Мать-Земля
- -
- 100%
- +
Глаза Фрасиста Богха увлажнились. Он так и не понял, что оплакивает беззащитного старца, который сидел напротив него.
– Именно по этой причине мы передвинули время нашей встречи. Мы хотели располагать временем, достаточным для того, чтобы изложить наше завещание своим голосом. Запись или голо оставляют следы, слова испаряются… Да, вам, кстати, имплантировали и программу полного забывания, а это означает, что вы не вспомните ни о беседе, ни о том, что забрали нашу жизнь. Речь идет о том, чтобы никакой инквизитор или ментальный манипулятор на содержании ваших врагов не узнал, что муффий Барофиль Двадцать Пятый задушил своего предшественника, чтобы взойти на трон понтифика. Эта информация останется в руках викариев, а они сумеют вам напомнить о ней, если вы их не удовлетворите. В определенном смысле это нас устраивает: инквизиторы не узнают о нашем разговоре, а у вас будут развязаны руки…
– Но тогда для чего вы устроили эту беседу?
Муффий извлек из внутреннего кармана рясы черный гладкий кружок диаметром в пять сантиметров.
– Раздевайтесь, кардинал Богх!
– Что с вами, ваше…
– Молчите и подчиняйтесь! У нас осталось всего семь минут! Ваше тело нас не интересует. Как вы знаете, нас влекут лишь дети, а за это мы ответим перед Крейцем… Вам не надо снимать облегай полностью: нам достаточно вашей обнаженной груди. Потом мы объясним вам действие этого аппарата…
Завороженный требовательным голосом собеседника, Фрасист Богх подчинился. Его лиловая ряса скользнула на пол, и он расстегнул боковые застежки пурпурного облегана. Он освободил голову, шею, руки, плечи и опустил облеган до пояса. Сквозняки облизали ему кожу, и по спине побежали мурашки.
Муффий знаком подозвал его, потом резким движением приложил небольшую пластину к груди кардинала. Его грудь и живот пронзила ужасающая боль, он закричал и отпрыгнул назад. Пластина жгла ему кожу. Ему показалось, что на теле от шеи до лобка появилась открытая гноящаяся рана.
– Боль скоро утихнет, – пробормотал Барофиль Двадцать Четвертый. – Это – электромагнитная пластина для автоматической пересадки под кожу. Она обладает двумя достоинствами. С одной стороны, ее не обнаружит никакая система обследования, даже та, которой пользуются медики епископского дворца. Теперь она стала неотъемлемой частью вашего тела, как любой жизненный орган. С другой стороны, она будет регулярно посылать подсознательные импульсы, которые вынудят вас возвращаться к своим воспоминаниям, будут направлять вас на пути, которые вам понадобится изучить… Как вы себя чувствуете?
Фрасист Богх бросил взгляд на грудь и увидел, что пластина ушла под кожу, не оставив ни малейшего следа. Ни малейшего шрама. Кожа, как обычно, выглядела гладкой и шелковистой. Только легкая дрожь в районе солнечного сплетения свидетельствовала о присутствии чужеродного тела в его организме.
– Я больше не ощущаю никакой боли, ваше святейшество.
– Мы должны спешить, поскольку у нас остается всего четыре минуты… Эта пластина, кроме всего прочего, приведет вас в тайную библиотеку дворца, код доступа в которую она также предоставит. Там вы найдете маленькую кинокнигу, в которой Крейц разъясняет эффективный метод защиты человеческого мозга от чуждых ментальных волн. Крейц тоже был наставником индисской науки. Это уточнение открывает вам причины, заставившие сенешаля Гаркота избавиться от меня. Он, как и мы, использовал викариев, но у нас было преимущество – мы двигались по знакомой территории… Так вот, дорогой наш сын, ты готов к принятию священной тиары муффия, получению перстня с джулианским кориндоном и печати, предметом зависти многих… Последнее уточнение: эту пластину, крохотное чудо техники и ума, изготовил величайший специалист, который, к несчастью, погиб в катастрофе личного кара. У нас столько крови на руках… Чуть больше, чуть меньше, разве это изменит приговор? Отныне ты единственный человек во вселенной, который знает о существовании этого аппарата. Он постепенно восстановит, всем сердцем надеюсь на это, целостность твоего духа. Он подскажет тебе действия, которые на первый взгляд покажутся непоследовательными, смешными: к примеру, посоветует составить ментальные мемуары в полном соответствии с ожиданиями сенешаля и викариев об участи понтифика. Он увлечет тебя в тайные схватки, в бездны насилия и крови…
– А если в последний момент викариат откажется от моей кандидатуры? – спросил Фрасист Богх, одеваясь. – Если один из моих конкурентов сумеет убедить викариев подделать результаты голосования в свою пользу?
