- -
- 100%
- +
– Теперь мы не сможем запросто приехать в этот лагерь, – сказала Женька.
– В жизни не осталось ничего значительного, ради чего стоило бы жить, – скорбно вздохнула я.
В ту ночь Женька долго говорила про Хесуса, а я молчала. Зачем впускать в свое сердце живую боль? Как трудно потом заглушать ее. Я это недавно «проходила».
Оставался последний шанс увидеть Хесуса – поехать в Анзеби на танцы. Надежда на то, что он может появиться в разношерстной толпе поселковой молодежи, была слабой, как тонкая ниточка. Танцы не начинались до десяти часов вечера. Однако молодежь не расходилась. Все чего-то выжидали, кучкуясь по сторонам. По отдельным репликам мы узнали, что студенты дают в клубе прощальный концерт.
Мы поспешили в зал и попали на два последних номера. Помещение клуба было забито до отказа: яблоку негде упасть. Вытягивая шеи из-за чужих голов, заслонивших видимость, мы устремили взор на ярко освещенные подмостки и сразу увидели того, кто нас интересовал. Хесус играл на гитаре. Инструмент в его руках, как знаменитая гавайская гитара, в немыслимых аккордах выдавал такой накал страстей, такой пылкий темперамент горячей крови, что замерший от восторга зал в едином порыве всколыхнулся от громких рукоплесканий. Женя с трудом справлялась со своими чувствами.
– Ничего хорошего из этого знакомства не получится. Давай успокоимся, подруга, – сказала я, испытывая похожее состояние. – Главное, не рисовать радужных картин…
Мы вышли на улицу и сразу увидели Хесуса. Он стоял неподалеку с двумя гитарами, кого-то ожидая. Он тоже увидел нас, и краска смущения залила его лицо. Женька сбивчиво заговорила о несомненном успехе, который вызвала его виртуозная игра на гитаре. Я тихо стояла рядом и помалкивала. Зубы мои стучали – и вовсе не от вечерней прохлады. Что это было? Я испытывала непонятную слабость – присутствие парня подкосило мои ножки. Мое состояние было похоже на легкое опьянение. Хесус, избегая смотреть в мою сторону, разговаривал только с Женькой. Мы опустились на лавочку – и это спасло мои ослабевшие ноги. Хесус сел рядом и заговорил со мной. Потом мы танцевали, и он прикасался своей горячей щекой к моему уху, что-то тихо спрашивал и смеялся.
– Me gusta mucho bailar asi! (Мне очень нравится так танцевать)
Он был рядом, но как далек от меня – не дотянуться! Я наслаждалась им, как чудом, ни на что не претендуя. Так человек, созерцающий в картинной галерее признанные мировые шедевры, не посягает на единоличное владение ими. Заметив, как погрустнела Женька, Хесус растворился в толпе и вскоре вернулся в сопровождении симпатичного парня по имени Хавьер. Это было неожиданно, и Женька обрадовалась новому знакомому. Голос ее снова зажурчал ручейком. Мы вчетвером пошли гулять по дороге. Стало прохладно, и парни накинули на наши плечи свои курточки. За переездом они посадили нас в автобус.
Я не могла сомкнуть глаз до двух часов ночи. Женя тихонько посапывала рядом, а я думала о Хесусе. Что мне делать со своими чувствами? Не нужен мне никакой испанский рядом с ним. Глаза, губы, улыбка… Боже! Кому достанется такое чудо?
Утром с первым автобусом мы поехали на дачу собирать малину. Заросли кустов раскинулись по всему периметру участка и казались непроходимыми дебрями – зайти можно, а выйти – никак.
– Чтобы дело не стопорилось в руках, попробуем «боржоми» muy fuerte (очень крепкий), – я выдвинула тяжелый ящик старого комода и отыскала замаскированную среди белья бутылку с отвлекающей этикеткой «Боржоми». – Дабы не вызвать праведный гнев матушки, недостаток восполним ключевой водицей.
Женька одобрила мою затею радостным смехом.
Медицинский спирт, разведенный в равных пропорциях водой, ударил в голову. Нам стало радостно и привольно – море по колено! Мы без страха шагнули в непролазные малиновые дебри. Ягод было много, и они сами просились в ведра. Без всякого усилия воли «развязались» язычки. Все самое сокровенное потребовало выхода. Слово за слово – и Женька выболтала тайну, которую скрывали от меня полгода.
