Русский Монте-Кристо

Возбужденные и задыхающиеся танцоры остановились в хороводном беге и обернулись в сторону эстрады. Потные от усердия музыканты, удовлетворенные от сознания того, что импровизация им удалась и завела весь зал, широко улыбались, перебрасываясь между собой довольными фразами. Юрий Григорьевич встал. Он не обращал внимания на музыкантов, которые жали ему руку в знак благодарности за то, что он внес свежую струю в опостылевший танцевальный ритм сегодняшнего вечера и поднимали указательный палец вверх: «Хорошо!» На ходу, отвечая на их рукопожатия и, не глядя на танцующих, которые будто ждали продолжения, он спрыгнул с низенькой эстрады и направился к нашему столику. Мы его встречали аплодисментами. Русская и итальянская народная музыка, которой он, вместе с оркестром, наполнил зал, оказались необычно близки и гармонично дополняли друг друга легкими игривыми итальянскими руладами и четкими озорными русскими перепевами. Все было неожиданно красиво. Джулия была в восторге и, хлопая в ладоши, восклицала:

– Браво! Прима! Я же знала, что русские всегда должны себя показать лучше других! Грациас, синьор Юрио, спасибо! Я от вас ждала чего-то такого, ну ни как то, о чем я рассказывала, но что-то такое… – От волнения она не могла подобрать нужных слов для выражения своего восторга.

Да, темпераментная Джулия, действительно, была в восторге. Юрий Григорьевич что-то смущенно пробормотал ей в ответ, что было несвойственно ему и мне показалось, что он собой недоволен. Джулия предложила выпить за успех маэстро, как она выразилась. Мы это сделали с удовольствием. Вскоре Джулию позвал Джованни и она, извинившись, ушла по своим делам.

– Юрий Григорьевич. – Обратился я к нему. – Я знаю, что вы творческий человек. Но поверьте, я не ожидал такого совмещения в вас качеств живописца и музыканта… Просто великолепно. В какой сфере творчества вы больший профессионал? Не знаю.

Он в ответ улыбнулся и его смуглое лицо, почему-то, побледнело.

– Вообще-то я профессиональный художник и имею в этом виде творчества высшее образование. А в музыке я любитель, дилетант. Да и играл я с ошибками, особенно Чайковского. А в исполнении классики нужна строгость…

– Да, в классике нужна строгость. – Согласился я с ним, решив не указывать на ошибки в его исполнении. – Но должна быть и индивидуальность. Вот она именно и присутствовала у вас.

Его жена была, судя по ее выражению лица, была недовольна ответами мужа – сказал что-то лишнее. И он это заметив, перевел разговор на другое:

– Да, погода испортилась. Может быть несколько дней не сможем загорать…

– Нам через четыре дня уезжать. До сегодняшнего дня погода стояла великолепная и такая концовка не испортит нам впечатление от Италии.

– Через четыре дня… – Произнес задумчиво он. – Да быстро время летит. – Неопределенно заключил он.

Снова играла музыка, скакали и извивались в танцах тела отдыхающих, а мы вяло разговаривали друг с другом. Было видно, что наши знакомые чем-то недовольны и вскоре, распрощавшись с нами, отправились к себе в номер. Чуть позже ушли и мы. А еще, чуть раньше нас, ушли к себе и те двое непонятных русских мужчин.

Следующее утро выдалось не дождливым, но пасмурным. Мы со своими земляками встретились за завтраком. Юрий Григорьевич выглядел озабоченным, а его жена встревоженной. Разговор не вязался. Людей за завтраком было немного, видимо, большинство отдыхающих отдыхали после бурной ночи. Я предложил им до обеда посидеть у меня в номере, побаловаться сухим итальянским вином. Его в этих местах делают просто великолепным – тонкий аромат, а кислинки в самый раз. Самый привередливый гурман останется доволен калабрийским вином.