– Не бойся, мой дорогой Фрасист! У оскопленных нет мошонки, но мысли в их головах последовательны. У нас осталось всего несколько секунд. Прощай, и пусть Крейц поможет тебе преуспеть там, где потерпели неудачу мы. Никаких колебаний, когда подаришь нам последний поцелуй: еще никогда жертва не была более послушной и счастливой, умирая от рук назначенного ею убийцы. Удачная смерть, быть может, исправит недостатки испорченной жизни…
Муффий закрыл глаза и откинул голову назад, словно открывая шею своему палачу. Обескураженный Фрасист Богх машинально щелкнул застежкой рясы. Светошары заливали комнату белым светом. Он спросил себя: а не снится ли ему все это, не проснется ли он внезапно в своих апартаментах в епископском дворце?
Программа включилась в нужный момент. Короткие приказы полились в мозг Фрасиста Богха. Нацеленный на результат, он вдруг превратился в безжалостную машину-убийцу.
Он склонился над незнакомым стариком, одетым в белое, которого требовал устранить безликий внутренний голос. Большим и указательным пальцами он сдавил сонную артерию. Он ощутил подушечкам пальцев биение крови, потом уже обеими руками охватил шею и перекрыл доступ кислорода.
Старик не сопротивлялся, словно давно приготовился к смерти, но его костлявое тело сотрясли мощные спазмы, руки и ноги яростно колотили по воздуху. Жизнь, казалось, настолько глубоко въелась в это тщедушное тело, что покидала его с огромным трудом. Из приоткрытого рта вырвался предсмертный хрип.
Он сжимал руки все сильнее, пока старик не опустился на банкетку, как тряпка, а потом скатился на паркет. Проверив, что сердце жертвы остановилось, он разжал хватку. Его могучие пальцы, когти хищника, оставили на шее жертвы синие следы. Он поднял труп и уложил на банкетку. Осторожно закрыл глаза мертвого понтифика, уже подернутые ужасной фиолетовой вуалью. Потом спокойно направился к двери.
В середине второй ночи в коридорах епископского дворца в Венисии поднялась необычная суматоха. В комнату генерального секретаря, не постучав, вошел привратник и скорбным голосом, в котором слышались рыдания, объявил о смерти муффия Барофиля Двадцать Четвертого.
Эта новость не особенно удивила Фрасиста Богха. Разве викарии не сообщили ему на исходе последней тайной встречи, что тиран Церкви умрет сегодня ночью? Зря он сомневался в их эффективности: они нашли способ выполнить свой проект.
– Великое несчастье, – сказал он послушнику. – Сейчас оденусь и присоединюсь к вам в дворике башни муффиев.
Он встал, натянул рясу на ночной облеган. И вдруг осознал, что последним воспоминанием о вчерашних событиях было то, как он покидал Склеп Оскопленных в сопровождении одного викария и своих шести мыслехранителей. Затем начинался черный провал. Он пожал плечами: новые функции оказались такой нагрузкой для его тела и души, что он уже давно испытывал усталость, а потому, вероятно, стал жертвой временного недомогания и лег спать, не отдавая отчета в своих действиях.
В сопровождении мыслехранителей он появился во дворике башни муффиев, где столпилось большинство обитателей епископского дворца.
– Ваше преосвященство! Господин генеральный секретарь! Муффий скончался! – воскликнули, увидев его, возбужденные послушники.
Тут же находились и многие кардиналы, и под завесой их ментального контроля угадывалось, с какой яростью они поведут войну за наследство, начатую задолго до официального объявления о кончине Барофиля Двадцать Четвертого. Лучи подвижных прожекторов освещали клумбы и бортик бассейна, в котором отключили воду из уважения к покойному муффию.
Кто-то толкнул генерального секретаря в бок локтем. Фрасист Богх повернулся. На темном лице викария Жавео Мутева, его бывшего личного секретаря на Ут-Гене, сияла улыбка.
– Ваше преосвященство, для меня великое удовольствие и великая честь встретить вас! – заявил брат Жавео, низко кланяясь.
