную колдовскую симфонию. Кардинал Эсгув еще не отделался от неприятного ощущения, что темная масса кораллового щита, этот низкий небосвод, похожий на взъерошенные волосы, может в любой момент рухнуть на Коралион и похоронить все живое под тоннами окаменевших полипов. Хотя руководители корпорации Пулона заверили его, что опоры, в том числе и те, которые подмывали волны океана Гижен, продержатся не один миллион лет.

– Она солгала по поводу наготы…

Металлический безликий голос Ксафокса заставил кардинала вздрогнуть. Он никак не мог привыкнуть к вибрирующему тембру его голоса.

– Вы не сказали мне ничего нового, господин инквизитор! – возразил он сухим тоном. – Я просто хотел предупредить матрион… Я хотел бы знать, почему вы попросили меня во время беседы задержать эту девушку еще на несколько минут.

– Она была страшно запугана, когда вошла в зал совета. А значит, совесть ее неспокойна. Я увидел в ее голове образ мужчины. Мужчины, чей физический облик отличен от эфренян…

– Все девушки, даже тутталки, мечтают о сказочном принце. Эта константа женской натуры оправдывает Церковь в том, что она держит женщин вне религиозных дел.

– Вы правы, ваше преосвященство, но с этой девушкой случай совершенно иной. Она подобрала и укрыла этого мужчину в келье монастыря. Она была уверена, что матрионы выведали ее тайну, и готовилась принять наказание за нарушение обета целомудрия: публичное осуждение и вечная ссылка на остров Пзалион.

Кардинал остановился и уставился на скаита, чьи искаженные черты лица и выпученные глаза едва различались в тени глубокого капюшона.

– Дьявол, где она нашла этого мужчину? Здание Тутта настолько хорошо защищено, что к нему нельзя приблизиться, не вызвав тревогу… Если только он не путешествовал по деремату и не материализовался внутри монастыря… Но и тогда система клеточной идентификации немедленно определила бы присутствие чужака. Вы не жертва телепатической иллюзии, господин инквизитор?

– Не думаю, ваше преосвященство. – Скаит протянул руку и показал на соседнее здание. – Память этой девушки была столь же ощутима и осязаема, как эти стены. И она задавала себе тот же вопрос: как этот мужчина смог преодолеть магнитный забор и избежать клеточной идентификации?

– А у вас есть элементы ответа?

Ксафокс немного помолчал. Свита почтительно застыла на некотором отдалении. Редкие прохожие жались к стенам и спешили исчезнуть. Огненные кресты, стоящие на тротуарах главной улицы Коралиона, были достаточно убедительными, чтобы не стоять на месте без веских оснований.

– Я безуспешно рассмотрел все вероятности, ваше преосвященство, и возвращаюсь к одной и той же гипотезе, – вновь заговорил скаит. – И эта гипотеза сводится к двум словам: воитель безмолвия…

– Ну, нет! Нет, только не вы, господин инквизитор! – воскликнул кардинал, забыв о контроле эмоций. – Не говорите, что вы верите в эти бессмысленные сказки!

Миссионеры и викарий, удивленные внезапным повышением голоса, повернулись в сторону прелата.

– О чем говорят ваши легенды, ваше преосвященство? – спокойно возразил Ксафокс. – Воители безмолвия путешествуют с помощью мысли и уходят от любой формы обследования, как ментальной, так и клеточной…

– Путешествие с помощью мысли! – фыркнул кардинал. – Дурацкая гипотеза, полную абсурдность которой подтвердила двенадцать лет назад Имперская академия науки и техники. Искаженная ментальность этой девушки ввела вас в заблуждение, господин инквизитор. Монахини славятся особенностью иметь живое воображение, создавать иллюзорные миры, столь же реальные, как и эти стены! Я считал вас более проницательным…

– Быть может, вы и правы, ваше преосвященство…

Ксафокс понял, что настаивать бессмысленно. Поведение прелата было логическим следствием политики сенешаля Гаркота. Он вступил в ментальный контакт со скаитом, стоявшим на наблюдательной вышке – в Коралионе, мирной столице незначительной планеты было решено преобразовать самую высокую башню крейцианского храма в наблюдательную вышку, – и приказал ему сосредоточить все внимание на молодой тутталке по имени Оники Кай. Скаит-наблюдатель, спора низшего эшелона, тут же исполнил волю начальства. Ксафоксу оставалось только приказать нескольким наемникам-притивам занять скрытную позицию вблизи монастыря.

