Найти и не сдаваться! Вестерн, альтернативная история

– Погонят, – уверенно заключил мужчина, словно уже смирился с этой мыслью.

– Так что ж, куда вы теперь? – с искренним участием спросил князь.

Мужчина почесал затылок, оглянулся вокруг, словно ища ответ в пыльных улицах Сан-Франциско, пожал молча плечами.

– И что, билетов нет вовсе?

– Начисто! – ответил тот, разводя руками, будто показывая пустоту вокруг.

– И в первом классе тоже? – с недоверием спросил князь, поднимая брови.

– Накладно, в первом, барин, – ответил мужчина, понизив голос.

– Ах, да… – протянул князь и вдруг обрадовался, как ребёнок, хлопнув в ладоши, – так это вовсе тогда ерунда! Ну, какая же это вовсе тогда ерунда, право слов!

Мужчина не понял, про что это так незнакомый барин – толи издевается, толи на голову дурен? Кинул взгляд из-под бровей сверху вниз, собираясь уже взвалить на спину баул, который казался лёгким, как пёрышко, в его руках.

– Вы погодите-ка. Вы вот что, – заговорил князь с излишним жаром, словно боясь, что его опередит сама судьба, – я совершенно не стеснён в средствах. И даже напротив! Так позвольте мне оказать добрую услугу, как соотечественнику! В первом классе, наверное, остались билеты! Так позвольте приобрести для вас один.

– Не… – начал было мужчина, но князь перебил его.

– Но почему же? – спросил он с искренним недоумением.

– Не можно так. Не приучен я задарма, – ответил мужчина, опуская глаза.

– Да это вовсе не задарма, как изволите выразиться. Это… это… Это в знак солидарности! Как соотечественнику, стало быть, попавшему в затруднительное…

– Не… не можно такое, – упрямо повторил мужчина, хотя в его голосе уже слышались сомнения.

– Вот как… – васильковые глаза князя потухли, как свеча на ветру, – жаль… ну, раз так…

Князь уже собирался уйти, но вдруг вспомнил о старой русской традиции – отказаться от предложенного трижды – так, как заведено было в старину. «Так же и Годунов принял шапку Мономаха после третьего обращения в Троице-Сергиевом», – вдруг вспомнилось ему.

– Я вас очень прошу, не откажите в возможности оказать совершенно посильную и незначащую для меня, в смысле финансового, то есть, а не в каком-либо ином, не подумайте, смысле… – видя, как стоящий перед ним замялся с ответом, князь вновь быстро и с жаром, чтобы не упустить момента, заговорил, – Вот и прекрасно! Пойдёмте, пойдёмте! В зале первого класса всенепременно будут билеты. Я даже не сомневаюсь в этом ни на секунду. Князь Шишкин.

Князь протянул руку – она потонула в ладони мужчины.

– Рука-то у вас, однако, какая! – с удивлением смотрел на неё князь, – а вообще, мне кажется, что видел вас где-то. Внешность ваша, такая приметная, такой знакомой кажется. Да не могу припомнить.

– Ха-ха! – лукаво улыбнулся мужчина, толи детскому добродушию князя, толи такому счастливому разрешению жизненного затруднения.

Он зажал баул между ног, распустил узел, который поддался ему, как старый друг, достал сложенный в восемь раз большой – в аршин по сторонам – холст, обтрепанный бахромой по краям, будто побывавший в десятках передряг. Развернул, показывая князю с гордостью, как знамя.

– Во! Иван Сусанин!

С холста на князя смотрел рекламный плакат циркового представления, пожелтевший от времени, но сохранивший яркость красок. На плакате вверху и понизу надписи, выведенные витиеватым шрифтом: «Не пропустите! В „Саду Эрмитаж“! Смертельная французская борьба!» И понизу надпись: «Иван Сусанин против Чёрной Маски!» В центре плаката, искусным художником, был выполнен портрет маслом того самого мужчины, стоявшего перед князем – такого же могучего, но в трико и с бородой, как у настоящего сказочного богатыря.

– Иван Сусанин! – произнёс он и сложил на груди руки, как на портрете, опустил их вниз и добавил: – Так-то Герасим я буду. Уж больно похож на этом – решил хранить. Обычно и так и сяк выходит. А этот ничего себе вышел.