Юрий Григорьевич согласился – он хотел бы сделать несколько набросков Везувия, который хорошо виден из окон нашего номера. Мы с женой были рады принять их у себя. Еще я обратил внимание на то, что вместо обычного дуэта неразговорчивых русских, на завтраке присутствовал только один из них. Он рассеянно тыкал вилкой в салат, видно, скучал без своего товарища.

В номере Юрий Григорьевич поставил стул в метре от окна и стал карандашом набрасывать этюды. Но Везувий был сегодня плохо виден, пасмурно. Но хочу заметить, что и в ясный день его вид из нашего окна не так романтичен, как вблизи – все-таки Везувий находится далековато от нашего пансионата. Я высказал свою точку зрения по этому вопросу вслух, на что Юрий Григорьевич ответил довольно неожиданно для меня:

– Плохих видов в природе не бывает. Она не предусмотрела в себе некрасивого. Правда, здесь природа ухожена человеком и в ней нет присущей для нее силы. Сентиментальная открытка. Надо мне сейчас сбросить с горы налет искусственности и показать, каким был Везувий в первозданном виде, много тысячелетий назад. Может быть, до появления человека…

– Да. – Согласился я, пораженный глубиной его рассуждения, но внутренне не согласный с ним. – Но может быть, изображать надо все реалистически – как оно есть на данный момент?

– Да, можно и так писать. Но если хочешь увидеть глубину и тайну Везувия, то этот вулкан необходимо раздеть. Только в этом случае можно докопаться до истины.

– Это ж натурализм? – Возразил я. – Так нельзя писать пейзажи, я имею ввиду природу. Может получиться хуже, чем у импрессионистов.

– Не скажите. Импрессионизм, по своей сути, натуралистичен. Он выхватывает из времени один миг возвышения природы. А натурализм? Не знаю. Наша русская природа не требует натуралистичности в изображении, как здесь. Она не приукрашена, естественна и вся ее философская мысль и глубина у тебя перед глазами. Вдумывайся в нее, и размышляй. Поразмышлял, бери и пиши – будет реалистично. Здесь же для реалистической картины надо подчищать природу, чтобы она выглядела естественно. Парадокс цивилизации, чтобы слиться с природой, надо подогнать ее под свою мерку. Может я не прав, но я русский человек и натуралистическое отношение к природе, видимо, генетически заложено во мне.

Я с ним не спорил, видя, как он торопливо делает наброски и быстро меняет листы с видами Везувия, как будто у него впереди еще не две недели отдыха, а осталось всего несколько часов. Да и признаюсь, что я немного слабоват в понятии импрессионизма, сюрреализма, кубизма и прочих искусствоведческих «измов».

Наши жены разговаривали между собой и мое вмешательство в их разговор не находило у них поддержки, и я вынужден был тыняться по номеру, попивая сухое итальянское вино в одиночку.

Вдруг, лежащий на папке художника мобильный телефон, с которым наш знакомый никогда не расставался, глухо загудел. Следует отметить, что до этого наш знакомый никогда им не пользовался. В крайнем случае, при мне он никогда не звонил и ему не звонили. Впрочем, тогда мобильники у нас только входили в повседневную жизнь. Юрий Григорьевич резко бросился к телефону и приложил его к уху. Я увидел, как сразу же напряглось лицо его жены и она, как и вчера вечером, с выжидательной тревогой стала смотреть на мужа. Вчера в ресторане мне показалось, что она чего-то испугалась – кажется, выхода мужа на эстраду и признания, что он профессиональный художник. Юрий Григорьевич сказал в трубку «Алло!» и потом отключил его, пояснив, глядя в сторону от нас:

– Видимо какой-то случайный вызов. Ошибка. Никто не говорит по телефону. – Он вернулся к окну и продолжил делать этюды.

Ольга Валентиновна внешне успокоилась и продолжала беседовать с моей женой, бросая быстрые взгляды на мужа, будто чего-то от него ожидая. Минуты через две после звонка, Юрий Григорьевич обратился к ней:

– Оля, ты не помнишь, куда я положил уголь?

– Кажется, в чемодане. – Ответила она. – Или может в папке с рисунками. Не помню точно.