– Думаешь, ты одна нравилась Борису? Не хотели тебя расстраивать: уж больно он запал тебе в душу. Помнишь тот вечер у него в общежитии? Тогда он признался Таньке, что она ему нравится.
Старая рана, не успев зарубцеваться, отозвалась острой болью. Сколько времени я ждала его! А он прорабатывал очередной вариант с моей почти подругой, живущей рядом. Почему Таня молчала, как партизан? Щадила мои чувства? Но ведь и я не предала гласности «секрет» ее любимчика Юрки. А лучше было бы «отрезать» сразу, чтобы не болело так долго!
– Ты относилась к нему лучше, чем он заслуживал, – заметила Женя. – Мы пытались открыть тебе глаза. Только ты никого не хотела слушать. У него всегда были деньги. Он занимался фарцовкой. Даже нам предлагал кофточки. Значит, постоянно крутился среди «бабья».
Боже, на что я потратила столько души! Ослепла, оглохла, никого не слушала, ничего не видела. Теперь, когда боль улеглась, мне противно думать о нем. Не очень-то она улеглась, эта боль, если честно. Она вспыхнула с новой силой, ударила по голове и оглушила. Но, слава Богу, это прошло, как прошло воздействие крепких градусов «боржоми». Перевязав платочками ведра с ягодами, мы тронулись в обратный путь.
До вечера мы успели убрать в комнатах и принять ванну, сбегать в магазин и почистить картошку. Ровно в десять робко звякнул звонок. На пороге стояли Хесус и Хавьер, красивые, жгучие мучачос, облаченные в рабочие телогрейки советского пошива.
Пока наши гости сидели на диване и с любопытством разглядывали комнату, книги, мы с Женькой жарили картошку, поочередно исчезая на кухне. В двенадцать часов мы вышли из дому и пешком через весь город направились к автостанции. Женька и Хавьер вырвались вперед, а Хесус приотстал, удерживая меня рядом. Он вытянул из меня все – и про друга, о котором я даже вспоминать не хотела, и про переписку с парнем из Перу.
– Будет похоже на предательство, если я перестану ему писать потому, что встретила тебя. Но я не могу писать вам обоим. Это будет нечестно.
Между нами образовалась мучительная тишина.
– Какой грустный вечер! – выдохнула я.
– Почему? – удивился Хесус.
– Молчим.
– Почему ты молчишь? – он уставился на меня с веселой улыбкой, и я засмеялась. Разговор принял прежнюю непринужденность, и мы уже не возвращались к неприятной теме. На автостанции стояли такси – напоминание о том, что пора расставаться.
– Я не хочу, чтобы ты уезжал! – сказала я.
Мы стояли и смотрели друг другу в глаза, вырабатывая «электричество», которое горячим теплом разливалось по всему телу. Подошли Женька и Хавьер.
– А мы идем гулять! – радостно сообщил Хесус, но Женька тут же умерила его пыл:
– Уже поздно. Вам пора возвращаться в лагерь.
Хесус взял меня под руку, и я снова окунулась в тихий омут его чарующих глаз.
– Que miras? (Что ты смотришь?) – Он впитал мой взгляд, и в ответ у него трепетно задрожали ресницы. – Tus ojos muy bonitos. (Твои глаза очень красивые).
Подъехал таксист и за пять рублей согласился увезти их в Анзеби. Следующей нашей встрече суждено было стать последней. Закончив работу, стройотряд УДН покидал место дислокации, и мы боялись, что прощальный вечер с выпивкой и весельем неминуемо поглотит наших друзей. Время тянулось убийственно медленно. Женька лежала на диване и с удивительным спокойствием читала книгу. Я же не находила себе места. Когда раздался долгожданный звонок, и парни появились на пороге, мы словно поменялись ролями. Теперь Женька радостно прыгала, а я от смущения стала молчаливой и неуклюжей, будто по рукам меня связали. Выключили свет и стали танцевать. Хесус быстро переключался из одного состояния в другое. То он был нежным и грустным от музыки, то приходил в веселье от моих слов.
– О, Настенька, мы с тобой – destino!
– Назначение?
– Судьба! Ты – моя судьба! – он ласкал меня губами, гладил по голове, приговаривая: – Eres muy, muy bonita. Ты сможешь ждать? Надо только ждать. Если двое любят…
В полумраке комнаты, под негромкую музыку, я впитывала в себя чудесные слова, произносимые на любимом испанском языке, которые были адресованы не какой-то литературной героине, а мне, простой девчонке из сибирского города, даже не мечтавшей о таком счастье.
