- -
- 100%
- +
© Наталья Борисова, 2016
ISBN 978-5-4483-3468-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Маргарита Майновская,
выпускница ИГЛУ,
переводчик, филолог
Интересная штука – память. Словно щелкаешь невидимым тумблером – и вот она преподносит тебе нужные события, эпизоды твоей жизни, словно из чемоданчика с коллажем на заданную тему.
Поступление в иняз, год 1975. Вокзал, конец июля. Билетов нет – люди возвращаются из отпусков. Для моих родителей такое событие, как мой отъезд, снова оказалось полной неожиданностью, как и мой выпускной бал с его белым платьем. Позаботиться о билетах заранее никому не пришло в голову, хотя я всем уши протрещала про Иркутский иняз и еще полгода назад получила из приемной комиссии всю необходимую информацию. На ближайшие несколько дней билетов не было. А первый экзамен – послезавтра. И вот мы с подругой – две семнадцатилетние пичужки – в вагоне, наполовину забитом солдатами. Доехали до утра, а там – здравствуй, незнакомый город Иркутск! И все беседы с солдатиками, обещания писать – все куда-то ушло, стало незначительным, размытым, как кадр в расфокусе. Иркутск после просторного, более людного и современного Красноярска мне не понравился, показался каким-то заштатным городишкой. Это позже пришло понимание шарма деревянно-каменных уездных городков. Но не тогда.
Спортзал. Нам сразу сказали: «Общежития не будет – на ремонте. Кто не в состоянии оплачивать съемное жилье, все – в спортзал». Правда, это относилось только к девочкам. До сих пор помню это разноцветье шумной, многонациональной девичьей толпы, заселившей спортзал. Нас, наверное, было не менее сорока. Украинки, русские, бурятки, белоруски, молдаванки – все представительницы тогда еще большой и сильной страны. Выдали нам по раскладушке и – удачи, девчата!
Отдельным островком держались девушки из Бурятии. Почти все они имели республиканские направления и, зная, что «национальному кадру» это добавит баллов, особо с подготовкой не парились. Вокруг их раскладушек батареями стояли бутылки с газировкой, пирожные, печенья. Было ощущение, что дома их лишали всех этих радостей и теперь они «догоняли». Еще казалось, что у них была одна фамилия – Раднаева, красивая, но общая, одна для всех. Многие из них и впрямь состояли в родстве.
«Женская абитура» читала, зубрила, а те, кто уже сдали экзамены, мучили расстроенное пианино, пели и просто болтали. Перезнакомившись, девчата начали кучковаться в зависимости от факультета, расписания занятий и симпатий.
Наташа. В дружном строе наших раскладушек ее стояла особняком. Все, что я знала о ней тогда – только имя. Тихая, очень спокойная девочка с миловидными чертами лица, в очках, с «хвостиком», крашеная под блондинку. Постоянно что-то вязала, что-то учила, сдержанно отвечала на вопросы, но первой в разговор не вступала. Уже тогда она была взрослее многих из нас. Ее уравновешенность, казалось, говорила, что она знала о жизни гораздо больше, чем мы с подружкой, незрелые, совсем не подготовленные к самостоятельной жизни. И просто неслыханной крамолой, бунтом показался ее протест против полученной оценки за сочинение. Откуда вдруг взялась такая самоуверенность? Сработало – исправили. Позже стала известна информация из серии: «А судьи – кто?» Проверяли сочинения не вузовские и даже не школьные «русаки», а инязовские преподаватели. Училась Наташа ровно и спокойно, и тогда я этот ее абитуриентский бунт восприняла как одноразовый протест, за которым других (на моей памяти) не последовало. Прошли годы – и вот я читаю ее рукопись. Нет, ничего не было случайного. Это просто человек нес в себе глубину, не выстреливая по пустякам, что-то осмысливая, накапливая. Она знала свой потенциал.
Галка. Как-то странно возникла потребность рассказать еще об одной девочке. Милое, мягкое создание – полноватая, улыбчивая. При поступлении даже перебрала количество баллов. Все это демонстрировало интеллектуального ребенка, отличницу. Но впечатление это оказалось обманчивым. Позже, когда некоторые преподаватели умоляли ее, как совершенно бесперспективную студентку, оставить институт, и 5-ка на экзамене по языку, и сам факт поступления в языковой вуз – все показалось странным. И лишь на 4 курсе выплыла правда – одна из преподавательниц дружила с ее матерью.