– Не хотел отрываться… – Сказал Юрий Григорьевич. – Но ты чемодан сама не поднимешь. Я схожу я за углем. Извините, я отлучусь на минутку.

Он вышел, но его минутка растянулась минут на пятнадцать. Когда он вернулся обратно, то его лицо было спокойным, до бесстрастности и он, будто бы с упреком, сказал жене:

– Оля! Я все перерыл в номере, но угля не нашел. Куда я его задевал? – Добавил он, как бы сокрушенно. – Ладно, обойдусь без него. – Он снова сел на стул и стал набрасывать карандашом вид далекого Везувия. Но я видел, что работа у него уже не шла. Через несколько минут он отложил все в сторону и сказал:

– Надоело. Давайте лучше выпьем вина.

Я налил ему фужер вина, женщинам тоже и мы выпили. Ольга Валентиновна выглядела рассеянной и невпопад поддерживала наш разговор. Юрий Григорьевич был немногословен, что меня обижало, но я не показывал свою обиду. У каждого свои заботы! За час до обеда они ушли к себе и мы встретились с ними за столиком. Было видно, что Юрий Григорьевич серьезно чем-то озабочен, а его жена встревожена и потому задумчива. За соседним столиком сидел тот же один русский, который, на мой взгляд, обращенный к нему, почему-то занервничал и с вилки стали падать клубки спагетти. Это вызвало у меня смутные подозрения о какой-то взаимосвязи между ним и нашими знакомыми, но в своих подозрениях я пока не мог разобраться.

После обеда мы пошли прогуляться вдоль берега моря и зашли достаточно далеко, болтая о пустяках. Вернулись к себе только к вечеру и до ужина находились в своих номерах. Вечер обещал быть таким же, как и сутки назад, пасмурным, но уже без дождя. Отдыхающие готовились продолжить вчерашние танцы, – погода позволила им днем выспаться. Но мы этот вечер решили не проводить вместе со всеми и, поужинав, ушли. Юрий Григорьевич пригласил нас в свой номер на стакан вина, как он выразился. В номере мы у него мы уже бывали и, конечно, он был намного лучше нашего.

Мы сидели вчетвером в лоджии, наблюдали сумрачный закат, попивали вино и курили. Почему-то больше всего вспоминали свою такую далекую и неуютную, в отличии от Италии, Россию – одновременно такую близкую и по – матерински душевную. Уже вечерело, когда к нам постучала в двери, вернее позвонила, Джина и спросила – не желают ли синьоры спуститься вниз, там начался вечер танцев. Но мы отказались. Потом в дверь еще кто-то позвонил и Юрий Григорьевич вышел, но сразу же вернулся и извинившись сказал, что должен покинуть нас на несколько минут. Я увидел, как напряглось лицо его жены и умоляюще, чуть ли не со слезами на глазах, она неотрывно стала глядеть на мужа. Но что она хотела ему этим сказать, я не понял, только удивился – какие у него могут здесь быть дела и откуда появились знакомые? Он вышел, а я стал поддерживать разговор с женщинами, стараясь вести его, как можно веселее и беспечнее. Но женщины плохо слушали меня и даже моя жена отвечала рассеянно и невпопад. Но до меня стало доходить, что существует какая-то большая тайна в этой семье. Я в нее не посвящен, но моя жена, как я стал сейчас понимать, знает о ней, но мне о их тайнах не рассказывает. Почему? Удивительно! Иногда моя жена бывает откровенна со мной. А в эти дни?… Ну что ж, придется поговорить с ней серьезно. С каких это пор она стала такой скрытной?

Юрий Григорьевич вернулся минут через двадцать, хотя обещал отсутствовать несколько минут. Он был явно чем-то озабочен, но весело, скрывая улыбкой неожиданно обрушившиеся на него проблемы, предложил, обращаясь ко всем:

– Давайте выпьем еще по одной… – Он налил в фужеры вина, подал их женщинам и мне. Потом без всякого перехода сказал, глядя на свою жену. – Оля, завтра мы уедем отсюда… – Он не закончил фразы.