– Te quiro. Chiquita mia. Nineta.Люблю тебя. Маленькая моя. Девчоночка, – шептал прекрасный мексиканец, купаясь губами в моих волосах. – Подари мне фотографию, и ты будешь всегда со мной. Te quiero mucho! Quiero estar contigo toda la vida. Очень люблю тебя! Хочу быть с тобой всю жизнь. Обещай, что будешь писать мне. Учись хорошо и думай о своей поездке в Москву.
Окончательно придя в себя, весь долгий путь до автостанции я много говорила – впервые с ним.
Глава 12. Любовь по переписке
Серые дождливые дни принесли грусть и тоску. Свое первое письмо Хесусу я написала после отъезда Жени. Вдохновение водило моей рукой, и в голове рождались строчки, которые и без помощи словаря ложились равнозначными испанскими фразами. Оказалось, в моей голове уже так много заложено: я умела думать на испанском языке!
Эти три дня, что оставались до отъезда в Иркутск, мне казались особенно тяжелыми от того, что я находилась в комнате, где все напоминало о недавнем присутствии Хесуса. Я жалела о том, что он не мог слышать этих же самых песен, таких грустных, они задевали за живое, заставляли вспоминать наше расставание, его губы, очень нежные, его ласковые прикосновения.
Первого сентября я появилась в институте. Все вызывало во мне восторг: и несметная толпа студенческой братии, которая растекалась говорливыми ручейками по этажам и факультетам, и множество лиц в переполненной аудитории, и радостные голоса со всех сторон: «Сюда! Настена!» Наконец-то мы встретились, все родные «в доску»! Напитавшись от подружек доброй энергетикой, я весь день прыгала, веселая и счастливая. На лекции, спрятавшись за широкую спину долговязого однокурсника Тертышкина, я вязала Хесусу жилет. Мне теперь было о ком заботиться.
В общежитии продолжался ремонт, начатый еще летом. Студентам для расселения предложили ленинскую комнату, читальный зал, интерклуб, но и эти места «общего пользования» были до отказа забиты. Около дверей комендантши постоянно толпилась очередь – без ее подписи не выдавали постельное белье. Та ходила по своим делам два-три часа, появлялась в конце рабочего дня, критически оглядывала понурую толпу и недовольно произносила:
– Это вы у меня никто не убирался? Без уборки никому не подписываю. Идите, уберите второй этаж, а когда все будет чисто, я подпишу.
И это за пятнадцать минут до своего ухода! А что творилось на этажах после ремонта! Такой разгром могло вызвать только землетрясение. За полгода ничего не сделаешь. Я временно остановилась у Алины.
– О! Кузнечик приехал! – радостно встречал меня Андрейка.
– Почему «кузнечик»? – удивилась я. – Много прыгаю?
Мне нравился ритм, который задавала Алина трудовому дню с раннего утра. Она хорошо научилась деловитости и расторопности, которых требовала жизнь большого города. Каждое движение, предшествующее выходу из дома, было продуманным, четко отлаженным и толковым – ни минуты не тратилось даром. Выпив по чашечке черного кофе и съев по яйцу, мы отправлялись: я – в институт, Алина – на работу.
Учебные занятия чередовались с однодневными поездками на необозримые картофельные плантации. Как-то с утра зарядил нудный дождь. Я подумала, что при неблагоприятных погодных условиях поездку отменят, и устроила себе день отдыха. Оказалось, я одна отдыхала, а остальные ездили. На следующий день я подъехала к восьми часам, а автобус отчалил в семь по предварительной договоренности, чему я не была свидетелем.
На месте сбора штрафников поджидал неласковый представитель деканата с «черным» списком в руках. В списке оказалось тринадцать человек, в основном, первокурсников. Всех в качестве дисциплинарного наказания отправили на стройку рыть траншеи для кабеля. Отработав полдня и посчитав, что этого достаточно, я самовольно покинула «бригаду». Я не первокурсница, чтобы всего бояться. Могла бы вообще не приходить.
Наконец-то я получила от Хесуса письмо. Самое лучшее, какое только можно было ожидать! Человек может глупеть от счастья. Так и я. Спать легла – и письмо положила рядом, и чувствовала Хесуса с собой. От радости кружилась голова, и я словно падала куда-то. Утром встала в полшестого, улыбаюсь в темноте – нет, счастье еще не кончилось! Письмо – и какое письмо! – лежало рядом.