Князь вновь хлопнул в ладоши радостно, как мальчишка на ярмарке!

– Юбилейный день города! Владивосток! Манеж! Я вас там видел! – воскликнул он, словно разгадав сложную загадку.

– Было дело, – ответил Герасим, удовлетворённый таким произведённым эффектом, убирая холст обратно в баул с бережностью, с какой хранят семейные реликвии.

– Ну, пойдёмте, пойдёмте же, Герасим! – князь предложил жестом проследовать в здание вокзала, где пахло дорогим деревом и свежей краской.

***

Паровоз, блестящий, как новенький пятак, стоял под парами, выпуская клубы дыма, которые растворялись в голубом небе. Напротив паровоза, на платформе, была сооружена трибуна, украшенная лентами и бантами в бело-красно-синей символике цветов флага Североамериканских Соединённых Штатов – символ нового порядка в этих диких землях.

Играл духовой оркестр пожарной дружины города, медные трубы которых сверкали на солнце, как золото. Звуки бравурного марша разносились далеко вокруг, смешиваясь с криками чаек и гудками пароходов в гавани.

На трибуне, в центре, стоял Додсон Старший – мужчина около шестидесяти лет, с лицом, словно высеченным из гранита. Это был глава правления банка «Додсон и Додсон», человек, чьё слово значило здесь больше, чем закон. Второго Додсона не было нигде видно, но личный секретарь банкира Пибоди присутствовал, именно там, где и положено – с правой руки от шефа, готовый в любой момент подхватить упавшее перо или записать очередное гениальное решение.

Там же, на трибуне, ещё была хорошо одетая дама, державшая над собой изящный маленький зонтик от солнца, и протестантский священник с лицом, на котором читалось вечное недовольство греховностью мира. Пока Додсон Старший не начинал речь, они говорили друг с другом о чём-то незначительном, но важном для них.

Толпа под трибуной состояла из хорошо одетых людей – банкиров, купцов, чиновников, среди которых газетных корреспондентов выделяли репортёрские блокноты в руках и невидимая постоянная внутренняя решительность нестись сломя голову в любую часть города, туда, где происходят новости, способные взбудоражить публику.

Оркестр сыграл туш, и наступила тишина, как перед грозой.

Додсон Старший начал речь голосом, который звучал, как гром среди ясного неба:

– Железные дороги – это кровеносная система быстро растущей экономики Калифорнии. За железными дорогами будущее. Наше с вами будущее экономического процветания! Они играют огромную роль и имеют большое значение для развития человечества как целого. Мой банк и в дальнейшем намерен инвестировать в их строительство. Да, да, господа, у нас большие и, можно сказать, очень большие планы в этой отрасли.

– Кровеносная система экономики Калифорнии! Блестяще! – повторил за Додсоном репортёр и немедленно записал всё это в свой блокнот скорописью, боясь упустить хоть слово.

– Могу без преувеличения сказать, что тут мы являемся одним из лидеров финансового сектора штата. Кроме того, в следующем году мой банк «Додсон и Додсон» планирует открытие новых отделений в городах штата Калифорния и в Аризоне. Сколько, Пибоди? – повернулся он к секретарю.

– Всего три в Калифорнии и одно в Аризоне, – проговорил Пибоди, придвинувшись ближе к шефу, как тень.

– Одно? – Додсон скривил гримасу, будто попробовал что-то кислое.

– Три в Калифорнии, одно в Аризоне, – повторил Пибоди.

– Кроме того, в следующем году банк «Додсон и Додсон» планирует открытие новых отделений. Три в городах штата Калифорния и три в городах Аризоны, – уверенно заявил Додсон, глядя на толпу, как полководец на войско.

Пибоди прикрыл глаза, как бы считая в уме. В уме получилось, что три больше, чем один, и спору нет, так, пожалуй, даже лучше. По крайней мере – звучит лучше – это точно.

Потом ещё было продолжение краткой речи председателя правления, в которой он говорил о прогрессе, будущем и золоте, которое, как известно, любит тишину. В процессе звучали аплодисменты, в конце – овация, как на премьере в опере.

Потом ещё и протестантский пастор, поставленным голосом, словно читая проповедь, произнёс свою речь, упомянув Ветхозаветных пророков Исаию и Иеремию. Его речь стала ещё более краткой, дабы не утомлять собравшихся на жаре, а вовсе не потому, что про Исаию и Иеремию собравшимся было неинтересно.