– Куда? – Дрогнувшим голосом спросила она и слезы выступили у нее на глазах.

– Конечно же, домой. В Россию. В Москву… – Ответил он, отвернув лицо в сторону моря, чтобы не видеть ее слез. Он ее не успокаивал.

– Снова туда же? – Тихо спросила она.

– Да. – Коротко и жестко ответил он.

Она смахнула пальцами слезинки с глаз и также тихо произнесла со вздохом:

– Хорошо. Хоть детей быстрее увидим. Я за ними так соскучилась… – И она горько заплакала, уже не стесняясь нас.

Все молчали. Нам с женой было неудобно наблюдать непонятную для нас семейную сцену. Юрий Григорьевич тоже чувствовал себя неловко и его челюсти сжались до такой степени, что резко обозначились все мускулы под кожей лица. Я сказал:

– Извините. Мы пойдем…

Ольга Валентиновна встрепенулась и, промокнув платочком слезы, запротестовала:

– Ни в коем случае! Не обращайте на меня внимания. Сейчас все пройдет. Давайте лучше выпьем. За расставание, за то, что мы были здесь друзьями и, чтобы мы ими остались в России. – Она быстро поднесла бокал к губам и весь его выпила. Потом произнесла, натянуто улыбаясь. – Вот и все прошло. Это нервы. Скучаю по детям. Мы и правда, засиделись за границей.

Мне показалось, что вначале Юрий Григорьевич был готов с нами расстаться, но после слов жены сказал, обращаясь к нам:

– Не в коем случае, не уходите. Не надо портить наш последний общий вечер из-за слез Оли. Она действительно скучает по детям. Ее материнскую тоску по ним, я испытываю на себе каждый день. – Он натянуто засмеялся. – Давайте и мы, как Оля, выпьем вообще за встречу, за неожиднное расставание и за нашу новую встречу… – За «новую встречу» он произнес неуверенно, но выпил свое вино до дна. Мы с женой поступили также. Юрий Григорьевич вдруг неожиданно предложил мне:

– Давайте я напишу ваш портрет. Пока карандашом, а потом, может быть, и красками. Но это позже. Вашей жене я оставил портрет, а вам не уделил такого внимания. На прощание…

Я согласился и мы прошли из лоджии в гостиную номера. Он включил торшер, взял лист бумаги и без лишних слов стал на нем набрасывать мой портрет. Но меня, менее всего, интересовал сейчас мой портрет. Меня мучило неуемное любопытство – кто же он такой? Почему они со своей женой, что-то тщательно скрывают от других? Не договаривают. Какая у них тайна? У меня появилось не просто любопытство, а настоящий зуд любопытства, от которого я не мог усидеть на месте. И я спросил, как бы между прочим, художника:

– Юрий Григорьевич! – Он не ответил на мое обращение. Но я был настырен, как никогда. – Не помешаю ли я вашему творчеству, если буду одновременно разговаривать с вами?

– Нет. – Ответил он неохотно.

Я обдумывал какой задать вопрос, чтобы бы не оттолкнуть им его от себя и одновременно заставить раскрыться:

– Я вот все думаю? Чего в вас больше – музыки или живописи? Но не могу понять. Но творческая натура у вас явно преобладает над деловой. Может я ошибаюсь?

Юрий Григорьевич, не ответив на мои вопросы, молча протянул лист с моим портретом. Я стал его рассматривать его и сделал заключение:

– Очень хорошо вы меня изобразили. Но все-таки по натуре вы больше художник, чем бизнесмен. – Продолжал я гнуть свою линию.

– Да, вы правы. – Почему-то легко согласился он. – Я вам уже говорил. В живописи я имею высшее образование. Так что, здесь я профессионал. А музыка мое хобби. Кто-то сказал, музыка – это краски мелодий, а живопись – мелодии красок. Эти виды творчества тесно взаимосвязаны, их нельзя делить. Но, мне как профессиональному художнику, кажется, что живопись глубже. Живопись заставляет думать, а музыка – заставляет переживать. Но это мое субъективное мнение, как художника. Музыку и живопись, при желании, можно не рассматривать по отдельности. Это еще Мусоргский показал. Несомненно, вы слушали его «Картинки с выставки»?