– Мне тоже приятно, брат Жавео, – ответил кардинал Богх. – Но мы собрались в крайне печальных обстоятельствах…
И тут же ощутил невероятный зуд в области солнечного сплетения. Ему показалось, что какое-то насекомое или какой-то паразит пробрался под кожу и пожирал его плоть. Еще более удивительным было то, что паразит, похоже, шептал едва слышные слова, а это уже было прямой угрозой психическому здоровью кардинала. Он подумал, что ему необходимо срочно отдохнуть.
Священный реквием, подхваченный хором послушников, взметнулся в полумраке второй сиракузской ночи.
Глава 21
Теперь мы приступим к разделу, касающемуся космин, небесных странниц, часть которых перевезла многих учеников Шари из Гимлаев на Мать-Землю. Прошу вас, немного тишины, у вас будет время опровергнуть мою версию, основанную на фактах, когда я закончу доклад… Конечно, вы скажете, что существование этих легендарных животных никогда не было доказано. Тем более что избранный народ Жер-Залема, построивший всю свою веру на прилете космин, был уничтожен при трагических обстоятельствах, о которых вы все знаете. Я отыскал Новую Библию Жер-Залема и изучил многие сураты Книги Космин, благодаря которым смог сделать определенные выводы, если не научные, то все же значимые. Есть, к примеру, обескураживающее сходство между описанием небесных странниц, имеющимся в Новой Библии, и рисунками, найденными в пещерах планет, которые они могли избирать – подчеркиваю, могли – очередным этапом посещения. Я также располагаю голосвидетельством одного старого охотника с Франзии, который утверждает, что некоторые ученые организовывали охотничьи экспедиции с целью отлова и препарирования представителей этого вида животных, являющихся из глубин космоса… Пожалуйста, дайте мне закончить! Если вы будете кричать, когда я открываю рот, мы пробудем здесь еще целую неделю, а конгресс, как известно, завершается через два дня. Другие свидетельства заставляют думать, что космины сели на ледяной спутник Франзии в конце 16 года. Там находились будущие ученики махди Шари из Гимлаев, часть которых, стоит ли вам освежать память, была жерзалемянами. Тем, кто возразит, что ни один чужак, ни один гок не допускался на землю Жер-Залема, я отвечу, что ни один иррациональный ум не допущен на этот конгресс, а их здесь такое же множество, как мух на падали! Пожалуйста… Согласно суратам Книги Космин, в чреве небесной странницы можно было жить. Новая Библия говорит, что они снабжали водой и воздухом своего пассажира в течение сорока дней. На самом деле я считаю, что их метаболизм приспосабливался к нуждам паразита, которого они перевозили, как некоторые земные животные дают приют и пищу личинкам паразитов, развивающихся в подкожных слоях…
Однако, несмотря на добрую волю своих космических перевозчиков, не все ученики добрались до Матери-Земли живыми…
Публичная и скандальная лекция Анатула Хижьяка, неоропского историка и эрудита, автора оспариваемой биографии Шри ЛумпаЛегкие Жека требуют воздуха. Его пальцы лихорадочно терзают стенки и потолок убежища, пористые карманы которых разрываются, освобождая запасы воды и кислорода. Чья-то мягкая и горячая плоть навалилась ему на лицо и шею, полностью перекрыв ноздри и рот.
– Я – служительница того, кто жив, – шепчет космина. Это что-то шевелится. Существо на ощупь похоже на улитку, но оно более горячее, словно только что побывало в костре. И блестит. Хотя глаза Жека закрыты, свет Проникает под веки, раздражая сетчатку. Мальчугану кажется, что он очутился внутри солнца.
– Ибо моя мать, хранительница врат, зачала меня для того, чтобы сеять жизнь…
У животного есть также лапки – твердые, острые наросты с когтями, которые впиваются в кожу Жека.
– И если таково желание огненной гусеницы, она начнет пожирать меня, а я сделаю для нее кокон, она начнет преображаться, я высажу ее и она улетит к далекой звезде…
Огненная гусеница…
Значит, их было две в одном чреве во время предыдущего путешествия. Жек вспоминает, что кокон, валявшийся рядом со странницей на льду цирка Плача, был значительно меньшим по размеру, чем остальные. Он вдруг понимает, что затаившаяся гусеница собирается убить его. Он мешает ей начать метаморфоз… И быть может, она сожрет его.