Почему я ее вспомнила? Потребность судить? Есть такой грех. А, может, стало обидно за подругу, которой до поступления не хватило всего-то полбалла. Всю жизнь я была непримирима к непрофессионализму, «блату». Правда, принцип оказался каким-то хлипким. Теперь каждый постулат мне представляется чем-то вроде двуликого Януса – распространяется на других. А вот когда дело доходит до тебя самого… Разве хватило когда-нибудь сил отказаться, благодаря добрым связям, от «теплого» местечка для себя или любимого чада? Уже будучи молодой учительницей, я оказалась на ежегодной августовской конференции и разговорилась с учителями из школы, где трудилась Галка. Они с таким восторгом отзывались о ней, как она любит детей, как обожают ее дети. А может, и нет такой уж необходимости, работая в школе, быть лингвистом экстра-класса? Достаточно знать какие-то основы и, главное, любить детей? Скорее всего, так.
Но я из школы ушла. По своим мотивам.
Михаил Сергеев,
писатель
Из сотен книг, прочитанных мною за последние годы, твоя – самая легкая, летящая, радостно уносящая туда, где и я был, где мы хотели быть, где я лет сорок оказывался во сне – будто не готов, а завтра экзамен, или хуже того – залил диплом пивом. Читаю в такое удовольствие, что боюсь окончания. Пока мне кажется, что книга твоя – особый вид удовольствия, нет, особенный, который может сделать ненужным описание впечатлений. Слишком хорошо и немного больно. Так что заранее говорю большое спасибо за путешествие в страну грез, планов и мелких, мелочных (по сравнению с будущими) разочарований. Ты не знаешь, какую чудесную вещь написала, а для определенного круга – незаменимую. А мне – греющую душу меж той литературой, которую я заставляю себя читать по другим мотивам.
Я даже как-то взялся за поиск подобных книг, где отдыхаешь душой, а не просто отвлечен неизвестностью, как в детективах – это прием десятком планок ниже, но безуспешно. Один Довлатов и остался. Твоя книга чуть другого жанра, но столь хороша и редка, что не хочешь читать быстро. Ты буквально открыла для меня иной жанр, выполняющий ту, главную цель, которая сближает людей, дает им глоток чего-то доброго, близкого каждому – ибо у всех была мама, родные, друзья. Это нечтение таких книг приводит украины к беде. Нелюдям, которые бесчинствовали в Донбассе, нечем в той стране напомнить, что и у них была мать. Но была ли? Так вот ты каждому напоминаешь, а местами подаешь те кусочки доброты, которые остались незамеченными нами в юности… да и потом.
Глава 1. Родом из детства
По-настоящему раскрыться в общении с друзьями, выйти из скорлупы своего скрытного характера я смогла не сразу. Первый курс я «мыкалась» на съемных квартирах, не имея возможности поселиться в общежитии, как многие мои одногруппники, счастливчики, с первых дней окунувшиеся в студенческую среду и познавшие радость присутствия дружеского локтя. Я жила в Ново-Ленино и сорок минут добиралась до института, промерзая в автобусах, мучаясь от голода, не утоляемого случайными перекусами. Единственной точкой опоры, светлым пятном в начале моей студенческой жизни была двоюродная сестра Вероника. Мы встречались после занятий, чтобы излить друг другу душу, обоюдно подпитаться родственным теплом. Наш излюбленный маршрут начинался с улицы Ленина, где находился мой институт иностранных языков имени Хо Ши Мина, впечатляющее здание с высокими белыми колоннами. Затем мы поворачивали на городской «бродвей» – улицу Карла Маркса – и держали направление к пельменной, где терпеливо (оно того стоило!) выстаивали длинную очередь, чтобы отведать порцию приготовленных по-домашнему пельменей. По торговой улице Урицкого добирались до центрального рынка, и в толпе народа ожидали «гармошку», автобус, следующий к месту моей глухой «ссылки» – отрезанному от города микрорайону Ново-Ленино. Здесь мы расставались до завтрашнего дня.
Путь наш был долгим, но за разговорами не замечались ни пройденные километры, ни затраченное на дорогу время. Наши души соединялись, и в таком состоянии мы крепчали силой духа. Как птенцы, выброшенные из родительского гнезда, мы учились самостоятельно выживать в бурном житейском море.
