Так не бывает, или Хрен знат

Глава 3. Дуэльный кодекс

Не знаю, сколько я простоял бы, если бы Славка не подёргал меня за рукав. Будьте любезны, мол, на расправу! Ну да, это для них сейчас самое главное.

Я погладил Колькину руку. Перекрестился. От меня не убудет, а ему, глядишь, пригодится. Бабка-читалка, в изумлении, уронила очки.

– Во чеканутый! – сказал Босяра, выходя за мной во двор. – А если в школе узнают? Ты это на фига? Тебя пацаны заждались, думают, зассал, а ты тут…

По другую сторону улицы Юрка с Витьком, моим секундантом, резались в ножички. Они сидели у самой обочины. Тротуара, на котором я вчера поскользнулся, ещё не было. Люди там вообще не ходили из боязни промочить ноги в липкой вонючей жиже. В том месте росла густая трава, а под ней – мочаки[7], не высыхавшие даже летом. Сахарный завод ещё не построили, и там, за забором кустарного предприятия, давили свёклу.

– А вот и Пята! Я думал, он смылся давно, – усмехнулся Напрей, как только мы подошли. – Ну чё, где будем обсераться?

– Есть место, – успокоил Босяра. – За мной, пацаны!

Я двинул следом за ним, а Юрка с Витьком почему-то отстали.

Шли, держась метрах в пяти от нас, и продолжали разговор, начатый во время игры.

– Кто это тебе фингалов наставил? – первым делом спросил Славка.

– Не видел, темно было, – привычно соврал я.

– Ну-ну, – не поверил он.

Пару минут шли молча. И тут мне некстати вспомнилось, что этот ершистый пацан – мой будущий крёстный отец.

Я вернулся из Мурманска в разгар перестройки. Нужно было присматривать за матерью, зализывать раны и привыкать к нищете. Серёга пристроил меня в авторемонтные мастерские ВДОАМ. Я менял сайлентблоки и шаровые опоры, короткие и длинные рычаги, втулки маятника. Три машины пропускал через кассу, четвёртую – через себя. В цехе было холодно. Клиент шёл небогатый. Предпочитал расплачиваться жидкой валютой. Да и деньги теряли вес ещё на пути из кармана в карман. Чтоб не упасть до конца рабочего дня, приходилось ходить за закуской. Это недалеко.

Чуть правей наших ворот был небольшой рынок. Там я и встретил Славку. Он со своей первой женой продавал копчёное сало.

– Вернулся? – спросил Босяра. – Правильно сделал! Земля прокормит. Деньги у нас валяются под ногами. Только не ленись, подымай.

Было оно действительно так. Сваривай железный киоск, ставь его, где душа пожелает, и торгуй, чем хочешь. Купил водку за сто – продал за триста. И никакого надзора. Даже налоговую инспекцию ещё не придумали. Настоящий Клондайк для тех, кто забыл, что такое совесть и советское воспитание.

Ну, постояли, поговорили. Узнав, что я только «с морей», Славка пришёл в восторг и пригласил меня на крестины своей маленькой дочки. Я стал отказываться, сказал, что я ещё «нехристь», а он ещё больше обрадовался:

– Санёчек, не переживай! Для брата-моряка всё сделаю как положено. И серебряный крестик куплю. Ты только не напивайся.

Он, как оказалось, тоже три года отмантулил[8] в тралфлоте электромехаником. И тоже в Мурманске. Вот так, работали в одном городе, а ни разу не встретились.

Короче, мой одноклассник стал моим крёстным отцом. Встретишь, бывало, его в городе – и ну прикалываться! Идёт он, вальяжный, с бухгалтерским пузом под кожаным пиджаком, супругу под локоть поддерживает. И тут я выступаю из-за угла: рожа небритая, с перегаром. Руки раскину да как заору:

– Папаня!!!

Народ в шоке, а из него чуть сопля не выскакивает.

Славка-то после морей закодировался. Пьяных людей не переносит на дух, поубивать готов. А вот на меня у него не было сил обижаться. Посмеётся, обнимет, купит бутылочку пива:

– Кушай, сынок, наедай шею!

Он к тому времени возглавлял службу личной охраны у одного бизнесмена, а я работал корреспондентом в местной газете.

Есть, наверное, в человеке какая-то память о будущем. Мне кажется, не случайно Славка сейчас идёт рядом и очень за меня переживает.

– Ты, – спрашивает, – что, Напрея совсем не ссышь?

– А чё его ссать? Чай, не убьёт.

