Мать-Земля

Феникс рукавом вытерла плевки и кровь с лица, тщетно ища глазами родителей. Несмотря на боль, несмотря на чувство унижения, которое вызывало в ней это позорное шествие, она старалась не заплакать, смотрела гордо и прямо в глаза палачам, отказываясь показать им свою слабость. Короткое, но яростное счастье этой ночи стоило всех обещаний Эдема и было ее щитом, ее латами.

Избитые и оглохшие от криков, они наконец вышли на стоянку охотничьих буеров, вытянувшихся в ряд перед гигантским туннелем, ведущим наружу.

– Не думал, что дикие медвигры избрали жилищем Элиан! – воскликнул Робин де Фарт.

Бледное и морщинистое лицо старого сиракузянина было исполосовано царапинами, но он улыбался.

Два буера застыли в нескольких метрах от края цирка Плача – гигантской белой впадины, окруженной высокими ледяными стенами. Поездка от Элиана до цирка заняла около двух часов, и три из четырех Домовых уже сияли в синем и безоблачном небе. Жек начал замерзать. Он почти не чувствовал ног, рук, ушей. Клыки ветра продирались через все отверстия кожаного пальто и с яростью кусали кожу.

– Не более двадцати пяти мороза! – несколькими минутами раньше сказал Робин.

– От тридцати пяти до сорока, – поправил его охранник.

Они часто поворачивались к Марти, который стоял, склонившись над ограждением на корме буера, и ждали, что он вот-вот рухнет на палубу. Но молодой сиракузянин с обнаженными головой, руками и ногами, тело которого защищала легкая хлопковая ткань, казалось, даже не замечал низкой температуры и ледяного ветра. Черты лица были безмятежны, кожа выглядела нежной и гладкой, а губы не посинели, как у его компаньонов, стражи и экипажа.

– Не знал, что вы так нечувствительны к холоду! – прокричал ему Робин, пересиливая вой ветра и скрип полозьев буера.

– А что вы обо мне знаете? – ответил Марти.

Только пики, достигавшие высоты трехсот метров, нарушали монотонность белой бесконечности. Иногда вдали можно было различить стаи снежных медвигров или серебристых моржей…

Автоматические якоря буеров, снабженные крюками, вонзились в лед. Визг металла на твердом льду звучал мрачно в бархатной тишине, царившей над вечными льдами. Порывы ветра поднимали снежные вихри, которые ярко вспыхивали, перед тем как улечься на склоны холмов. Стражи спустились по короткой лестнице, вырубленной в корпусе буеров, встали кругом и направили светометы на закованных в цепи осужденных.

– Спускайтесь! – приказал один из них. Сан-Франциско спрыгнул первым, потом помог компаньонам без помех спуститься по узким ступеням.

– Встаньте перед цирком Плача!

– Вам не обязательно выполнять приказы абинов! – произнес Сан-Франциско. – Обращаюсь к вашей милости, к вашей человечности. Отпустите трех гоков и Феникс, а со мной делайте что хотите!

– Еще одно подобное слово, защитник гоков, и я пробью тебе сердце световым лучом! Становись вместе с другими!

Жек бросил взгляд назад. Дно цирка Плача лежало тридцатью метрами ниже. Он не видел никакой тропинки, никакого прохода, никакого входа в туннель. Он решил, что их столкнут вниз – или заставят прыгнуть – в пустоту и при падении они переломают себе кости. Эта мрачная перспектива не мешала ему быть совершенно спокойным, словно отчужденным от самого себя. Словно его не касалась пьеса, которая разыгрывалась на этой белой равнине и в которой он был одним из главных героев. Отрешился ли он от собственной смерти? Он спросил у призрака па Ат-Скина, нет ли у него подходящей пословицы, но призрак продолжал смотреть на него с состраданием и издевкой. Огоньки сожаления вспыхивали в глазах призрака ма. Он понял, что причинил им много горя, и мысленно попросил у них прощения.

Один из охранников достал ключи и отомкнул цепи. Холод или, быть может, страх, что осужденные, охваченные гневом, схватят его за шею и скинут в цирк Плача, делал его движения неловкими. Он не стал собирать цепи, сняв последнее кольцо. Поспешил занять место в ряду остальных и поднял ружье с земли.

– Раздевайтесь!

Сан-Франциско бросил отчаянный взгляд на Жека и Феникс. Он яростным движением расцепил застежку плаща, и тот с легким шуршанием соскользнул на лед.

– Разрешите ребенку оставить комбинезон! – бросил Марти, который уже снял хлопковое белье.

Новое поведение молодого сиракузянина было непонятным Жеку: тот вдруг решил помочь ему. Он не только не воспользовался сном мальчугана, чтобы задушить его, но и отдал в камере свою одежду, а теперь защищал перед стражами. Может, Марти изгнал демона, сидевшего в нем? Или Жек придумал всю эту историю?

– Ребенок или нет, все равно он поганое отродье!