У Вероники адаптация проходила менее болезненно. Она училась в пединституте на дефектолога-логопеда и уже обладала опытом выживания в отрыве от семьи, перейдя из одного состояния «общего жития» в другое, ему подобное. Имея глухонемую мать, которая не могла обеспечить ей полноценное воспитание, моя сестра всю сознательную жизнь провела в интернатах. Отца своего Вероника не знала, хотя, обладая богатой фантазией, правдоподобно рассказывала о том, что он постоянно искал с ней встреч. Я понимала, что эти «сказки» порождало естественное желание Вероники, как и всех детей, иметь отца, поэтому слушала ее, и душа моя сжималась от боли за сестру, лишенную такой жизненно важной составляющей, как отец.
Конечно, в природе он существовал, этот обладатель густой шевелюры темных волос, этот любитель выпить – веселый сапожник Иван. Глухонемая Валя, мать Вероники, безоглядно бросилась в его объятия. Они зачали ребенка на сеновале, будучи свободными от людских предрассудков, и это сказалось на характере моей сестры. Унаследованные от отца веселый нрав и свободолюбие, а также густая шапочка черных кудрявых волос придавали ее лицу неповторимый шарм. От матери ей достался простовато вздернутый, курносый носик, широко распахнутый наивный взор и вечное удивление в глазах.
Вместе взятые черты лица, необычайная говорливость и простодушие вызывали такое расположение, что люди тянулись к Веронике, как подсолнухи тянут свои головы вслед за солнцем. Друзей и подруг у Вероники было море, и просто удивительно, как я могла не потеряться в этом людском водовороте, обладая такими непривлекательными, на мой взгляд, чертами характера, как молчаливость и сдержанность. Более того, по степени значимости для себя Вероника называла меня генералом в сравнении с людьми, ее окружавшими. Имея привычку «семь раз отмерить, прежде чем отрезать», для своей сестры, обладающей чрезмерной экспансивностью в проявлении чувств, я была тем самым прохладным ветерком, который в нужный момент остужал ее горячую голову. При всей нашей внешней разительной несхожести (я – на полголовы выше Вероники, голубоглазая и светловолосая «рыжуха», как называли меня родители) мы составляли единое целое, нерушимый союз «Добчинский-Бобчинский».
До десяти лет, пока была жива наша добрейшая бабушка Степанида, Вероника жила в Шеберте, под ее надежным теплым крылышком. Дед Муха относился к девочке со всей строгостью, пресекая на корню непозволительные шалости. Веронику он считал случайным недоразумением, осложнением, которое внесла в его жизнь «непутевая» дочь Валя, и как только бабушка Степанида ушла в мир иной, старик, не мучаясь в раздумьях, «сдал» девочку в интернат. С десяти лет Вероника познавала окружающий мир самостоятельно.
Шеберта взрастила на своих ромашковых полях не только вольнодумную Веронику. Здесь, в крепком бревенчатом доме, провела свое детство и юность моя мама. В большой семье она была младшей и самой любимой. Красивая, гордая, недоступная для деревенских кавалеров, она вызывала восхищение даже у досужих кумушек.
В райцентре мама выучилась на медсестру и навсегда покинула родной дом. На распределении они с подругой обе выбрали поселок Сосновку. Заведующий райздравотделом, глядя на двух молоденьких девчонок, не уступающих друг другу, предложил тянуть жребий. Сломанную спичку вытянула мама, тем самым предопределив судьбы сразу пятерых человек – свою, своих троих детей и моего отца. Претендентов на ее руку было двое – отец, главный инженер леспромхоза, серьезный молодой парень, которому еще в академии предсказывали: «Этот далеко пойдет», и его друг, высокий красавчик и неутомимый весельчак-оптимист. Пользуясь более высоким служебным положением, отец перевел «к черту на кулички» приятеля, составлявшего ему конкуренцию, и облегчил нелегкий выбор мамы.
Эта история об устранении соперника стала одной из семейных легенд, которую родители любили пересказывать, каждый раз облекая в новые подробности. Я слушала их воспоминания с замиранием сердца. Сколько судьбоносных случайностей в жизни, от которых зависело мое появление на свет: сначала сломанная спичка, затем мамин определяющий выбор. Несомненно, отец поступил мудро. Не прими он таких крутых мер, у мамы родились бы другие дети. Увы, это были бы не мы!