– Ну, слушай тогда. Он, когда свой кулак в чью-то рожу суёт, всегда глаза закрывает. Машется мельницей, выдыхается быстро. И ещё, нос у него слабый. Только смотри, о том, что я тебе говорил, никому!

– Могила! – заверил я.

Место, куда мы пришли, я знал хорошо. Это как раз напротив моего дома. Там за железной дорогой контейнерная площадка, а между ней и забором «Заготконторы» – глубокий овраг. Дед всегда там копал целинную землю для огородной рассады. А у Славки где-то недалеко работала мать. Наверное, потому он сюда нас и затащил.

Был в то время у мальчишек дуэльный кодекс – ногами не драться, свинчатки не применять, не бить ниже пояса, лежачих не трогать. Ну и, естественно, «двое в драку, а третий – в сраку».

Мы с Напреем разделись до пояса. Показали друг другу руки.

– Начинать по команде! – крикнул мой будущий крёстный отец. – Сошлись!!!

Юрка рванулся, как молодой бычок рогами вперёд, намереваясь ударить меня головой в живот. Сжатые кулаки висели на вытянутых руках, чуть позади тела. Будучи уверен в своём подавляющем превосходстве, он решил испытать на мне новый бойцовский приём. Было видно, что драться он ещё не умел, не знал, что такое коленка. Я не стал его бить по-взрослому. Невелика честь, да и кодекс не позволял. Просто качнул корпусом влево, а когда он повёлся, перепрыгнул через него, как через спортивный снаряд, звонко хлопнув ладонями по голой спине. Что не прыгать с такими ногами? Что не драться, если каждая клеточка тела дрожит от избытка энергии?

Славка заржал. Напреев был озадачен. Эксперимент ему явно не удался. Он тоже не ожидал от меня такой прыти. Смешок секунданта, шлепки по спине – всё это показалось ему очень обидным. И Юрка завёлся. Он полетел на меня следом за кулаками, взрезавшими воздух в безудержной серии. Я спокойно нырнул под эту деревенскую мельницу и встретил его ударом под дыхало.

– Разошлись! – крикнул Босяра.

Я послушно сел на траву, а он поспешил на помощь своему подопечному. Юрка стоял, обхватив руками живот, и пытался поймать порцию воздуха.

– Гля, чё это он? – не понял Витёк.

– Не знаю. Наверное, случайно куда-то попал.

– А здорово ты через него сиганул!

Я ничего не сказал, просто сидел и думал, что в недавно законченной жизни мы с Напреем ни разу не подрались. Как-то не довелось. Нам осталось быть одноклассниками чуть больше недели. Первого сентября всех, кто живёт за железной дорогой, просто переведут в новую школу. Если, конечно, оно настанет, это первое сентября. И для меня, и для этой псевдореальности, где слишком много несовпадений.

Мой соперник тем временем более-менее оклемался.

– Драться сможешь? – спросил у него Босяра.

Юрка кивнул и исподлобья глянул на меня:

– Ну, сука, убью!

Он попытался сразу же ринуться в бой, но Славка не дал и отвёл его в сторону для короткого инструктажа. Витёк на правах секунданта тоже вставил свои пять копеек:

– Ты, Санёк, лодочкой ладошку согни и постарайся ему попасть между ухом и шеей. Это будет двойной удар.

Вот сколько раз мне приходилось выходить один на один, Витька всегда одно и то же советует. Хотя я ни разу не видел, чтобы он сам этот приём на ком-нибудь применил.

– Готовы? – снова спросил Босяра. – Сошлись!

Напреев не зря проходил инструктаж. Мой соперник больше не лез на рожон. Он спокойно стоял в позе, похожей на стойку, и выжидал. Наверное, Славка ему посоветовал поработать вторым номером и попытаться меня подловить на сильный удар.

Я попрыгал вокруг него, спровоцировал пару атак. Юрка отстреливался одиночными. Бил он как-то не по-людски. Вместе с правой рукой выносил вперёд и плечо. В один из таких моментов я просто шагнул вправо и снова воткнул кулак в его голое пузо.

– Разошлись!

В этот раз Напрей оклемался намного быстрее.

– Что делаешь, падла? – выдавил он. – Куда ты всё время бьёшь?! А если я тебя так?

– Ну попробуй, кто ж тебе не даёт?

– Хорош, пацаны! – вмешался Босяра. – Мы уже полчаса тут валандаемся, а вместо драки одно название. Один за живот держится, другой на траве отдыхает. Давайте договоримся бить только по роже.