– Если таково желание человека, я дам ему кислород до конца этапа, высажу его и он увидит друзей, ради которых предпринял столь долгое путешествие…
Паника разом покидает мальчугана. Он успокаивается. Его оружие – проницательность и решимость. Хотя мозг получает меньше кислорода, ему удается собрать воедино рассеянные мысли. Его руки хватают гусеницу, пытаясь сдвинуть ее резким движением. Но она крепко присосалась к нему. Ее внешняя оболочка приклеилась к нему, а многочисленные когти впиваются в кожу.
Истекая потом, задыхаясь, он выгибается. Делает новую попытку… В венах кипит кровь, тупые лезвия бьют по черепу, грудной клетке, животу. Гусеница не сдвигается ни на миллиметр, даже плотнее прижимается к нему. Каждое движение Жека требует невероятной энергии. Он вдруг осознает свою слабость: он всего лишь ребенок восьми или девяти лет, хилое, бессильное существо… В мозгу начинает звучать голос видука Папиронды: Вселенная полна опасностей для ребенка восьми-девяти лет… Я предлагаю тебе другое будущее, быть может, не столь славное, но конкретное и во многом завидное… Оставайся со мной… О боже, почему он не послушался видука? Почему не послушался па и ма Ат-Скин? Взрослые почти всегда правы, но он решил поступить по-своему… Ут-Ген, Анжор, Террариум… Все это так далеко… Тысячи клювов терзают его… Вороны-мутанты ядерной пустыни… Что они делают в чреве космины?
Вспышка сознания придает Жеку новые силы. Он понимает, что его рвут на части не клювы воронов-мутантов, а его поры сжимаются, словно загоняя последние молекулы кислорода прямо в кровь.
По кольцам огненной гусеницы пробегает дрожь, ее внешняя оболочка едва заметно скользит по губам мальчугана. У него не осталось сил, чтобы пошевелиться. Гусеница уже уверена, что победила. Через несколько секунд метаболизм жертвы достигнет нулевого уровня, и она сожрет его целиком, органы, мышцы и кости, а потом примется за стенки космины, чтобы получить свой кокон. Она дрожит от радости.
Эта противная гусеница сожрет его, Жека… Съест… Упрямая мысль пробивается в сознание: Воспользуйсяртом… Съешь ее до того, как она съест тебя… Вначале он отталкивает эту идею, вызывающую в нем подсознательное отвращение. Тело его превратилось в безводную пустыню, где не слышно ни малейшего дуновения воздуха. Инстинкт выживания заставляет его машинально открыть рот. Мягкая и горячая плоть гусеницы заполняет рот, он ощущает вкус пепла и раскаленных камней. Он сжимает челюсти, вначале робко, потом все сильнее и сильнее.
Толстая и эластичная кожа гусеницы с треском лопается, высвобождая поток вязкой горькой жидкости. Гусеницу от головы до хвоста сотрясают конвульсии.
– Они прибывают сегодня! – воскликнула Йелль, врываясь в дом.
Держа в руке посох отца, одетая в короткое прямое платьице, она возвращалась из очередной ежедневной прогулки по горам. У нее полные щеки и громадные серо-синие глаза. Золотые волосы обрамляли румяное лицо, стекая на обнаженные плечи и шею. Ежедневно она не менее часа проводила в медитациях у куста с пламенеющими цветами, изредка говорила об исчезающих звездах, об отце, ушедшем сражаться с блуфом, о своем старшем брате Шари, который вскоре должен вернуться, но печаль, похоже, окончательно покинула ее. Она вновь превратилась в маленькую шаловливую и веселую девчонку.
– Кто? – спросила Афикит.
Она поднялась с плетеного кресла, стоявшего у камина. Она на время прекратила свои погружения в безмолвие, свои внутренние исследования антры, решив полностью посвятить себя дочери, чья красота и жизнерадостность были лучшей наградой за самоотверженность. Она занималась также садом и огородом, чтобы получать овощи, фрукты и зерновые, в которых они нуждались. Большую часть она засушила на зиму. Десятки обезвоживающих кессонов, сделанных паломниками, стояли на замощенном дворе дома, распространяя сладкие запахи. Иногда, сидя перед кустом безумца, Афикит разрешала себе дрейфовать по морю тоски, течения которого всегда увлекали ее к Тиксу. Он ушел сорок дней назад. Сорок дней, равных сорока векам…
– Новые паломники! – ответила Йелль.