Мы явились на свет один за другим: брат и две сестры, не давая матери ни малейшей передышки. Трое детей в семье – это нагрузка, которую выдержит не всякая женщина. Мама была на редкость выносливой, ее закалили трудности военного детства, но и ей приходилось нелегко. Все домашнее хозяйство лежало на ее плечах. Отец «горел» на производстве, целиком отдаваясь своей работе. Конечно, он любил своих детей, но мы для него были, как цветы, которые росли на соседской клумбе: любоваться не запрещалось, но кропотливым уходом занимались другие.
Бабушка Степанида, желая помочь дочери, на все лето забирала нас к себе. Радость наша была неописуемой. В городе с его промышленными выбросами, где мы жили, не было такой чудесной природы: лугов, заросших глазастыми ромашками, чистого березового леса, озера, подернутого тиной, и, главное, того особенного воздуха, настоянного на ароматах разнотравья.
Весь день предоставленные сами себе, мы с утра уходили на озеро и купались до «гусиной» кожи, до синих губ. Нам никогда не было скучно. Легкая на выдумки, Вероника без труда верховодила деревенской детворой. Без ее участия не обходилось ни одно «культурное» мероприятие. В огромном сарае с сеновалом наверху под ее руководством устраивались самодеятельные концерты. Мы рядились в длинные платья, наклеивали лепестки герани на губы и пели, плясали, читали стихи. Деревенские девочки, явно уступая нам в выдумке и артистичности, смотрели на наши «экспромпты» с плохо скрываемой завистью. Самым ярким цветком среди нас была младшенькая Таисия. Даже не цветком, а бутончиком, еще не распустившимся, не показавшим, что там внутри, но уже притягивающим взоры своей скрытой загадкой.
Как-то целую неделю шел проливной дождь, принуждая нас к невольному домашнему заточению. Придорожные канавы наполнились водой до самых краев. Вдруг ярко засияло солнышко, мгновенно разогнав хмурые тучи и наполняя воздух долгожданным теплом.
– Смотри, сколько воды натекло в канавы! – сказала Вероника, выглядывая в окошко. – Айда купаться!
Я радостно подхватилась с места, ни секунды не сомневаясь в разумности предложения. Мы плюхнулись животами в мутную коричневую воду и, поднимая грязные брызги, радостно забили ногами.
– Глядикось, что вытворяют Муховы внучки! Ремня дать некому! – смотрели с недоумением деревенские обыватели, и даже гуси, перестав щипать траву, застывали в столбняке с вытянутыми шеями.
Мы бесновались до тех пор, пока в поле зрения не попала следующая картинка. Со стороны железнодорожной станции по улице двигалась наша старшая двоюродная сестра Алина. Студентка университета, веселая красавица-хохотунья, расточавшая вокруг себя флюиды счастья, она была для нас «лучом света в темном царстве». Алина шла с поезда, несла сумку, в которой всегда были подарки для сестер. И вдруг взгляд ее остановился на двух полоумных девчонках, купающихся в грязной канаве. Не затруднив себя поиском нужных слов, способных выразить степень ее негодования, Алина подняла с земли хворостину. Теперь она шла навстречу нам устрашающим танком. Мгновенно оценив степень опасности, мы покинули неприглядную «купель» и взяли направление к бочке, наполненной дождевой водой. Для своих юных лет мы были не глупыми девчонками, хоть и позволили себе купаться в сточной канаве.
С приездом старшей сестры все вокруг озарялось веселым городским духом. Алина энергично бралась за уборку, и старый дом тети Серафимы преображался в светелку с чисто вымытыми окнами и полами. Алина стряпала пышные булочки с брусникой, легкой птицей порхая по кухне. В ту пору она была для нас тем самым звеном, которое связывало наше детское воображение с другим, таким волнующим внешним миром.
Глава 2. Проба пера
Алина всегда считала своим долгом направлять младших сестер на путь истинный. Когда мы, повзрослев и поумнев, окончили школу и приехали в Иркутск поступать: я – в университет на журналистику, Вероника – в пединститут на дефектолога-логопеда, она взяла нас под строжайший контроль. Жесткие требования – забыть танцульки, готовиться и готовиться, не покладая рук, – обсуждению не подлежали.