– И до первой крови, – добавил Витёк. – Согласны?

Я кивнул. Мне было всё равно. Юрка пробурчал типа того, что он тоже не возражает. В общем, мы снова сошлись.

Предыдущие два раунда ничему Напрея не научили. Он по-прежнему топтался на месте, изредка, наудачу, выбрасывая вперёд правую руку. Она у него становилась всё тяжелей. Я легко уходил вправо и бил раскрытой ладонью по его потному лбу. Не сильно, но так, чтобы щёлкнуло. Можно было, конечно, пустить ему кровь, но совесть протестовала. Слишком уж не равны были силы.

Наконец мой соперник врубился, что над ним просто-напросто издеваются, и рассвирепел. Ему уже было наплевать на защиту. Главное – попасть, хоть раз заехать в мерзкую рожу врага. Он махал своими клешнями, пока окончательно не выдохся. Глаза Юрка, действительно, закрывал, и это сыграло с ним злую шутку. На развороте его занесло, он споткнулся, упал и сильно порезал ладонь донышком битой бутылки.

Я думал, Напреев от злости заплачет. Нет, вид собственной крови успокоил его. Он осторожно поднялся, держа на излёте руку, чтобы не испачкать штаны.

– Разошлись! – запоздало скомандовал Славка.

Через пару минут мы уже хлопотали над раненым. Витька схватил пустую бутылку и побежал в депо за чистой водой. Я отыскал подходящий лист подорожника, развернул узелок с конфетами и разорвал платок на три лоскута. Босяра руководил.

Рана была неглубокой. Её промыли водой, наложили повязку.

Потом мы сидели на склоне оврага и поминали Лепёху. Ели конфеты с печеньем, запивая водой из бутылки.

Никто не смеялся, а Юрка вообще потух.

– Ни хрена себе, веники!.. – сказал он в раздумье. – Пята, получается, меня отхреначил. Вот уж от кого не ожидал!

– А я тебе давно говорил, – завёлся Босяра, – будешь во время драки глаза закрывать, скоро и Витя Григорьев навешает тебе звиздюлей. Дело даже не в том, что у тебя первого кровища пошла. Ты ведь ни разу в него по-хорошему не попал. А он мог бы тебе раза четыре сопатку разбить. Но почему-то не стал. Мне кажется, Пята втихаря где-то занимается боксом. Нет, как он через тебя перепрыгнул! – И Славка залился колокольчиком.

Прощаясь, мы с Юркой обнялись и пожали друг другу руки. Это тоже из дуэльного кодекса. Драки один на один не плодили врагов, если всё было по-честному.

Витёк провожал меня до двора. Нам было по пути.

– Слушай, как же Лепёха умудрился тебе приварить? – спросил он.

– Шёл, в небо смотрел и в спину его случайно толкнул. А он не заметил, что это я.

– Научишь меня?

– Драться, что ли?

– Ага.

– Научу, – согласился я, – если скажешь мне одну вещь.

– А я её знаю?

– Всегда говорил, что знаешь.

– Ну спрашивай.

И тут я решил проверить одну из своих гипотез:

– Сколько будет семью восемь?

– Сорок восемь! – отчеканил Витька на автомате и покраснел. – Ой, нет, погоди, сейчас посчитаю…

Он думал, что я засмеюсь, и приготовился психануть. А мне просто стало грустно. Таблицы умножения мой друг не знал и очень стыдился в этом признаться. Я обнял его за плечи.

– Спасибо тебе, корефан, что не соврал.

– Так научишь? – Витька смотрел на меня исподлобья, ожидая подвоха.

– Без базара! – Я чиркнул, для верности, ногтем большого пальца по верхним зубам. – Завтра же и начнём. Только сначала ты мне расскажешь всё, что знаешь про умножение на один.

– На один?! Ха! Да я хоть сейчас могу!

– Нет, завтра. Послезавтра расскажешь на два, ну и так далее. Спрашивать буду вразброс. Если не выучишь, тренировки не будет.

– Какой-то ты, Сашка, стал не такой, – возмутился Витёк, – вредный, как мой пахан. Ну где я тебе найду эту таблицу? Тот учебник давно уже в печке сгорел.

Я достал чистую тетрадь в клеточку, ткнул пальцем в последнюю страницу обложки:

– А это тебе что?

Витька проследил за моим пальцем и разродился своей знаменитой фразой, почерпнутой у своего отца:

– Крову мать!

