Восемь плохих табуреток

То ли от воспоминаний, то ли от солнца, лицо бабушки посветлело. Мягким движением женщина смахнула одинокую слезинку и, опустив руку обратно на колени, посмотрела на мокрые пальцы.

– Три года уж, как нет его. Дети далеко… Только и радость – память. Ведь чего только не было за эти годы… Одним словом – жизнь…

Виталик докончил картину и снова отступил полюбоваться. На мольберте красовалась миниатюрная копия, с холодной фотографической точностью повторявшая все детали и цвета разбитого старого двора и утреннего неба.

Пресыщение

Трачу, трачу, трачу своё время. Пялюсь и пялюсь бездумно в экран телевизора, компьютера, смартфона. Пролистываю свою жизнь взмахами пальца, потому что боюсь. Боюсь жить! Боюсь делать что-то новое, незнакомое, боюсь рисковать, брать на себя ответственность. Сижу оцепеневший от страха, дожидаясь, когда наступит утро и я с облегчением займу себя работой. Сижу и жду: конца дня, конца недели, конца года, конца жизни…

 Жалуюсь, жалуюсь, жалуюсь на нехватку сил, времени, настроения, желания, фантазии, денег, покоя, интереса…

 Зато лень в достатке.

 Я ленюсь и ленюсь, и ленюсь думать, считать, записывать, планировать, учиться, ограничиваться, расти.

 И я голоден. Я бездонно голоден!

 Я хочу есть сладкого, солёного, жирного, мясного, хрустящего, с майонезом, с кетчупом, в подливе, в соусе, чаще, больше, чаще!

 Я хочу пить! Чёрный, зелёный, кофе, газировку, пиво, вино, виски, йогурты, кокосовое молоко, сладкий сок, солёный сок и даже айран.

 Я хочу развлекаться фильмами, играми, гаджетами, шмотками, клипами, контентами, сплетнями, наркотиками или хотя бы хлебом.

 Но сколько бы я ни съел, сколько бы я ни выпил, скурил, посмотрел, потратил – я хочу ещё! Я всё голоднее и голоднее, и голоднее и только скука бесконечней моего голода. Тонны еды, питья и развлечений без конца летят в эту чёрную дыру, отчего она становится только шире…

Каша.

– Не хочу! Не буду!

– Что значит не хочу? Что значит не буду? Надо Серёжа, надо.

– Не пойду!

– Ну, – Вадим Виталич вздохнул и погладил по поникшей голове сидевшего перед ним Сережу, – тогда, братец, разговор короткий будет. Сам знаешь. Думать надо было прежде чем…

– Так ведь не я один все это ж!

Взмолился Сережа подымая дрожащее лицо к Вадим Виталичу.

– Так вы все вместе и пойдете. Плечом к плечу так сказать… На вот, обувай сапожки. Хорошие, разношенные.

– А как же?

Захлопал глазами Сережа.

– Да ты не переживай. Прошлому владельцу они уже ни к чему. Вчера прикопали.

– Нет! Не хочу! Не надо!

– Отставить истерику!

Крепкий удар ребром ладони по пухлой шее разом дал понять, что крики не помогут. Сережа наклонился обуваясь и две крупные капли упали на запыленный нос сапога. Вадим Виталич усмехнулся и потер загрубевшим пальцем пышную щетку усов у себя под носом.

– Ну будет реветь-то. – Сказал он. – Как никак ты министр внешней политики.

– Вот именно! Политики! Как я могу на фронт идти?! – Хех! Народный закон суров и ясен… Ты пойми, голова, нам простым жителям в своих городах и сёлах за тыщу вёрст от вашего Олимпа почем знать чего вы опять промеж себя не поделили? Ты же со своего высокого поста всю картину видишь. И ежели где несправедливость творится или зло разгулялось по миру и выход только один ты видишь, сам Бог тебе велел в этот выход первым шагать. И если за правое дело ты нас, с собой, на смертный бой призываешь, то и мы, глядя на тебя, воодушевимся и воспрянем. Вот, держи бронежилет.

– А ежели ты, собака лживая, обманом нас хочешь на смертоубийство направить, то тем паче место твое в ряду первом.

Продолжал поучать Вадим Виталич, чудно растягивая слова на последнем слоге.

– Да какой из меня военный?! Шестой десяток разменял!

Взмолился Серёжа.

– Так из тебя и политик никудышный, раз до войны дело довел. Вот тебе касочка… с дырочкой. Примеряй… А войне, милый мой, как и любви все возрасты покорны.

– И что ж это? Кто страной тогда управлять будет?

Вадим Виталич фыркнул в усы.

– Ну уж сиротами не останемся. Глядишь после вашего примера следующие лучше друг друга слушать будут.

– А генералы военные? Они же…

– И генералы с вами пойдут.

Добродушно протянул Вадим Виталич, похлопывая Серёжу по каске.

– Встретитесь со своими зарубежными коллегами, пообщаетесь. Вот тебе орало.

Об пол стукнул приклад автомата.