Впрочем… да – не интересно… Не было видно, чтобы кто-то из репортёров записывал за пастором – все уже устали от слов.

Хорошо одетая дама не сказала ничего, но в особо пафосных моментах обеих речей аплодировала с большим энтузиазмом, будто от этого зависела её жизнь.

Оркестр. Фанфары. Стали расходиться – событие не такое, чтобы стать жареной новостью в вечерних газетах. Только один из корреспондентов – молодой, только начинающий карьеру на этом поприще, заторопился в здание вокзала на телеграф, боясь упустить сенсацию. Остальные, опытные и матёрые, разбрелись по платформе и закурили папиросы, зная, что новость в редакции газет уйдёт посредством телеграфа вечером, в череде иных, оптом. Так дешевле.

– Я представитель прессы! – возмутился хорошо одетый корреспондент, пытаясь прорваться в вагон за Додсоном, Пибоди и пастором, но строгий кондуктор остановил его жестом, требующим предъявить билет, как того требуют правила.

– Этот со мной, – сказал председатель Додсон, и репортёра пустили в вагон, где пахло кожей и дорогим табаком.

Там он занял место рядом с двумя молчаливыми личными охранниками председателя, лица которых ничего не выражали. Вооружены оба были дробовиками «Винчестер» и парой револьверов «Ремингтон» на клёпаных широких поясах.

Машинист паровоза, загорелый и потный, ждал сигнал к отправлению, ухватившись за ручку парового свистка, готовый в любой момент оповестить мир о начале движения.

Его помощник, стоял в угольном отделении, где было жарко, как в аду. Он поплевал на руки, воткнул лопату в кучу угля, оперся на лопату ногой, тоже ждал. Лицо его было в саже.

Состав от Сан-Франциско до Касса-Флоренс, состоящий из двух вагонов третьего класса и одного первого, тронулся под свисток начальника вокзала. Начал выстукивать на стыках колесами расстояние и время.

За окном скоро появился не городской пейзаж с его суетой, а бескрайняя прерия. Оранжевый, на грани красного, песок, кактусы, редкие заросли колючки и… Да, вот, пожалуй, и всё. Прерия. Калифорния.

Песок, кактусы, колючки, еле различимая чёрная точка в небе – это гриф-стервятник кружит и кружит. Всё кружит и кружит над песком, над кактусами, над колючкой, выискивая добычу.

И где-то там – невидимое даже из вагона первого класса золото. Золото, которое, как известно, обманет многих, но не всех.

Князь Шишкин и Герасим сидели на мягких кожаных сиденьях первого класса напротив друг друга, как старые знакомые. Оказалось, что им в одну сторону – в Форт-Росс.

Под мерный стук колёс, как не начаться беседе. Она завязалась сама собой сразу, как поезд покинул платформу, набрала обороты вместе с движением состава, а сейчас оба уже общались, как старые друзья, которые не виделись сто лет.

Это магия стука колёс так влияет на мало знакомых и таких разных людей, вероятно.

– И тут Корф и говорит мне… – продолжал свою историю Герасим, размахивая руками, как мечами.

– Корф? – переспросил князь, наклоняясь вперед.

– Директор, – пояснил Герасим, словно это объясняло всё.

– Ах, да! Корф, – кивнул князь, хотя ясно было, что он не совсем понимает, о ком речь.

– Так вот и говорит – во втором раунде лечь под Чемберса Пепса. Не было такого никогда между нами. С чего такое, думаю. Ну, смекаю. А это не сложно. Видать, поставил Корф на тотализатор немало. Опосля выяснилось, что не он один. Я тогда этого ещё не знал. Что не один. Я в контору. Гляжу – там на меня один к трём. Один к трём, князь! Один к трём! Против кого? Против Пепса?! На меня против Пепса один к трём! Ну, думаю, шельмы, поставили вы немало, чтоб такой, как это называется у них, коэффициент вышел. Хорошо, говорю Корфу. А сам…

Между рядов прошёл важный кондуктор, в зелёном двубортном длинном сюртуке, с малиновыми выпушками, на восьми пуговицах, в фуражке с кокардой. На кокарде крестообразно положены топор и якорь – символы порядка и надёжности, и так же на всех восьми пуговицах – топоры да якоря. Первый класс!