– Конечно. – Согласился я с ним, но продолжал навязывать свою линию собеседнику, чтобы заставить его раскрыться. Мне это было сейчас очень важно и любопытство буквально съедало меня. Я чувствовал, что за его талантами скрывается, что-то более серьезное и глубокое. Иногда такое чутье просыпается у меня, как у писателя. – И как вы можете совмещать рутинную работу банкира и талант художника? Не пойму?

Юрий Григорьевич с тонкой, понимающей улыбкой поглядел на меня и ответил:

– Я вижу куда вы клоните. Хотите обо мне узнать, кто я? Хорошо. Я вам откроюсь, кто я! Но, если вы не упадете немедленно в обморок, то прошу вас не покидать нас резко и презрительно.

Он задумался, собираясь с мыслями и духом. Пальцы непрерывно крутили карандаш и, посмотрев мне прямо в глаза, грустно улыбнувшись, решился:

– Да, я банкир, бизнесмен, художник. Но кроме этого я, как говорят и пишут в России и здесь в Италии, откуда и пришло к нам это страшное слово, я, в некоторой степени – мафиози!

Обморок, от его откровенного признания, со мной не случился. Но я был поражен его неожиданным ответом и откинулся в кресле. Он заметил мое непроизвольное отрицательное, по отношению к нему, движение и еще более грустно усмехнулся:

– Я ж говорил, что после моего признания, вы захотите держаться не просто от меня подальше, но и перестанете смотреть на меня. Забудете, что были знакомы… Для вас я теперь стал прокаженным. – Он глубоко вздохнул и закурил сигарету.

– Нет, нет… – Вяло возразил я.

Мне было стыдно, прежде всего, самому перед собой. Я считал себя великим знатоком человеческих душ, способным с первого взгляда все распознать, все понять, «сквозь землю три метра видеть» и так обломался. Видимо, никудышний я писатель, мелькнуло у меня в голове. Должен же я знать, что сейчас и мафиози являются талантливыми людьми. Недаром многие деятели искусств занялись бизнесом. Здесь можно проявить те свои лучшие качества, которые оказались невостребованными на творческой ниве. А полностью реализовать себя – мечта каждого артиста и художника. А бизнес сродни искусству, может, даже выше… Тонкий артистизм иллюзиониста и тяжелая хватка банкира, как показал творческо-деловой опыт России, не просто сродни, а своей неразделимой взаимосвязанностью, органически дополняют друг друга. Чтобы делать деньги из ничего, необходим высочайший артистизм, виртуозное умение делать все вслепую, то есть не обращать внимания на восторженных или возмущенных зрителей.

И я продолжал лепетать что-то невпопад.

– Просто не вериться… – Я произнес это, приходя в себя от шока после признания собеседника.

– Если я вас напугал, то извините. – Спокойно курил сигарету Юрий Григорьевич. – Хочу несколько сгладить вашу неприязнь ко мне и признаюсь – я не просто мафиози, а например, еще и Монте-Кристо.

– Граф? – Удивленно вытаращил я на него глаза. За эту минуту я получил несколько душевных потрясений.

– Нет, не граф. Просто Монте-Кристо. Можно сказать – русский Монте-Кристо.

– Монте-Кристо, Монте-Кристо… – Выговаривал я бессмысленно, одновременно собираясь с мыслями. – Не понимаю. Может быть вы мне проясните, как совместить – благородную месть Монте-Кристо и беспримерную жестокость мафиози? Приоткройте немного тайну своей жизни?