– А словарный запас тебе на месте выдадут… А когда вы все там передохнете, мы, глядишь, и по домам разойдемся. Потому как без вас это мероприятие очень сложно организовать…

И тут Вадим Виталич проснулся. Как обычно резко, с выбитым дыханием, содрогнувшись всем телом.

– Фу ты, ну ты, напугал!

Раздалось сбоку. Он повернул голову и продирая глаза посмотрел на сослуживца. Витька Косогоров курил сигарету сидя на корточках, прислонившись к кирпичной стене рядом.

– Что ты дергаешься-то каждый раз как эпилептик?

Вадим Виталич, сползший во время сна, приподнялся и потер затекшую шею.

– Это меня как осколочной в прошлый раз огрело, так и дергаюсь теперь.

Он помял ноющее плечо из которого хирурги по осени достали три осколка и добавил:

– Сырость.

– Весна. – Вздохнул Витька. – Скоро птички запоют.

– Взвооод!!

Громогласное эхо заметалось в пустых комнатах небольшого двухэтажного здания, служившего им укрытием.

Вадим Виталич повернулся и привстал на колено. Взял в руки автомат,  тщательно осмотрел и щелкнул затвором. После чего выглянул в разбитое окно, под которым спал всё это время, и прищурился.

Под ясным неделимым небом, по изрытой снарядами и траками земле быстро приближались фигуры наступающих. На краю лесополосы, подымая в воздух клубы копоти, показалась техника. Вадим Виталич крепко прижал ствол к подоконнику, пригнулся пониже и вздохнул:

– Прости Господи душу грешную.

Проще

Утро.

Степь да степь кругом. Голая земля после зимы. В предрассветном тумане качают большими головами журавли-маятники, тянут из под земли многотонной силушкой Сырьё. Гудят насосные станции. Длинные трубы простираются над землей к резервуарам, к чадящим очистным и дальше к узкой ленте железной дороги. В лучах восходящего солнца поблескивает круглыми боками железнодорожный состав. Туман влагой оседает на цистернах. Пыхтит тепловоз. Станционные работники делают последний осмотр.

Загорается светофор. Тепловоз протяжно свистит и подается вперёд. Тысячи лошадей, сгорая, натягивают поводья. Длинная вереница цистерн, с лязгом, трогается с места. Закрутились, побежали большие стальные колёса по рельсам, издавая на стыках знакомые каждому ту-дум, ту-дум, ту-дум, ту-дум. Мерно плескаясь о стенки цистерн начинает свой далекий путь Сырьё.

Едет поезд через степи, через лес, через реки и мосты далеко на запад. День и ночь сменяются дважды. Наконец вечером третьего дня прибывает стальная гусеница в пункт своего назначения.

Снова трубы, снова гудят насосные станции, снова резервуары. Не спят операторы на посту управления, не спят работники на своих местах, не спят водители тяжелых грузовиков. Один за одним въезжают они

на погрузочную площадку. Одна за одной наполняются Сырьём цистерны на колесах. Путешествие продолжается.

Разгоняя сумерки светом фар движется колонна автомобилей, кутаясь в облаках сгоревшего дизеля. Снова степь, снова лес, снова реки и мосты. Едут тягачи мимо сел и городов, разбредаясь по пути в разные стороны. Бьётся о борта цистерн Сырьё, томясь ожиданием.

Вдалеке от города N серой громадой высится завод, издали похожий на гнездо в переплетении многочисленных труб. Как муравьи по своим тропкам ползут грузовики к гигантскому муравейнику. Снова трубы, снова гудят насосные станции, снова перебегает в резервуары Сырьё.

Закипела работа! Закрутились валы, застучали механизмы, зажужжали ленты. Засопела, запыхтела, заворочалась громадина. Сотни рук делают сотни дел, сотни ног спешат, сотни глаз следят. Сырьё бушует, переливается, перемешивается, вскипает, сдавливается и … превращается в Материал.

Угрюмые станки тянут его на себя, накручивают, складывают, толкают к выходу где его уже подхватывают на вилы юркие погрузчики. Радостно озаряясь оранжевой мигалкой снуют они туда и сюда между складом и грузовиками, перекладывая палеты с Материалом.

Зафырчали двигатели, зашуршали колеса по асфальту, затянули выхлопные своё бу-бу-бу. Материал отправился в путешествие.

Замелькали реки и мосты. Солнце поднялось над степью, приласкало лес вдалеке. Бегут муравьишки

по бетонным тропкам к следующим муравейникам.

Снова люди, снова погрузчики, снова станки. Строчит, стучит, жужжит завод. Материал режут, складывают, шьют, пропитывают, клеят, штампуют… Сотни рук, сотни глаз сопровождают его преображение. И вот! Материал становится Товаром. Товар едет по ленте, делится, формуется, прессуется. Последний из станков, будто паук, оборачивает его упаковкой, сделанной на соседнем заводе и толкает к выходу.

Загремели прицепы по пандусу, запищали погрузчики сдавая задом. Покрикивает бригадир на нерасторопных грузчиков, курят водители ожидающие своей очереди.