По телу Оники стекала теплая вода. Ей часто приходилось оставаться под душем более четверти часа, чтобы мышцы, затвердевшие от долгого лазанья в трубах, оценили нежную ласку воды. И она отдавалась ей со сладострастием, поскольку считала, что навсегда лишена истинных мгновений удовольствия. Как все, кто ощутил дыхание смерти, она ценила каждую секунду вновь обретенного счастья. Только воспоминание о прекрасном незнакомце вызывало приливы печали, которые уходили из ее мыслей, оставляя пустые сожаления. Он ушел из ее жизни столь же таинственно, как и вошел, словно сказочный вор, проникший с единственной целью – украсть у нее несколько мгновений близости, несколько часов сна.

Она вдруг ощутила присутствие по ту сторону непрозрачного занавеса. И ощутила тот же страх, как и в мгновение, когда под ней появилась коралловая змея. Она обеспокоенно замерла. Вода падала ей на голову, скатывалась по плечам и груди. Но любопытство возобладало над страхом. Она закрыла кран, завернулась в махровую простыню и отодвинула занавес.

Удивление приковало ее к месту.

Он вернулся. И стоял в проеме двери душевой. Одетый в тунику с разрезами по бокам, в шаровары и сандалии. Щеки его покрывала многодневная щетина. Черные глаза сверкали яростным огнем.

– Здравствуй…

Он впервые обратился к ней. У него был низкий, пленительный голос. С мокрой головы Оники падали капли воды и ударялись о ее плечи.

– Вы многим рисковали, придя мне на помощь, – продолжил он с улыбкой. – Без вас меня, наверное, уже не было бы в живых. Я хочу вас поблагодарить…

– Как вы вышли? Как вошли? – пробормотала Оники.

Ей было трудно собрать воедино свои мысли. Он тихо засмеялся, и этот смех вызвал дрожь во всем ее теле.

– Могу поделиться этим маленьким секретом… Если желаете.

Она переступила через борт поддона, прошла сквозь облако пара и с бьющимся сердцем приблизилась к нему. Она уже знала, что отдастся этому неуловимому сеньору, мужчине, чьего имени даже не знала. Она понимала, что ждала этого мгновения всю свою жизнь. Слова были пустыми и ненужными. Она развязала края простыни, которая скользнула по бедрам и ногам на пол. Потом зажмурилась, запрокинула голову и ощутила великую радость от того, что предлагала свое тело горящему взгляду принца из ее бессонных ночей.

Он подошел к ней, обнял за плечи, просунул руку под колени, поднял и уложил на узкую железную кровать. Улегся рядом, приподнялся на локте и склонился над ней.

– Я твой первый мужчина?

Она кивнула.

– Мы квиты, ты моя первая женщина… Как тебя зовут?

– Оники…

Голос девушки был похож на выдох, пугливый и жгучий одновременно.

– Я не могу назвать тебе своего имени, прекрасная Оники. Не из неуважения к тебе, а потому, что это может навлечь на тебя…

Губы Оники рванулись к губам ее принца и закрыли ему рот раньше, чем он успел закончить фразу. Они соединились в поцелуе, который вызвал у нее головокружение, сравнимое с лаской света и ветра. Ее нетерпеливые ногти вцепились в шелковую тунику, сдернув с плеч и груди партнера. Их тела прижались друг к другу. Она, как цветок, раскрылась под сладкой лаской рук и губ принца. Она царапала, кусала его, и сладковатый вкус его крови ожег ее горло. Она перестала быть Оники-тутталкой, монахиней, а превратилась в женщину, открывшуюся навстречу наслаждению, которая подставляла тело, чтобы принять незнакомца, таинственного любовника ее неизбывных желаний. Он осторожно проник в нее, словно опасался смять лепестки ее женственности. Меч плоти, пронзившей ее, был тверже камня, нежнее шелка и хрупкий, как кристалл. Она ощутила дрожь разрывающейся плевы, последнего лоскутка уходящего детства. Он всем весом налег на нее. Придавленная его телом, чуть не задыхаясь, Оники решила, что ее тело разрывается надвое под неотвратимым ударом меча, но еще никогда рана не казалась ей столь сладкой. Она обняла ногами своего господина, охватила руками за шею, приглашая погрузиться в нее, как можно глубже. Ее гибкое тело прогибалось, как небесный лишайник, извивалось, как коралловая змея, вибрировало, как труба органа под ветром. Невероятный спазм наслаждения, исторгнутый из глубины ее естества, взметнулся волной бурного прилива. Она мотала головой из стороны в сторону, ее дыхание разрывали продолжительные стоны. Их вдруг подхватил вихрь невиданной мощи. Меч ее принца напрягся, вошел в нее и сломался в ней. Она ощутила хлынувшее семя, потеряла контроль над собой и провалилась в бездну, где ощущалось только исходное биение жизни. Когда она пришла в себя, то увидела внимательные глаза и нежную улыбку того, кто превратил ее в женщину. Она улыбнулась и приподнялась, чтобы поцеловать. Но ей не удалось дотянуться до его губ.