На том мы и разошлись. Перед тем как войти во двор, я ещё немного посидел у калитки. Послушал, как лает Мухтар. На смоле у сторожки жгли грязную паклю. Просквозил на своём газончике дядька Ванька Погребняк. И всё. На улице было пусто. Жара. Пацаны, наверное, все на речке.

Погода моего детства радовала теплом. Без рукотворного Кубанского моря климат был совершенно другой. Купальный сезон у нас, пацанов, начинался в конце зимы. Февральские окна – это десять дней полноценного лета. Глубокие рытвины на разбитой грунтовке, которую бабушка называла не иначе как прохвиль, наполнялись талой водой. Под солнечными лучами они исходили паром. В субботу и воскресенье у лесовозов был выходной, и вода в колее отстаивалась до нормальной прозрачности. Для мелюзги – самое то! В самых глубоких местах можно было даже нырять.

А больше по этой дороге никто не ездил. Частных машин на нашем краю было всего две: убитая «инвалидка» безногого дядьки Мишки и невыездной «москвич» дядьки Сашки Баранникова по кличке Синьор Помидор. Это было не средство передвижения, а, скорее, предмет роскоши. Помидор являл его миру лишь в погожие летние дни. Естественно, все пацаны сбегались взглянуть на этот спектакль.

Хозяин открывал кирпичный гараж. Выкатывал руками свою дорогую игрушку. Приближаться не позволял, а уж трогать – ни-ни! Потом Помидор доставал из салона чистые тапочки. Переобувшись, садился за руль и заводил двигатель. Некоторое время погазовав, он проделывал то же самое, но уже в обратном порядке. Дядька Ванька Погребняков называл этот процесс «боевым проворачиванием механизмов».

К началу марта высыхала дорога. Приходили машины с гравием, грейдеры, тракторы. Ровняли, закапывали, утаптывали. Но купальный сезон продолжался. Прогревались мелководные притоки нашей горной реки. Все глубинки знали наперечёт. У каждой было своё название: Тарыкина, Лушкина, Застав…

К старому новому дому я быстро привык. Не глядя, кинул портфель на обычное место. За окном, на меже, дед ремонтировал летнюю печку. Баба Лена в огороде полола свёклу. На столе, укутанные в тряпьё, хранили тепло кастрюли с едой.

После сладкого есть не хотелось. Поэтому сразу пошёл с докладом, прихватив по дороге оба пустых ведра для воды.

– Что получил?

Традиционный вопрос. Дед всегда его задавал, если сам не успеешь гаркнуть с порога: «Четыре, четыре, пять!» Сегодня пришлось оправдываться:

– Не спрашивали. Да у нас всего два урока и было. Потом все ходили с Колькой прощаться.

– И где же ты столько блукал?

– С пацаном одним подрались. Один на один.

– В школу не вызовут?

– Нет.

– Ну добре! Иди уроки учить. Да не забудь переодеться.

Ох и нудное это дело! Но такова жизнь. За всё на свете нужно платить. Даже за счастье.

Набирая воду, заметил на дне колодца четыре пустых ведра. Взял на заметку.

Уроки я всегда делал под радио. Телевизор мы купим не скоро. Посторонние звуки мне, в принципе, не мешали. Наоборот, грамотный русский язык дисциплинировал речь. Если нужно что-нибудь выучить наизусть, можно всегда выйти во двор. Бывало, скрипишь пёрышком, кладёшь на бумагу какое-нибудь скучное упражнение, а в уши тебе «Театр у микрофона», «КОАПП» или, того лучше, «Клуб знаменитых капитанов». Я всегда с предвкушением ожидал вечера четверга, когда выходили в эфир юнга Захар Загадкин и корабельный кок Антон Камбузов в интереснейшей передаче «Путешествие по любимой Родине». А больше всего не любил «Пионерскую зорьку». Если я слышал её позывные, значит, проспал. И в школу придётся не идти, а бежать.

Судя по записям в дневнике, с расписанием на завтра мне повезло. Кроме стандартного набора – арифметика, русский, – будет ещё инглиш, физ-ра и труд. А с учётом того, что сегодня у нас был только один урок, тут вообще делов на один чих. Хоть и длинное, но только одно упражнение.

С иностранным у меня всегда без проблем. Стоп, вру. Сначала они были. И очень большие. Английский язык я изучал с первого класса, когда ещё жил на Камчатке. В память об этом в моём доме хранится накрахмаленная салфетка с надписью, которую я вышил собственноручно на уроках труда: Happy new year! Ничего, кроме этой фразы, в моей голове как-то не задержалось.