«Моя обожаемая Настюша! – писал Хесус. – Пишу тебе первое письмо, чтобы рассказать, как мы добрались до Москвы. Добрались хорошо, немного уставшие, с чувством голода, но с большими деньгами, так как в самолете нам выдали аванс – четыреста рублей. Анастасия, хочу видеть тебя, всегда иметь рядом с собой, целовать тебя и ласкать твои волосы. Чувствую себя влюбленным и очень счастлив, что познакомился с тобой. Я давно хотел встретить такую девушку как ты – красивую, добрую, образованную и честную, и готов сделать все необходимое, чтобы мы, Анастасия и Хесус, всегда были вместе – до последнего момента нашей жизни…»
Мне сразу захотелось что-то изменить в себе. Стать лучше, чтобы соответствовать воображаемому образу. Я тихонько оделась и на цыпочках вышла из дома. В семь утра я уже поджидала мастера у дверей парикмахерской, чтобы успеть сделать стрижку к началу занятий. Ах, лучше бы я сюда никогда не приходила! Обкорнали меня хуже некуда! Зеркало отражало унылый облик простолюдина. Настроение безвозвратно испортилось. Одно радовало, что Хесус не увидит, во что «умелые руки» мастера превратили мои lindo, bello pelo. В институт я пришла печальная, с одним желанием – спрятаться от любопытных глаз.
– Я не пойду на занятия, – сказала я Женьке, не заходя в аудиторию. – Ты только посмотри, какого Джона de pura sepa из меня сделали! Как заниматься с такой прической и таким настроением?
Женька запустила руку в мою стриженую голову.
– Ничего, до свадьбы отрастут новые. Для нас ты хороша и без каблуков, и без макияжа, и даже с такой стрижкой.
– Пойдем, чистокровный Джон, учиться! – засмеялась Илюшина, пристраиваясь сбоку. – Куда мы без тебя?
Они взяли меня под руки и завели в класс. Прозвенел звонок, и в аудитории появилась замдекана. Шум и гул, характерные перед началом лекции, мгновенно смолкли. Выдержав должную паузу, она объявила, что студенты третьего курса едут в совхоз Веренский.
Нас поселили в школу, дали каждому постель. Из-за грязи и дождя выход на совхозные поля задержали на два дня. На улице было холодно и ветрено, а у нас топилась печка, согревая теплом неприкаянные души. Три раза в день нас водили в столовую и всегда давали мясо: откармливали перед тем, как бросить на поле в шестьдесят гектаров.
По вечерам в окошки стучали деревенские парни. К ним выходили девочки с фарфоровой фабрики, которые жили здесь же. Инязовские же ни с кем не гуляли. Курировала девочек преподавательница немецкого языка, молодая, совсем девчонка, но очень строгая. Многого не требовала, но одного пункта придерживалась неукоснительно: в двадцать три часа – отбой. И чтобы все были на местах. А в остальном она своим положительным примером задавала подопечным нужную линию поведения.
Девочки по очереди работали на кухне: мыли посуду, котлы, полы, чистили картошку. Кухонная черная работа уматывала. Однако кухонные работники находились в тепле и даже имели возможность между обедом и ужином сходить к себе поспать часок-другой. Девчонки, которые работали в поле, разительно отличались от «тепличных» согражданок: приезжали грязные и замерзшие, как каторжанки. Когда установилась хорошая погода, рабочий день растянулся с восхода солнца до его захода. Некоторых девочек поставили на комбайны, и они работали в облаке пыли, обдуваемые ветром и палимые солнцем. Девчачьи черномазые физиономии вызывали улыбку у всякого, кто имел удовольствие созерцать их.
В воскресенье привезли из Иркутска письма, которые дожидались своих адресатов в общежитии. Моя радость не имела границ, когда мне вручили письмо от Хесуса. Я сидела на постели, радостно зарывшись в листочки. Большего восторга, чем это письмо от дорогого человека, здесь, в совхозе, и быть не могло.
Хесус писал, что, получив мое первое письмо, испытал огромную радость от того, что я его помню и думаю о нем. «Я здесь вспоминаю тебя каждую ночь и каждый день, которые проходят, и всегда смотрю на твою фотографию и чувствую, что ты в действительности рядом со мной. Любовь моя! Я очень хочу видеть тебя, держать в своих объятиях, целовать. Думаю, что ты смогла бы приехать в Москву на следующих каникулах или, если будет возможность, я сам приеду навестить тебя. Завтра начинаются занятия в университете, и думаю, что этот год будет трудным, поскольку мы будем проходить практику по хирургии в больнице. Но это неважно. Сейчас у меня есть девушка, о которой я мечтал, и я счастлив, что встретил тебя. Учись с упорством, с душой – и ты добьешься замечательных результатов. Я также буду много заниматься, постоянно думая о тебе. Ты – мое вдохновение, моя Настюша, моя девочка».