Он вдруг отвернулся, напрягся, как загнанный зверь. Он смотрел на дверь кельи.

– Сюда идут! – шепнул он.

Он вскочил и застыл около кровати. Оники, сразу отрезвев, села и прислушалась. Она различила легкие шорохи в коридоре. У нее перехватило дыхание.

– Я должен уйти, прекрасная Оники. Я вернусь. Что бы ни случилось, не теряй надежды. Обязательно сохраняй надежду…

Он быстро натянул шаровары, разодранную тунику, завязал шнурки сандалий. Испуганный взгляд Оники остановился на задвижке. Она забыла запереть дверь.

– Сохраняй надежду…

Дверь с грохотом распахнулась. В келью ворвались два человека. Белые неподвижные маски скрывали их лица. Скрещенные серебряные треугольники украшали пластроны их серых форм. Из-под закатанных рукавов виднелись металлические направляющие дискометов, вшитых в кожу предплечья.

– Ни с места! – прокричал голос через ротовое отверстие маски.

Охваченная паникой, Оники даже не подумала прикрыть тело краем простыни. Один из двух мужчин в маске вбежал в душевую, пока второй держал тутталку под прицелом.

Из душевой донесся разочарованный вопль.

– Боже! Он испарился!

– Как так испарился? – удивился стоящий у кровати.

– Исчез! Скаит был прав: этот парень колдун! Скажи женщинам, что они могут войти. Опасности нет…

В келью вошли две матрионы. Их суровые ледяные взгляды сразу остановились на раздвинутых ногах Оники. Они увидели пятнышко крови на простыне, испачканные бедра молодой сестры, ее распухшие губы, царапины и укусы на груди, животе и плечах. Одна из матрион медленно приблизилась и влепила девушке пощечину. На ресницах Оники повисли слезы.

Весь монастырь проснулся. Непривычное волнение охватило матрион, администраторш и небесных хозяек: возбужденный, жужжащий рой заполнил сад. Слух о безумном проступке Оники распространился быстрее ветра.

Грешница, на которую надели красное платье позора, стала жертвой мести сестер. Четыре самые отвратительные администраторши, четыре улитки, у которых ненависть буквально сочилась через все поры их жирной кожи, провели ее по аллеям, усаженным розами. На потерявшую всякое ощущение происходящего Оники обрушились оскорбления и плевки. Матрионы удалились в зал совета. Исход заседания был ясен, но требовалось соблюсти все формальности.

Отношение тутталок к Оники было лишь слабым преддверием того, что ее ждало на улицах Коралиона. Ее посадят в клетку и провезут по всем улицам и площадям эфренской столицы. Она проведет долгие часы под лучами Ксати My, когда ей придется ощутить на себе гнев и презрение всего населения.

Но Оники ни о чем не сожалела. Главное, что ее принц ушел от людей в белых масках. Она, как щитом, прикрывается воспоминаниями о его коже, могучих руках, колдовских ладонях, черных глазах и губах с привкусом меда. Аромат любви окружает ее и следует за ней неотступной тенью. Изредка она бросает печальный взгляд на орган, природный панцирь Эфрена. Ей больше не придется лазить по трубам, ей больше не увидеть мазков света на застывших просторах кораллов, наростов лишайника на стенках… Весь мир, ее мир рушится.

Она различает замкнутое лицо Алаки среди гримасничающих вокруг нее масок. Ей кажется, что она видит на губах старшей смены беглую нежную улыбку.

Неожиданно главные врата монастыря, ведущие прямо в сад с аркадами, открываются, чтобы впустить тутталок третьей смены. Обычно они входят через другие ворота, как все небесные хозяйки, но в монастыре царит такой переполох, что администраторша, отвечающая за ворота, нажала не на тот рычаг. Возбужденные сестры носятся в разные стороны, собираются вокруг вновь прибывших, объясняют им, что случилось, размахивая руками и гримасничая.

Створки медленно сходятся. Оники видит далекие огни города, темные вены улиц, черную бездну океана. Ее вдруг охватывает внезапное волнение. Она отталкивает сопровождающих ее администраторш, которые буквально садятся на землю, ускользает от разрозненных групп сестер и бежит в сторону главных ворот. Предупрежденные воплями администраторш, запутавшихся в длинных платьях, некоторые сестры пытаются преградить дорогу беглянке. Но Оники не снижает скорости. Она отталкивает тех, кто мешает ей, опрокидывая на камни аллей, на траву лужаек, в колючие кусты роз.