Алина была замужем за геологом Владиславом, который еще в Шеберте заприметил бойкую на язык девчонку с милыми ямочками на щеках. Взрослому, много чего повидавшему бородатому мужику, кочующему со своей партией в поисках земных кладов, звонкоголосая девушка показалась чистым сокровищем в деревенской глуши. Все два года, пока их партия находилась в окрестностях Шеберты, он на нее поглядывал. И когда Алина, окончив школу, поступила в Иркутский университет, Владислав отыскал ее в большом городе и выхватил из клоповной среды общежития: «Жить будешь у моей матери». Девушка скромно разместилась в проходной комнате. В небольшой двухкомнатной квартире вместе с ними обитала собака лайка по кличке Динга. Варвара Ивановна, мать Владислава, оказалась не такой благодушной и покладистой, какой выглядела при первом знакомстве. Студентка, не имеющая ни кола, ни двора, из тех, что «понаехали», Алина молча сносила едкие упреки, на которые в отсутствие сына не скупилась хозяйка драгоценных квадратных метров.
Рождение ребенка прибавило шанс на снисхождение. Маленький Андрейка был пухлым, упитанным крепышом, и Варвара безоглядно отдала ему всю себя, воркуя над мальчиком хлопотливой голубкой, заботливо сдувая пылинки. Все, что ни делала Алина, вызывало приступы болезненного раздражения и подвергалось критике. Казалось, свекровь намеренно раздувала искры из еле тлеющего уголька, чтобы вспыхнула и разгорелась ссора.
Когда мы, две абитуриентки, появились в этой квартире, надеясь получить здесь временный приют, мы ни сном, ни духом не подозревали о царящем в этих стенах противостоянии. Варвара оказалась первой серьезной закавыкой на пути постижения мира, который простирался за пределами семейного очага. Первым человеком, давшим понять, как непрост этот мир, в котором мы должны были найти себя и утвердиться.
Прилавки магазинов в ту пору были пустыми, как закрома церковной мыши. Понятие «купить» ненавязчиво вытеснялось другим словом – «достать». «Доставали» продукты те, кто стоял у истоков их производства и распределения. «Достать по блату» значило иметь с такими людьми хорошие отношения. Соседка, работница мясокомбината, время от времени приносила в дом внушительный сверток сосисок, которые доставала по заказу Алины. На столе был праздник. Однако сосиски имели свойство заканчиваться. Когда этот неприятный момент приближался, Варвара, сжав трубочкой руку, шипела на ухо жующему Андрейке:
– Скажи им, чтобы сосисок тебе на утро оставили. Тебе и бабуленьке твоей покушать!
– Не хочу! – мычал набитым ртом Андрейка.
– Кому говорю: скажи! – Варвара угрожающе морщилась. Андрейка портить отношения с бабушкой не хотел и, ломая себя, вставал перед матерью с опущенной головой и срывающимся голосом просил:
– Мама, оставь нам сосисок на утро.
– Ты что, рехнулся?! – Алина покрывалась краской.
Повинуясь железному взору Варвары Ивановны, Андрейка подходил ко мне, и, отведя глаза в сторону, спрашивал:
– Настя, ты утром оставишь мне сосиску?
– Какую сосиску? – отрывалась я от книги.
Варвара сидела на диване, вытянув ноги, и, как режиссер, добросовестно отработавший все актерские роли, внимательно следила за происходящим спектаклем.
Возвращаясь из института, мы часто сталкивались с закрытой дверью и просиживали в подъезде битых три часа. Наконец на лестнице слышалось знакомое хриплое дыхание.
– Кто опять крышку почтового ящика отворачивал? – спрашивал Андрейка, сохраняя ворчливые интонации «бабуленьки».
– Никто не отворачивал! – отвечала я.
– Ты не отворачивала, значит, сестра твоя отвернула, – недобро опровергала Варвара. – Сколько раз я говорила вам, чтоб не лазили по ящику! Бабушка ваших писем не тронет. Все будут лежать на столе. В следующий раз буду ожидать вас у ящика с ремнем!
Мы хранили недружелюбное молчание.