Он просил еще одну мою фотографию, маленькую, чтобы послать ее в Мехико своим родителям и сказать им, что я – «его невеста, его Настюша».
Мне хотелось ущипнуть себя: не сплю ли я, не сон ли это? Принц на белом коне стремительно мчался в мою сторону (а чем я лучше других?), не поворачивая головы на восторженные крики многочисленных поклонниц. За что мне столько счастья? Смогу ли я вынести на своих плечах такую ношу? В совхозе, среди окружающих особей мужского пола, в большинстве своем обитали люди противоположного толка – грубияны и алкаши. В столовой пропитанные соляркой шофера подолгу распивали бутылки, причем, с таким видом, будто решали мировые проблемы. На моих глазах один бедолага упал лицом в тарелку и, полежав так четверть часа в компании бухающей братии, рухнул на пол, весь синий. Запечатлев на лицах глубокое сострадание, мужики бережно вынесли его на воздух. И в этом весь смысл жизни русского мужика: надраться и выйти в аут, чтобы ничего не видеть и не слышать? Пусть вокруг все горит синим пламенем!
Наверное, поэтому я воспринимала Хесуса, как пришельца с другой планеты. Он стремился получить хорошее образование, знал, чего хочет в жизни, и упорно добивался поставленной цели. Парень обладал тонким душевным устройством, осваивал классическую гитару, любил спорт, ходил в театр.
«Привет, моя любимая Настюша! – писал Хесус. – Сегодня я получил твой подарок ко дню рождения и почувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Огромное спасибо. Жилет очень, очень красивый, и если ты сделала его своими руками, то позволь мне поздравить тебя – ты умница, молодец! Почему ты не писала мне? Я здесь каждый день жду твоих писем, а по ночам целую твою фотографию. Очень грустно мне было без твоих писем. Сейчас я спокоен и счастлив, зная, что ты есть, и ты будешь только моей. Здорова ли ты? Важно, чтобы ты хорошо себя чувствовала. Питайся регулярно, спи семь часов в сутки, в свободное время занимайся спортом, и развлечения твои должны соответствовать здоровому образу жизни. Сейчас, когда подходят холода, хорошо одевайся и особенно заботься, чтобы ноги были в тепле.
Здесь, в университете, занятия становятся трудными. Мы начинаем работать в больнице: присутствуем на различных операциях, ассистируем хирургу. Я продолжаю заниматься спортом: по утрам бегаю в лесу, играю в баскетбол и, само собой, учусь с прилежанием и любовью к своей профессии. В Мехико учиться в университете экономически дорого. Здесь мы все получаем бесплатно. Ежемесячной стипендии – девяносто рублей – хватает, чтобы хорошо питаться. Мои родители иногда посылают мне одежду. Мы, студенты из Мексики, благодарны советскому народу за помощь в получении профессии… Я очень скучаю без тебя, надеюсь, что очень скоро мы будем вместе, и я смогу целовать тебя и нежно гладить твои прекрасные волосы».
В приписке Хесус выражал беспокойство по поводу того, что кроме бандероли он не получил моего письма, которое, возможно, украл со стола «какой-то дурак».
Вслед за этим письмом пришло другое.
«Моя милая Настюша! Сегодня получил твое письмо из колхоза и почувствовал необъятную веселость. Надеюсь, что ты находишься в добром здравии, бережешь себя: хорошо одеваешься, так как холода уже надвигаются, хорошо питаешься, хорошо спишь. Моя бедная Настюша! Думаю, что ты должна уставать на работе, так как трудно сеньоритам столько работать – с восьми утра до восьми вечера, правда? Но ничего, скоро вернешься в Иркутск, и все будет хорошо».