Широкие створки вот-вот сомкнутся. Оники ускоряет бег, проскальзывает в узенькое пространство. Она сильно ударяется плечом о твердое дерево, чуть не теряет равновесие, но успевает выскочить наружу, пока тяжелые врата не раздавили ее.

Она, не останавливаясь, добегает до каменного моста, который соединяет континент с опорой. Редкие прохожие бросают на нее подозрительные взгляды. Голубые лучи Ксати My постепенно изгоняют умирающий свет Тау Ксир.

Оники проносится по мосту и бросается к лифту в опоре. Она задыхается, все ее тело залито потом, она поспешно нажимает на рычаг подъема. Сбрасывает в лифте платье до того, как он останавливается у причала подъемных платформ.

Она не теряет времени, чтобы полюбоваться фантастической панорамой у подножия опоры – черные пузатые холмы, белые пятна строений, сверкающие точки светошаров, темные реки улиц, округлая бухта, колонны красного и голубого света, опирающиеся о поверхность океана… Она вскакивает на платформу, включает генератор. Металлический круг вздрагивает и взлетает в сторону ржавых неровностей органа. Оники направляет платформу в сторону центрального решета. Хоть раз в жизни она должна познать, что такое опьянение подъема по большой трубе.

Она выбирает самую большую трубу диаметром более двадцати метров, которую называют Божьим Гласом (только трубы центрального решета имеют свои имена). Очистка Божьего Гласа требует совместных усилий трех опытных тутталок. Лишайники, падающие с неба под воздействием тяжести, часто напоминают густые кустарники, а потому небесные хозяйки десятки раз опускаются вниз, чтобы опустошить набитые сумки в подвесной контейнер.

Оники склоняется над панелью управления, останавливает двигатель и нажимает кнопку якоря. Платформа застывает в центре светового потока, падающего через Божий Глас, потом медленно всплывает наверх, чтобы Оники смогла уцепиться за первые шероховатости коралла.

Девушка на руках подтягивается, проникая в разверстую глотку трубы. Поднимает голову. Ее охватывает волнение, она почти подавлена размерами этого величественного и прямого туннеля, уходящего прямо в небо. Третья смена только что закончила работу, но она уже видит новые ростки лишайника, беловатые нити, цепляющиеся за вогнутые стенки и подрагивающие под порывами верхнего ветра. Между двумя сменами проходит почти час, но неубранные лишайники уже начинают прорастать в органе. Работы по очистке нельзя откладывать, нет никаких исключений, никаких послаблений. У тутталок нет каникул, они не имеют права болеть.

Оники начинает подъем. Ей нужно приспособиться, поскольку в малых трубах, по которым она привыкла карабкаться, стенки расположены близко друг от друга, позволяя лезть по-крабьи, опираясь ногами и руками. Иногда проход не шире ее плеч, и ей вполне хватает колен, чтобы обеспечить надежную опору. Но в Гласе Божьем приходится лезть вертикально вверх, тщательно выбирая захваты. Малейшая неточность, хрупкий выступ могут стать роковыми. Нескончаемый верхний ветер не облегчает подъема. Его мощные порывы пробуждают низкий, могучий рев, навевающий тоску.

Оники понадобилось два часа, чтобы выбраться на вершину большой трубы. Она слышит внизу крики тутталок четвертой смены. Ей не надо глядеть вниз, чтобы понять: они преследуют ее.

Ксати My изливает ослепительный свет на Эфрен, все небо испещрено бирюзовыми, голубыми, темно-синими, фиолетовыми стрелами. Последние метры оказываются самыми трудными. Мощный голубой свет слепит Оники, лишайник становится густым, упрямым, скользким, резко возрастает температура, липкие пальцы девушки соскальзывают с раскаленных неровностей.

Наконец она хватается за верхний край трубы и из последних сил переваливается на крышу щита. И долго лежит на самом краю, пытаясь отдышаться. Она нарушила правило 17 Тутта, которое запрещает небесным хозяйкам разгуливать по вершине органа. Матрионы считают, что вес и шаги даже одной тутталки могут вызвать цепь разрушений в переплетениях кораллов. Оники все равно: она уже нарушила множество правил. Она смотрит на небо, и ее охватывает экстаз, сравнимый с тем, что она испытала во время коротких объятий со своим принцем.