Товар едет через реки и мосты, через степь, через лес, во все концы и во все стороны. Сначала он приезжает на огромный склад, оттуда он едет на большой склад, с большого склада на маленький, с маленького в магазин.  В магазине его ждет Полка, сделанная на заводе из материала сделанного на заводе и т.д.

Наконец руки рабочего водружают Товар на место. Вот Он! Гордый, красивый, упругий, блестящий! Венец!

В двух дворах от магазина, на первом этаже серой панельной пятиэтажки горит окно. За окном, посреди комнаты, бесцельно глядя перед собой, замер молодой мужчина с использованным Товаром в руках.

– Серёжа ты поменял?

Раздается с кухни и тут же слышатся шаги.

– Ну чего опять то? Я тебя десять минут назад попросила сыну памперс поменять, ты стоишь до сих пор. Ох, горе ты мое.

Вздыхает она и берется сама доделывать начатое.

– Да я… – Муж с растерянной улыбкой смотрит за женой. – Да я просто подумал: как родители нас растили без всего этого? А мы не можем… и вообще…

– Как, как? Трудно, Серёжа,  трудно они нас растили. И мы можем, но так удобней. И проще.

Она распрямилась, поправила растрепавшиеся волосы и улыбнулась мужу.

– Мусор выкини сразу, пожалуйста. И я тебя прошу – не потеряйся по дороге, философ.

Утро.

Пробуждается спальный район города, загорается свет на кухнях, вскипают чайники, мажутся бутерброды, ароматится кофе. Во дворах спецмашины грузят в свое нутро содержимое мусорных контейнеров. Потраченный Товар, вместе со своими одноразовыми собратьями всевозможных назначений, отправляется в последнее путешествие до конечной.

Забор

Сёмка задумчиво скоблил грязным пухлым пальчиком острый край щебня, выступающий из монолитной стены бетонного забора. Привстав на носочки, он в очередной раз попытался заглянуть через круглые отверстия в верхней половине ограды наружу. Ему очень хотелось посмотреть на этих взрослых людей снаружи, свободно шагающих во все стороны. Но единственное, что ему удавалось, только слышать их шаги и разговоры. Недалеко от забора возвышался девятиэтажный, свежевыбеленный дом. Сёмка любил смотреть на его прямоугольную фигуру упирающуюся в самое небо. От этого в груди становилось и радостно, и тревожно.

– Ну и ладно, – бурчит он отворачиваясь от забора, – вот вырасту …

Но закончить свою мысль не успевает, потому что его лучший друг Женька Горелов уже залез в ракету и готовится к старту. И надо было успеть слетать на Луну и обратно, пока воспитательница не начала собирать группу и вести всех на обед.

* * *

Сегодня с пацанами на перемене опять лазили через забор, на территорию бывшего детского сада. Нет, не того в который ходил Сёмка, другого. Этот забор выше и совсем без отверстий, но одна его секция, почему-то, была металлической – вся в ребрах и перекладинах. По ней то они и перелезали. Территория за забором была вся заросшая высоким сорняком, неровная, будто перерытая, с пирамидами

строительного мусора и с лужами какой-то черной тягучей жижи, в которую если вляпаться, то с обувью можно было только попрощаться. Но если в ней вымазать палку и поджечь спичками, то она сразу начинала трескуче гореть и падать горящими каплями, прожигая все на своем пути. И будто этого было мало – охраняли этот полигон с сокровищами бездомные собаки. Ух и весело было дразнить их кидаясь всяким мусором, а потом бежать без оглядки с перехваченным дыханием к спасительному забору. Как то раз одной даже удалось хватить зубами за пятку Сёминого кроссовка, после чего они организовали сложнейшую операцию по возвращению утраченной обувки из стана врага.

Вообще школьный забор, который не примыкал к территории детского сада, был такой же как и в саду, только теперь он не казался таким высоким. Сёма с друзьями часто устраивали на нём испытание – пройти весь периметр не касаясь земли. А это, скажу я вам, было не просто. Деревья и разросшийся кустарник то и дело норовили столкнуть их с узкой бетонной тропинки.

После школы и домашнего задания можно было сколько угодно носиться с друзьями по двору у дома и играть в мяч или догонялки. Но почему-то именно во время уроков хотелось перемахнуть через забор и отправиться в путешествие. Почему-то именно тогда, когда было нельзя ощущение свободы в груди от такой прогулки было сильнее всего. Правда оно всегда омрачалось неизбежным наказанием в школе и дома. А если попытаешься соврать, то можно было и ремнем получить. Поэтому Сёма крайне редко так делал.

Но сидя у окна, за партой, он часто думал глядя на прохожих за забором:

– Ну ничего, вот вырасту и буду ходить куда хочу и когда…

– Ермаков! Опять ворон считаешь? Повтори что я сейчас рассказывала.

* * *

В техникуме, куда пошёл учиться Семён после девятого класса, забора не было вовсе. Поначалу это сбивало с толку, но вскоре выяснилось, что забором здесь служат огромное количество предметов и строгий спрос по успеваемости и посещению. Всего пятьдесят академических часов можно было пропустить за год, конечно по уважительной причине. Острое желание гулять по весенним утренним солнцем уважительным конечно же не считалось.