– Об этом долго и много придется рассказывать. Не хватит сегодняшней ночи, тем более, для нас она последняя. Вы писатель и вам, конечно же, интересно узнать что-нибудь новое о людях, а может найти сюжет для книги. Но мне известность не нужна, она несовместима с моей профессией. В историю попасть? Так я уже в нее влип. Единственное, почему я могу рассказать кому-то историю своей жизни и почему я дошел до такой жизни, – Подчеркнул эту фразу мой собеседник, – мне нужно собрать воедино прошлое. Когда думаю о своей жизни наедине с самим собой, то цельности не получается – отдельные эпизоды. Может быть, и стоит приоткрыть именно вам историю своей жизни и мои воспоминания, реализованные в слова, придадут законченность моим размышлениям. – Вслух думал Юрий Григорьевич, глядя мимо меня. Видимо в его голове уже вихрем проносилась его жизнь. – Тем более вы сами просите рассказать… Вы первый человек, который вот так прямо просит об этом.

– Я знаю, что бываю иногда наивным, но может быть это и хорошо. Я готов вас слушать. – Поспешно согласился я, чтобы он не успел передумать. – Не каждому писателю удается услышать из первых уст историю, как вы сами себя охарактеризовали, мафиози, художника и музыканта, банкира и бизнесмена. И все одновременно, в одном лице.

– Да вы правы – профессий у меня много, а хотелось бы иметь только одно творчество. Я попытаюсь изложить историю своей жизни, как можно объективнее, если вообще человек обладает таким качеством. Но когда излагаешь свою жизнь, объективным быть очень тяжело. Быть к самому себе объективным просто невозможно, всегда найдется оправдание не только мелким, но и крупным проступкам. Вы, как писатель, это понимаете.

– Да, несомненно.

– Я знал, что мне когда-то придется излить другому свою душу. Это обязательное чувство каждого человека, каким бы он плохим ни был. В отличие от меня, у хороших людей всегда найдутся хроникеры и жизнеописатели. Кто-то и при своей жизни хочет прославиться и пишет мемуары. Или за его деньги, ему напишут восторженный опус, какой он хороший и почему необходимо любить и молиться на него еще при жизни. Он осчастливил человечество только своим появлением на свет, а его деятельность, сродни мессианству, и всюду он прав, а остальные – наоборот. Обо мне, вряд ли, кто напишет такое при жизни, тем более хорошее. Только после смерти может появиться строчка в газетной хронике. Наконец-то такой умер… Но когда-то раскрыться надо, как бы ни были тяжелы признания. Кажется вы, как писатель, удовлетворяете меня в желании раскрыться вам. – Он налил мне и себе в фужеры вина, поднял бокал и произнес, вроде бы, как тост. – Тогда с богом! Начнем!

Мы выпили до дна бордовое, кисловатое вино. Он за то, чтобы все мне рассказать, я за то, чтобы все выслушать. Так я понял содержание его короткого тоста. Юрий Григорьевич поставил фужер на столик снова внимательно и, даже грустно, посмотрел на меня и сказал вместо предисловия:

– Если вам станет неинтересно меня слушать, можете мне об этом сказать прямо или просто под каким-то предлогом уйти и больше сюда не возвращаться. Я не обижусь и мстить вам не буду. Мне и так уже пришлось отомстить многим. Договорились?

– Я надеюсь вас выслушать до конца. – Ответил я нетерпеливо. – Может в вашей жизни больше от Монте-Кристо, чем от мафиози? Поэтому, не давайте сами себе убийственных оценок. Их сделают другие. Я вас слушаю, русский Монте-Кристо!

Он благодарно, впервые за все время нашего разговора, улыбнулся в ответ на мои слова и, произнес размышляя:

– С чего начать? Прожито, вроде, немало – пережито, намного, больше. С чего же начать? Давайте я начну с самого начала, с того времени, как я появился на свет и как я, выражаясь казенным языком, дошел до такой жизни. – Он грустно улыбнулся, отдаваясь волне нелегких воспоминаний. – Можно начинать? – Спросил он, почему-то, разрешения, видимо, до сих пор неуверенный, что поступает правильно, доверяя мне историю своей жизни.

– Конечно же, русский Монте-Кристо. – Ободряюще ответил я. – Жизнь – это свет и тьма. Не каждому суждено распознать человека. И не каждый человек позволяет заглянуть другому в потемки своей души. Вперед, русский Монте-Кристо!