– Какая вам разница? – переспросил Марти. – Через несколько недель вы попадете в небесный Жер-Залем, и поганые расы не смогут вам навредить…

– Вместо того чтобы хитрить, проклятый гок, помог бы ребенку раздеться! Если через полминуты он не будет голым, я продырявлю вам обоим голову и сердце!

Вероятность выживания – 0,00001 %. Новое решение. Марти подошел к Жеку, быстро развязал тесемки, державшие кожаное пальто, снял с него сапоги, расстегнул пуговицы комбинезона, стянул его через голову мальчугана.

И тут же невероятный, жгучий холод охватил маленького анжорца. Ему показалось, что его пронзили тысячи раскаленных добела лезвий. Холод поднимался по ногам, проникал в живот, легкие, плечи, руки… Невидимый и жестокий спрут раздирал его, чтобы воцариться внутри, дробил его существо на тысячи ненужных обломков, изолировал каждую его клетку, заковывая в ледяной панцирь. Жек не осмеливался пошевелиться, опасаясь, что его ноги и руки разлетятся в щепки, словно сухое дерево, не осмеливался дышать из страха, что мороз обратит кровь в лед и перекроет артерию и трахеи.

Теплая волна окатила его спину и плечи. Феникс прижалась к нему, обняв его. Щупальца спрута отступили перед благостным, живым теплом, лучившимся из груди и живота молодой женщины. Но исход битвы не оставлял сомнений, ибо время работало на холод, который проникал во все щели, через ноги, через руки, облизывая обнаженную кожу.

– В цирк! – крикнул страж.

Световые лучи вспучили лед в нескольких шагах от обнаженных осужденных. Сан-Франциско и Феникс схватили Жека за руки – ужасное чувство надрыва, когда она отошла от него! – и двинулись к краю впадины. Они не прыгнули в бездну, как думал Жек. Сан-Франциско посадил его на колени и поехал вниз по склону, который оказался не очень крутым.

Бывший первый помощник «Папидука» набрал скорость и не смог удержаться в сидячем положении. Шершавый лед раздирал кожу его ягодиц, спины и шеи. Выступ отклонил его в сторону. Жека вырвало из его объятий, он покатился, бешено заскользил вниз и с силой ударился о лед пятнадцатью метрами ниже. Толстый слой снега немного смягчил удар, но у него перехватило дыхание, холод сковал его движения, и он не смог встать.

– Двигайся, Жек! – завопил Сан-Франциско.

Он умело приземлился метрах в двадцати от мальчугана. Капли крови, вытекавшие из его царапин, мгновенно обращались в лед. Феникс, Робин и Марти один за другим приземлились на дне цирка Плача.

– Двигайтесь! Двигайтесь! – повторяла женщина, помогая подняться старому сиракузянину, ошеломленному падением.

– Зачем? – вздохнул Робин. – Несколько секунд отсрочки перед окончательным исходом…

– Сурата Новой Библии говорит: Живи, живи еще один день, живи еще несколько минут, живи еще несколько секунд: эти мгновения могут в любое время стать вечностью… Двигайтесь!

Робин начал подпрыгивать на месте, не столько подчиняясь ей, сколько следуя своим убеждениям. Его стопы топтали снег, но уже ему не принадлежали, превратившись в далекие и нечувствительные отростки худого тела, скелета, обтянутого ломкой морщинистой кожей.

Жек слышал голос Сан-Франциско как во сне, но не имел ни силы, ни воли пошевелить конечностями. Толстый снег был уютным матрасом, который обжигал все его тело. Это было похоже на глубокий сон, с той разницей, что мальчуган прекрасно понимал: из этого путешествия ему не вернуться. Другой голос, внутри него, требовал собрать всю энергию, пересилить холод, встать на ноги. Речь не шла об инстинкте выживания, этой тревожной сирене, которая автоматически включалась, когда смерть подбиралась слишком близко. Это было что-то едва ощутимое и невероятно могучее, величественная песня, доносившаяся из глубин пространства…

Встань и погляди на небо, Жек…

Что-то подняло его со льда, коснувшись щеки, спины, плеч, торса…

Погляди на небо, Жек…

Он слышал шепот, стоны, крики, которые словно пробивались сквозь толщу воды.

Погляди на небо…

Его голова упала набок, щеку и висок облизало робкое пламя.

На небо…

Горячие волны проникли в его череп и растеклись по всему телу. И только теперь он по-настоящему ощутил холод, невыносимые подергивания кожи, ужасную боль в костях, во всех внутренностях, в мышцах. Холод проникал в пальцы, застывал под ногтями. Поскольку малыш не сопротивлялся, холод беззвучной тенью накрывал его, не считая нужным мучить свою жертву, пока не унесет ее. Но он кусал, царапал, рвал на части, как только сталкивался с теплом, своим главным врагом, когда ему приходилось отступать с той территории, которую он, казалось, окончательно захватил.