Переехав сюда, я очень обрадовался, что ненавистный English отсутствует в школьной программе. Но к пятому классу он меня всё же догнал. И, к моему удивлению, дело пошло. В отличие от своих сверстников я уже нахватался верхушек и получил какую-то фору. Да и во взрослой жизни английский язык шёл со мной рука об руку: мореходка, загранка – какая-то разговорная практика. Так что, если завтра я проявлю «недюжинные способности», фурора не будет.

Упражнение было хотя и длинным, но простеньким. Всего-то – вставить пропущенные буквы. Писать металлическим пёрышком я потихоньку приноровился. И даже нашёл в этом нудном занятии своеобразный шарм. Да и текст был знаком. «Баржа и лодка возле неё, понемногу терявшие очертания…» По-моему, это из Серафимовича.

Я уже подходил к последнему предложению, как вздрогнул от неожиданности. Ручка была в чернильнице, а то поставил бы кляксу. Наша «тарелка» вдруг ожила и хорошо поставленным голосом внезапно произнесла: «Уважаемые радиослушатели! Передаём сигналы точного времени. Начало шестого сигнала соответствует пятнадцати часам московского времени».

Вот честное слово, меня на слезу прошибло. Как давно я не слышал этой простенькой фразы! Казалось бы, мелочь, но из таких штрихов складываются картины эпохи.

Будильник передо мной отстал на четыре минуты. Я подводил стрелки, пропуская через себя каждое слово.

«В столице 15 часов, в Свердловске и Кургане – 16, в Волгограде – 17, в Душанбе и Караганде – 18, в Красноярске – 19, в Улан-Удэ – 20…»

Это был голос великой страны, ещё не подпорченной шашелем перестройки.

Потом зазвучали новости.

Молодые строители из Апатитов передали эстафету ЦК ВЛКСМ «Юбилею революции – подарки молодёжи» городу Кириши.

В Москве открылся четвёртый съезд советских писателей.

Гамаль Абдель Насер объявил о закрытии залива Акаба для израильских судов. В Египте и Израиле объявлено о призыве резервистов на действительную военную службу.

В Адене продолжаются переговоры верховного комиссара Великобритании Хэмфри Тревельяна и президента Йеменской Арабской Республики о мирной эвакуации британских войск и передаче власти освободительному движению.

На пожаре в крупнейшем универмаге Брюсселя «Инновасьон» погибло 322 человека. Очень многие получили ожоги и ранения, отравились угарным газом…

Я дописал последнее предложение и глянул в настольное зеркало. Да, это я. Рожа вполне узнаваема, хотя и смотрится непривычно. Фингалы в самом соку. Так и наливаются синевой. Я с размаху вписался в мир, бывший когда-то привычным. Всё по большому счету в нём неизменно. Вот только рядом со мной сплошная чересполосица. Я получил от Лепёхи, Напрей – от меня. А в недавно законченной жизни такого не было. Это точно. Такие воспоминания не стирает даже склероз. Получается что? – даже в таком положении есть у каждого человека свобода выбора. Пошёл направо – нашёл кошелёк. Налево – попал под машину или в речке утоп. Нужно быть осторожней. Интересно, а в этой псевдореальности смерть – настоящая или так, понарошку? Типа того, что смотали кассету и положили в коробку? Может, и Колька Лепёхин получил свои девять дней и пребывает сейчас в новой реальности? Ладно, закончится срок, там будет видно. А сейчас что гадать? Начать бы сначала! Я прожил бы жизнь по-другому, с учётом предыдущих ошибок. Стал бы лучше, добрей. Как поётся в известной песне, «когда изменяемся мы, изменяется мир».

Полный сил и благих намерений, я забросил в портфель учебники. Хотел было делать крючок – пойти достать из колодца упущенные туда вёдра, но на улице зауркал мой корефан. Кажется, его рожа меня уже начала доставать.

– Что тебе?

У Витьки в руках тетрадный листок и карандаш.

– Санёк, я тут пару примеров решил из задачника. Проверь, а?

– Что тут стоять? Пошли в дом.

– Некогда мне. Пахан отпустил на пятнадцать минут. В поле, на огород, собираемся.

Вот Казия! Ну ни капли не изменился. Он ведь ни разу не был у меня дома! Я его в детстве несколько раз на день рождения приглашал. Помню, в первый свой отпуск приехал, привёз из Дании бутылку «Смирновской», и тут мой старинный дружбан на улице подвернулся.

– Пошли ко мне, посидим, вмажем!