«Привет, мой дорогой Хесус! Вот уже два дня, как я нахожусь в Иркутске, – писала я, вернувшись из совхоза. – Отдыхаю, прогуливаюсь по улицам, вернее, ношусь в спешке. На занятия не торопимся, должны же мы позволить себе небольшой отдых после такой работы! Здесь мы живем как все цивилизованные люди – с чистыми лицами и руками, с прическами, одетые должным образом. Об этом мечтали две недели, проведенные в совхозе. Вернулись в Иркутск поздно вечером – с лицами, обожженными солнцем, уставшие, но очень веселые. Из совхоза я отправила тебе еще одно письмо, которое ты не получил. Мне кажется, оно до сих пор ищет дорогу из того заброшенного края»…
Прошел месяц. Мы по-прежнему жили в интерклубе – семнадцать человеко-кроватей. Сорочинская ярмарка. Ярославский вокзал. Холодно, неуютно, тесно. Спасаясь от холода, мы с Женей спали вместе, но днем… руки корявые, губы посиневшие.
Много времени занимала подготовка к занятиям. Мы сидели до самой ночи и все равно не успевали выполнять задания до конца. Илюшина попросту пропускала те занятия, которые требовали большой подготовки, а нами руководило одно – hay que (надо!) Думая о Хесусе, я призывала себя учиться хорошо. Иногда нашего усердия хватало всего на две пары. Мы с Женей шли домой и негодовали, что так устали.
Наконец девочкам позволили перебраться в свои комнаты. В коридоре по-прежнему царил полнейший развал, напоминавший последствия стихийного бедствия. Обитатели общежития ходили по разбитому полу и разносили по комнатам бетонную грязь.
В один прекрасный день всех жильцов на трое суток выдворили из комнат, и полы в коридоре залили бетоном. Ночевать было негде, и бездомные горемыки потихоньку проникли в свои комнаты. Бетон не успел схватиться, как следует, и следы «таинственных пришельцев» отпечатались в полу. Наутро испещренный «звериными тропами» коридор представлял смехотворное зрелище.
Реальная жизнь со своими не всегда приятными проявлениями была рядом. Никакие «розовые очки» не помогали, чтобы не замечать неприглядность, которая окружала нас. Я едва сдерживала себя, чтобы не написать Хесусу грустное письмо и не поплакаться, как маме. Он не должен знать, что в моей душе поселилось отчаяние, что я совсем не верила в то, что мы когда-нибудь будем вместе. Построенные влюбленным воображением воздушные замки были хрупкими и нереальными, рассыпались, как строения из песка. А если не верить в наше совместное будущее, в жизни не останется никакой звездочки.
Как-то мы поехали с Женькой на барахолку в надежде присмотреть для себя сапоги. Блошиный рынок, где можно было с рук купить любую мелочь, нужную в хозяйстве, находился в предместье Рабочее, за грязной речкой Ушаковкой, на самой окраине города. Он имел не менее популярное название – «толкучка», поскольку там нельзя было сделать ни одного шага, не пробивая себе дорогу в толпах снующего туда-сюда разношерстного люда. Рынок, где совершались мошеннические сделки и буйным цветом процветало воровство, пользовался дурной славой, слыл городской клоакой, где честному человеку нечего было делать.
Именно здесь мы увидели Бориса. Какое-то чувство подсказало мне, что в этой среде он . Пока он разглядывал пластинку, мы наблюдали за ним из-за чужих спин. Эх, Борька! Он выглядел похудевшим и пожухшим, как истоптанный осенний лист. Нечесаные волосы, молящие о стрижке, неприглядно трепал холодный ветер. Пальто, будто снятое с чужого плеча, висело мешком. Он оставался так далеко в прошлом, что мы не посчитали нужным подойти и поздороваться. Однако, странное ощущение! Несмотря ни на что, он по-прежнему казался мне нестерпимо Хоть и поставила я на нем точку, оказывается, забыть-то не смогла. Если бы я была ему нужна! свой человек родным и до сих пор нужным.
Письма от Хесуса приходили все реже. Я ехала из института в общежитие с трепетным сердцем, а когда видела, что в ящике опять пусто, все в жизни теряло свое значение. Знал бы кто, как не хватало мне для счастья этой малости – письма от Хесуса, пусть несколько строчек, чтобы знать, нужна ли я ему, хотел ли он нашей встречи. Я бродила по городу, думала свои мысли, повторяла все хорошие слова, которые могла бы сказать Хесусу, но которые так и умрут во мне, потому что никому другому я этих слов не скажу. Я готова была сесть в самолет и полететь в Москву. Жизнь снова сверкала всеми красками, когда я держала в руках долгожданный конверт, подписанный изумительно ровными, каллиграфическими буковками, и, замирая в предчувствии счастья, трепетно открывала его.