Боль оживила Жека. Он открыл глаза. И вначале заметил коричневые, серые и черные пятна, которые кружили над ним. Потом зрение стало четче. Несколько секунд ему казалось, что на него напал трехголовый и шестилапый зверь. Потом он узнал Сан-Франциско, Феникс и Робина, которые растирали ему голову и грудь. Ощущение было странным от разницы между явно сильными ударами, которые они наносили, и едва заметными покалываниями в его заледеневшей коже. Кто-то задвигался под ним, и он сообразил, что лежит на Марти, который растянулся прямо на снегу.

– Он открывает глаза! – сказала Феникс.

– Не останавливайтесь! – крикнул Сан-Франциско.

– Зачем? Зачем? – пробормотал Робин.

Грудь Феникс подпрыгивала при каждом ударе. По ее бронзовой коже растекалась бледная тень, подчеркивая черные волнистые волосы. Из посиневших губ вырывался парок, тут же превращаясь в плотное облако тумана. Ее движения замедлились.

– Мне холодно… Я больше не могу… – простонала она.

– Борись! – потребовал Сан-Франциско. – Займемся тобой, как только закончим с Жеком!

Хотя его спина и ягодицы были в контакте со снегом, Марти не чувствовал холода. Демон имплантировал в мозг своего человека-носителя постоянное ощущение тепла. Люди не знали о фантастическом потенциале своего мозга. Одурманенные чувствами, окнами, которые открывались во внешний мир, они отказывались от исследования и овладения сложной механикой внутреннего мира. Именно это позволило посланцам Гипонероса проскользнуть под броню и превратить человека в обычное, уязвимое существо. Укрывшись в мозгу, демон ощущал – не совсем верное понятие – некоторое снисхождение к своему носителю. Чисто логические данные, вероятно, размазывались эмоциями, импульсами, мыслями человека, в котором он сидел. Он был жертвой колдовского обаяния сотворенного мира, материи, форм, волн, воздействующих на вакуум. Кожа его носителя соприкасалась с кожей Жека, человека истоков, и, быть может, все объяснялось именно этим.

Уставшая, замерзшая, деморализованная Феникс упала на снег.

– Вставай! – завопил Сан-Франциско.

Он черпал последние запасы воли, но уже не чувствовал ног и понимал, что конец близок.

– Зачем? – в последний раз пробормотал Робин. Старый сиракузянин тоже упал. На его белой как снег коже выделялись синие вены.

– Прощай и прости, принц гиен…

Сан-Франциско отвернулся от Жека и улегся на Феникс. Ему не удавалось раздвинуть пальцы ее рук, чтобы просунуть свои. Она еще держала глаза открытыми, а на ее бледно-синих губах застыла улыбка. Он унесет с собой образ ее безмятежного лица, исцарапанного, но прекрасного… Такая сильная любовь, что она пересечет страну смерти… Мирная тишина накрыла цирк Плача. Золотые стрелы Домового-4, самого большого из четырех солнц Неороп, воспламенили горизонт.

Гляди на небо, Жек…

Ожив от тепла, исходящего от Марти, мальчуган поднял глаза к лазурному небу. И увидел, что небесная равнина покрылась кометами с огненными хвостами.

Княжеская стража не верила своим глазам. Столпившись на краю провала, они наблюдали за медленной агонией осужденных, чья тщетная борьба с холодом забавляла их. Они уже заметили белые силуэты снежных медвигров, которые один за другим выходили из укрытий и неспешно трусили в сторону людей, отданных на съедение. Все проходило, как обычно – до момента, когда из ниоткуда возникло множество огненных комет, разрисовавших арабесками все небо.

Они слышали странное, колдовское шуршание, доносившееся из бескрайней бездны.

Песнь космоса, танец комет…

Десятки колонн голубого света медленно спустились с небес и оказались на льду цирка Плача, наполнив его светящимися кругами.

Ветры света…

— Черт подери! – выдохнул один из стражей. – Пророческие знаки!

– Космины должны были приземлиться в цирке Исхода! – прошептал второй.

– Надо предупредить абинов! Турин, Амстердам, Монтевидео, берите буер и неситесь в Элиан!

– Я не из твоего племени и не подчиняюсь твоим приказам! – возразил Амстердам.

– Я остаюсь здесь! – поддержал его Турин. – Я хочу присутствовать при посадке космин…

– А твои родные? Твоя жена? Твоя дочь?

– В любом случае у нас нет времени проделать путешествие туда и обратно. Согласно Новой Библии передышка небесных странниц продолжается всего несколько секунд…

Темное облако внезапно заслонило небо.

Турин бросил светомет на землю, стянул сапоги, комбинезон, шерстяное белье и заскользил по склону цирка. Десяток стражей последовали его примеру. Остальные, ощущая внезапную смертельную усталость, отказались от шанса попасть в светоносный Жер-Залем и предпочли остаться на ледяном Жер-Залеме. Избранному народу придется ждать еще восемь тысяч лет…

Невероятная туча черных, шумных птиц закружила над впадиной, затмив свет Домовых. И свет голубых колонн стал еще ярче во внезапно обрушившейся ночи.

Дикие медвигры, словно напуганные тьмой, пустились в бегство по льду цирка Плача. Их могучие когтистые лапы вздымали снежные фонтаны.