– Почему у нее (она не снисходила до того, чтобы называть невестку по имени) ключа не возьмете? По вечерам блудит, пусть берет ключ. А сейчас он ей зачем? Сестреночка ваша! – голос Варвары набирал привычную язвительность. – Сколько в ней строгости! Вас ругает, а сама и стипендию могла не получить. Бабушка полы в подъезде мыла, чтобы хлебушка купить. Я вчера напоминала, что мы с Андрюшей пойдем в зверинец. Бабушка хоть и старый человек, а всегда предупреждает, куда идет!
– А нам все равно пришлось три часа стоять в подъезде, – заметила Вероника.
Мы стойко отмолчались в ответ на предложение выпить чаю, и даже когда «бабуленька» вышла из дома, остановили себя на полпути к холодильнику.
По утрам Варвара, закрываясь сложенной газетой, жевала колбасу. Затем торопливо заворачивала оставшийся кусок в бумагу, совала его в холодильник, а шкурки выбрасывала в окно. Непонятно, к чему была такая конспиративность?
– Ну, а вы, барышни, умывались? – звучал ее вопрос. – Идите чайку попейте. Есть пока нечего.
Прикончив яичницу, которую жарила для Андрейки, «бабуленька» выходила на балкон и разводила разговоры с жильцом верхнего этажа: как здоровье, как ребенок, а вы знаете, что ваш смышленый малыш отправлял меня в роддом купить ему сестренку? Да кто же меня, старую дуру, туда пустит? Варвара смеялась, довольная своим остроумием, и потом в течение получаса умилялась собакой:
– Ты собачка, да? Собачка! Ты мой лучший друг. Даже собачка ласкается ко мне. Собаки чувствуют хорошего человека. Их не обманешь.
И неожиданно гнала Дингу с балкона, приговаривая: «Пошла отсюда, свинья!», тащила упирающуюся собаку в ванну и принималась ее мыть. Покорившись судьбе, Динга, мокрая и облезлая, неподвижно стояла в воде, а Варвара напевала:
– Сжарилась ты на солнце, бедняжка! Бабушка тебя помоет. Бабушка всех жалеет, печется душой!
Воспользовавшись благоприятным моментом, Динга выскакивала из ванны, как черт из табакерки, и мчалась на балкон, отряхиваясь от воды и громко стуча «копытами».
– Пошла в будку, паршивка! – кричала Варвара. – Кому говорю! Ишь ты, сраная!
Шаркая тапками, исчезала на кухне. Кряхтя, доставала кастрюлю и принималась рыться в бесчисленных пакетах с крупой. Намечался какой-то супчик.
– А что ты делала так поздно в туалете? – спрашивала она вдруг у Вероники, вспомнив, что там долго горел свет. – Учила? У нас можно учить в туалете: запахов там нет. Бабуленька всегда сушит тряпочки, чтобы сыро не было. А вы что, забастовку сегодня устроили? Так я же, по-моему, не давала для этого повода.
Безмолвно копошилась на кухне, позвякивая тарелками. Не дочитав хронику Курской битвы, Вероника уснула. Проснулась от грубоватого толчка в спину:
– Иди, ешь суп!
– Я не хочу!
– Ну, что же, в постельку подам! – кривила лицо Варвара. – Отравленной пищи я не готовлю, как ваша сестрица.
– Я подожду Настю.
– Мое здоровье не подождет!
Вероника шла к столу и без хлеба глотала остывший суп.
– А ты не крути носом, – выговаривала бабушка. – Вы все много желствуете. Я правду говорю. Зачем она Андрейку уродует? Повезла ребенка на море, чтобы голых баб и мужиков на пляже показывать. (Андрейка сидел рядом притихший, весь внимание). Я вот в Ленинграде по музеям и театрам его водила. Ребенок прекрасное познавал, а не распутство. Не видел он пьяных мужиков. Она-то пусть смотрит, ей они по душе.
– Зачем вы говорите при ребенке плохо о его матери? – спросила Вероника.
– Ешь кашку! – обратилась бабушка к внуку, словно не услышав вопроса. – А ты зря нос воротишь! Зря! Видимо, у вас эта злость врожденная.
– А у вас – лицемерие и подхалимство, – едва не слетело с языка Вероники, но она сдержалась.
Как-то в отсутствие Варвары раздался звонок. В дверях стоял коротенький, какой-то мизерный дядька. Он держал в руках посылку от Владислава и письмо его бывшей жене. Вернувшись домой, Варвара нацепила очки и тщательно осмотрела коробку.