Герасим замолчал, подождал, пока кондуктор пройдёт дальше, как человек, знающий цену словам и умеющий хранить секреты.

За спиной раздался голос кондуктора. Да такой бархатной глубины, важности и расстановки в словах, что подстать двубортному сюртуку с якорями.

– Господа, кто желает, чай, шампанское, лёгкие закуски, – пропел он, как певчий в церкви.

Словно певчий октавист басом-профундо пропел с клироса: «чай, шампанское, лёгкие закуски». За голос такой, видать, и служил в первом классе.

– Хорошо, говорю я Корфу. Во втором так во втором. А сам взял свои рубли, все до единой копейки и всё на себя поставил. Всё до копейки! – продолжил Герасим, размахивая руками, будто снова боролся.

Герасим хотел стукнуть своим пудовым кулачищем по коже первого класса, но удержался, вспомнив, где находится.

– Ну, а потом что? – в нетерпении, с неподдельным интересом спросил князь, как ребёнок, слушающий сказку.

– Потом-то? – переспросил Герасим, делая драматическую паузу.

– Да, как всё вышло. Поборол ты Пепса? – не унимался князь.

– Бороть не стал, – загадочно ответил Герасим.

– Как?! – глаза князя округлились, как блюдца, – Насмерть?!

– Да что ты, Илья Ильич! Насмерть никак не можно. А так. Придавил ему артерию. Он и заснул, – объяснил Герасим, делая жест, будто душит невидимого противника.

– Господи… А потом? – прошептал князь, боясь пропустить хоть слово.

– Потом два дня скрывался на Хитровке, где даже воздух пропитан страхом. Деньги-то я поставил через надёжного человека. Ну, а как деньги то получил свои с выигрыша, так ноги в руки и бежать. Позже сразу выяснилось, через того же надёжного человека, что акромя директора, ещё и урки московские, по договору с ним, с директором, стало быть, тоже деньги свои поставили на Пепса. Да не простые деньги, а котловые их. Общие – котловые, стало быть, деньги. За такие-то деньги у них особый спрос промеж себя и с иных. Ну, тут думаю – вовсе туши свет, Герасим. Бежать надо, пока на нож не поставили. Ну, вот бежать и пришлось. Что бы на нож-то, стало быть, не посадили урки. Лютый народ, отпетые, – закончил Герасим, глядя в окно, где мелькали кактусы.

– История… Однако, ты, Герасим, не прими слова моего к сердцу близко. Да, вроде, как тоже не по-честному это у тебя вышло, – осторожно заметил князь.

– Э-э-э, князь! – совсем не обиделся на это Герасим, напротив, улыбнулся даже, – с волками-то жить, по-волчьи и выть.

– Да-а-а, вот так история, – протянул Илья Ильич, осмысливая услышанное, – это ж вовсе, чёрт знает, что за история такая твоя, Герасим. Какой-то «Декамерон» чистый, плутовской прямо, или «Сатирикон» Петрония!

– Э-э-э… – Герасим махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи, – это ещё что. Много всякого было. А Корф тот гад. Гад каких мало. Про него ни один из цирковых и слова доброго не скажет. Мироед, кровопийца первостатейный. Такого вздуть не грех вовсе. А с урками московскими мне детей не крестить. Да те почитай, что через одного – висельники и зря землю топчут, да небо коптят. Однако лютый народец, опасный.

– Да, история… – задумчиво произнёс князь, глядя на мелькающие за окном пейзажи.

– А что за книжки такие, князь? – спросил Герасим, указывая на стопку книг князя, которые вместе с кожаным саквояжем составляли весь его багаж.

– Это я свой заказ забирал в Сан-Франциско. Тут разные книги. Из России и Европы. В большей части по медицине. А вот эту подшивку журнала медицинского департамента военного министерства за 1864 год я особенно ждал, – объяснил князь, поглаживая корешок книги.

– Так ты, князь, по медицинской части служишь! – догадался Герасим.

– Служить не служу, но по медицинской – это ты верно угадал, – улыбнулся князь.

Колёса на стыках стучали так же ритмично, тени кактусов стали длиннее – вечер приближался, а вместе с ним и конец пути. Но впереди у этих двух таких разных людей было ещё много дорог – и буквальных, и жизненных.