– Кто тебе сказал?
– Камни, земля, ветер… Они сообщили мне о прилете великих странниц космоса. Они уже садились на Мать-Землю пять миллионов лет назад… И уже перевозили людей… Ну, не совсем… Людей-богов…
– Странницы космоса?
– Их работа – сеять жизнь там, где ее еще нет… Пошли, мама. Нам надо немедленно, отправляться в путь, если хотим прийти вовремя!
По тону Йелли Афикит поняла, что слова дочери были не детской выдумкой, а реальностью, которую ее девочка уловила в окружающей среде, как уловила блуф, смерть звезд, сжатие вселенной.
– Где они должны приземлиться?
– В большом потухшем вулкане… В десяти километрах отсюда…
– Если хочешь, Йелль, можешь остаться здесь: я перенесусь туда с помощью мысли.
Йелль лукаво глянула на мать.
– Я тоже умею путешествовать с помощью мысли…
Афикит улыбнулась и ласково потрепала дочь по волосам.
– Как ты научилась?
– Я не училась, я всегда умела. Но жаль не воспользоваться случаем и не насладиться солнцем, небом, деревьями… К тому же можно искупаться в реке…
Слова Йелли всегда были справедливыми…
– Ты права… С возрастом становишься ленивее!
Они двинулись в путь, когда солнце стояло в зените. Над Гимлаями нависла удушающая жара. Рощи, кустарники и сорняки потрескивали, шуршали, в них посвистывали, ворковали птицы.
Афикит вдруг охватило неприятное предчувствие. Ей показалось, что в симфонии флоры и фауны прозвучала глухая, угрожающая мелодия. Йелль носилась за разноцветными бабочками, громко смеялась, скатывалась со склонов скал и холмов с грацией, легкостью и уверенностью горной газели.
Позаботься о нашем маленьком чуде… Афикит слышала голос любимого в шорохе листвы, в посвистывании ветра, в стрекотании насекомых. Сердце ее сжалось, а из глаз потекли слезы. Она отвернулась, чтобы укрыть лицо от вопрошающего взгляда Йелли.
– Не надо прятаться, мама! – крикнула девочка. – Я знаю, что ты страдаешь… Мне тоже не хватает папы…
Они пересекли светлую сосновую рощу. Солнечные лучи рисовали светлые круги на темной зелени мха. Йелль подошла к матери, обняла руками за талию, прижалась лбом к ее животу, как в момент расставания с отцом. Они застыли на несколько минут. Афикит успокоилась и позволила себе выплакаться.
Они разделись на пляже речки, где обычно купалась Йелль, нырнули в сверкающие холодные воды. Потом улеглись на свежей, пахучей траве, отдавшись жаркой ласке солнца, съели фрукты, которыми запаслись заранее.
Наслаждаясь мирным отдыхом, Афикит не могла отделаться от мрачного предчувствия. Интуиция подсказывала ей, что эти мирные, светлые часы, напоминавшие безмятежные часы острова злыдней на Селп Дике, подходили к концу.
Йелль ополоснула рот и руки в речке, чмокнула мать в щеку, оделась и подобрала посох.
– Пошли, мама. Они скоро прибудут…
Держась за руки, они двинулись по извилистой тропке, ведущей к большому вулкану.
Огненная гусеница медленно теряет драгоценную жидкость через отверстие, проделанное в ее брюхе. Она была исключительно бдительна, долгое время наблюдала за вторым паразитом, но не проявила должной осторожности и слишком поздно заметила, что отверстие с подвижными краями, откуда исходят звуки, снабжено острыми резцами. Она яростно бьется, пытаясь не освобождать три отверстия, через которые поступает газ. Ей надо обязательно закрыть разрыв, или она истечет слизью и достигнет нулевого уровня метаболизма. Это срочная задача. Паразитом-противником можно будет заняться после того, как она закроет разрыв кольцами. Она собирается, как пружина, убирает когти, на несколько миллиметров отстраняется от гладкой, шелковистой кожи. Ее нервные окончания ощущают тончайшие потоки воздуха, которые проникают в освободившиеся отверстия жертвы.
Жек приходит в себя. Ему нужно несколько минут, чтобы оценить ситуацию, позволить воспоминаниям вернуться на поверхность сознания. Сжатые челюсти болят. Он глотает тошнотворную жидкость, стекающую по уголкам губ на подбородок. Яркий свет ударяет по глазам. Тело огненной гусеницы сотрясают конвульсии. Она пытается вырваться из хватки зубов.