– Нет, – говорит, – давай здесь.

Ну, сбегал я в дом, принёс эксклюзив, стаканы, по куску колбасы. Витька глянул на это богатство, поморщился.

– Знаешь, Санёк, сидеть, разговоры длинные заводить – это я не мастак. Ты мне сразу налей стакан, я махну и пойду по своим делам.

Вот такой занятой человек. Ну, сейчас хоть примеры начал решать. Я пробежался глазами по цифрам и честно сказал:

– Молоток! Пятёрку за это дело я тебе не поставил бы, но твёрдый трояк ты заслужил.

– Что не так? – забеспокоился Витька.

– Начёркано много, и почерк у тебя ни в дугу. Вот если бы ты постарался…

– Ты мне, Санёк, честно скажи: зачем оно надо? В институт я не собираюсь. Отслужу – на работу пойду. А деньги я и сейчас лучше тебя могу посчитать.

Вот так. Он своё будущее уже тогда запланировал. А я до восьмого класса не мог связать обучение в школе с перспективами дальнейшей жизни.

– Кем работать-то собираешься?

– Шофёром. Как мой пахан.

– Как же ты будешь заполнять путевой лист?

– Чё?!

– У папки спроси, чёкало! Без этой бумажки ни одного водителя не выпустят из гаража. Там в каждой графе арифметика: сколько километров проехал, сколько бензина ушло и сколько осталось в баке.

– Ты-то откуда знаешь?

– От дядьки Ваньки Погребняка. Он моему деду…

– А-а-а! Ну ладно, потом расскажешь, а я побежал. Пахан, наверно, уже психует.

Я смотрел ему в спину и думал о том, что, если бы в прошлой жизни Витьке кто-нибудь помог с математикой, он, возможно, и стал бы шофёром, а не грузчиком в мебельном магазине. Машина дисциплинирует. В сфере торговли, с её леваками и дефицитами, он спился буквально за год.

Пока я делал крючок и прилаживал его к деревянному шесту на носу журавля, стало смеркаться. Дно колодца перестало просматриваться, а на ощупь я смог достать только одно ведро.

После ужина на всей нашей улице пропал свет. Я наведался на подстанцию. У стенки возле открытых дверей РУ 0,4 кВ стоял велосипед. Всё как положено, полный обвес: на руле – монтёрские когти и моток линейного провода, в багажнике – сумка с инструментарием. В недрах распределительного щита с нашим присоединением копался электрик.

– Кыш отсюда, пацан, – сказал он не оборачиваясь, – а то придёть дядька ток, дасть тебе хворостины!

Я узнал его и по голосу, и по коричневому портфелю с гэдээровской переводной картинкой чуть ниже замка. Солнечная блондинка ещё не покрылась сетью морщин и скалила ровные зубы в беззаботной улыбке. Когда я пришёл в Горсети, Старому было под семьдесят, но он продолжал работать линейщиком и ползать по опорам на лазах.

– Привет, Алексей Васильевич, – сказал я его спине. – Что, снова пээн сгорел?

Электрик дёрнулся, ударился головой о раскрытую дверцу ячейки и почему-то рассвирепел:

– Пошёл вон, паршивец! А то я тебе сейчас надеру вухи! Будешь ты тут ещё глупости за взрослыми повторять. Зуб, это опять ты со своими под…ками?!

Шутка не удалась. Пришлось ретироваться.

Пока суд да дело, на землю упала ночь. Домашние сидели у обновлённой печки. В кои веки они собрались вместе: обе мои бабушки и два деда. Говорили о внуках и детях. Не разошлись даже тогда, когда Алексей Васильевич закончил свою работу.

В топке потрескивали дрова. На фоне мерцающих звёзд из невысокой трубы, как светлячки, вылетали лёгкие искры. На плите закипало ведро с одуряюще пахнущим варевом. Это дед Иван запаривал овёс для своей рабочей лошадки. В прошлой жизни я этого не знал и, выждав момент, тогда спросил:

– Это кому?

– Кто любит Хому!

Что такое «хома» я не имел представления, но на всякий случай сказал:

– Я люблю!

И все засмеялись.

Помня о том случае, сейчас я не стал ничего спрашивать. Молча сидел в стороне, смотрел на родные лица и наслаждался свалившимся на меня волшебством. Чёрные тени гуляли по огороду. В воздухе мельтешили летучие мыши. Кроны деревьев клубились у края межи. Где-то там завёл свою песню сверчок: «Кру-у, кру-у»…