Внешняя оболочка космической личинки не выдерживает. Ее резкие движения с силой отбрасывают ее на стенку ниши. И тут же из крохотных углублений вырываются беловатые, клейкие волокна.
Жек выплевывает кусок кожи и остатки жидкости со вкусом желчи и пепла. По лицу и шее бегут мурашки. Он делает глубокий вдох, и его мозг, сразу насытившийся кислородом, погружается в эйфорию. Волокна продолжают окутывать содрогающуюся гусеницу, чье тело бросает яркие вспышки, освещая внутренность чрева. Жек впервые видит внутренность своего космического корабля, плотный коричневый подрагивающий ковер, светлые нити, свешивающиеся с потолка, как оголенные электрические провода, пористые мешки на стенках, сжатые темные края отверстия, вероятно, ведущего к проходу.
– Я – твоя служительница, твой корабль, – сказала космина. – Вскоре мы достигнем цели путешествия, и мне предстоит выбор. Я не могу сеять в одном мире две противоборствующие друг другу жизни, две жизни, которые сражаются между собой…
Жек машинально ищет точку, откуда доносится голос небесной странницы, хотя это не голос, а музыкальный поток, ноты которого являются словами, а гармоники – фразами. Они доносятся ниоткуда и отовсюду, именно поэтому он слышен внутри Жека.
Кокон полностью накрыл гусеницу, которая уже перестала биться. Чрево вновь погружается в плотную тьму.
– Только одну жизнь… – повторяет космина.
Покрытые потом и пылью, Афикит и Йелль добрались до большого вулкана в разгар дня. Заметив лестницу, вырубленную в скалах, и широкий проход, Афикит тут же вспомнила о черном пике, торчавшем посреди безводного плато, и историю, которую поведал ей Шари о народе америндов.
Уничтожив его, скаиты и наемники-притивы облучили вулкан, где располагался город Исход. Именно поэтому здесь не было никакой растительности, ибо гора была выжжена дотла, а вокруг царила тоскливая тишина.
Они взобрались по каменной лестнице, ведущей к кратеру. Уставшая Йелль несколько раз просила остановиться на отдых. Платья и волосы приклеились к коже. Несколько орлов плавали в сверкающей лазури неба, изредка издавая хриплые крики. Девочка пожалела, что не захватила фляжку с водой.
Наконец они добрались до широкой площадки перед проходом. Они прошли под нависшими скалами и увидели панораму кратера. В нескольких сотнях метров под ними находился пустырь диаметром два километра и холм в центре. Над кратером висела могильная тишина. Солнце врывалось через верхнее отверстие, освещая гладкие стены с черными провалами глазниц и кольцевые аллеи, соединенные спиральными лестницами.
– Ты уверена, что они сядут здесь? – спросила Афикит, чей мелодичный голос с трудом взломал тишину.
– Не все, – ответила девочка, тяжело дыша. – Их слишком много. Только те, кто переносит паломников… Похоже, блуф пожрал всю жизнь внутри этого вулкана…
– Наверное. Шари когда-то жил здесь. В городе, который назывался Исход.
Йелль сосредоточилась, широко открыла глаза, прислушалась, словно пытаясь уловить образы, звуки, мысли, воспоминания старшего брата, которого еще ни разу не видела.
– Будь осторожнее при спуске, – предупредила ее Афикит. – Внутренняя лестница выглядит более крутой…
Она была не только более крутой. В ней не хватало каждой второй ступени, и им пришлось удвоить внимание, чтобы не потерять равновесие и не свалиться в провал. Двигаясь мимо поперечных галерей, они поняли, что пустые глазницы были входами в жилые пещеры.
– Это и был город Шари? – спросила Йелль с легким разочарованием в голосе.
– Шари говорил, что пещеры служили временным убежищем. А сам город располагался на холме в центре кратера.
– Там ничего не осталось!
– Скаиты и наемники-притивы дотла выжгли Исход.
– Почему?
– Они прибыли за недостающим элементом для развития излучения смерти – за звуком. Жрецы америндов, амфаны, обладали зачатками индисской науки, но пользовались ими лишь для казни мужчин и женщин, уличенных в адюльтере. Получив то, за чем явились, скаиты уничтожили америндов, чтобы не оставлять следов своего пребывания…