Дети погибели

– Что вам угодно? – угрюмо спросил Достоевский.

– Меня зовут Николай. Я недавно из Женевы. Встретиться с вами мне посоветовал… Географ.

Достоевский поднял брови.

– Сударь… – проговорил он довольно желчно. – Я не понимаю, о ком вы говорите. И, кстати, откуда вы узнали, что я здесь?

– Мне сказал ваш мальчик-посыльный: я был у вас на квартире.

– Не понимаю… Это какая-то ошибка. Прошу простить… – и Достоевский попытался обойти Николая, но тот, отступив на шаг, вновь преградил ему дорогу.

– Послушайте… – смущаясь, сказал Николай. – Географ предупредил, что вы недоверчивы. Да, вы меня не знаете, и я вас хорошо понимаю… Вам знакомо слово «Шарлотта »?

Достоевский пожал плечами, покосился на Николая. Да, о лигере Шарлотте упоминал Хронос. Но это ещё ничего не означало. Разговор могли подслушать. За Хроносом, кажется, внимательно следят…

– Трудись, как сталь, и защищайся, – сказал Николай. – Latet…

– Anguis in herba… – машинально закончил Достоевский.

Пытливо взглянул на Николая и молча двинулся по тротуару. Николай зашагал рядом.

– Мы не встречаемся на улицах, – заметил Достоевский. – А когда встречаемся, друг друга «не узнаём». А некоторых я и в лицо не знаю.

– Хорошо. Я сейчас же вас оставлю. Только передам новости, которые вас могут заинтересовать… Во-первых, Географ просил передать, что прежняя договорённость о встрече остаётся в силе. Во-вторых, как мне стало известно, на днях в Таганроге арестован некто Плетнёв. Под этой фамилией скрывается Леон Мирский. Тот самый, что стрелял в шефа корпуса жандармов Дрентельна. При аресте Мирский оказал вооружённое сопротивление. В-третьих, арестованный по делу об убийстве харьковского генерал-губернатора Григорий Гольденберг начал давать показания.

Достоевский бросил короткий взгляд на Николая.

– Какое мне дело до Гольденберга? Кстати, вы сами-то – не из их ли компании?

Николай снова смутился.

– Это пока не важно. Речь о другом: некоторые из террористов полагают, что Мирский, как и Гольденберг, тоже может начать давать признательные показания.

– Вот как? Хороших же товарищей воспитывают ваши пропагаторы…

– Дело не в товарищах… Гольденберг обманут. А Мирский запуган.

Достоевский помолчал.

– Есть ли возможность помочь Мирскому бежать?

Николай подумал, нервно поправил очки.

– Безвыходных ситуаций, я думаю, не бывает… Хотя этот вопрос террористами не обсуждался. Мирский, как особо опасный преступник, будет препровождён в Петербург со всей возможной секретностью. Это означает, что трудно будет даже узнать, в каком поезде, в каком вагоне и, наконец, какою дорогой его повезут. Если удастся получить эти сведения, думаю, можно будет попытаться освободить Мирского…

– Ну да, – не без иронии согласился Фёдор Михайлович. – Приблизительно так же, как «освободили » Войнаральского… Смертельно ранили жандармского офицера, осиротив его детей. А жандармы с Войнаральским сумели уйти от погони.

Николай покраснел. Дело в том, что в попытке освобождения Войнаральского он, Николай, принимал самое непосредственное участие.

– Бывает и такое… Но откуда вам всё это известно? – как-то несуразно произнёс Николай и покраснел ещё больше.

– Откуда известно? Да из заграничной печати, сударь мой. Я ведь каждый год бываю в Германии… – Достоевский приостановился, спросил: – Это всё, что вы хотели мне сообщить?

– Всё.

– Тогда прощайте.

– Прощайте, Фёдор Михайлович. Жаль, что я не могу быть с вами до конца откровенен…

– И, конечно, всему виной моя чрезмерная подозрительность, – буркнул Достоевский, и, не оборачиваясь, ускорил шаг.

Николай постоял, глядя ему вослед. Потом влез в пролётку.

– Невский проспект, дом Корфа, – сказал он извозчику.

* * *

Ни Достоевский, ни Николай не заметили, как какая-то сгорбленная старуха влезла в следующую пролётку.

– Куды ты прёшь, старая? – злобно спросил извозчик.

Горбунья молча показала ему целковый и, слегка запинаясь, сказала каким-то неестественным ломким голосом:

– Вон за тем господином. В шляпе. Да шибко не торопись…

* * *

Байков снова был в сомнении: только что из полицейского управления при градоначальнике сообщили о невероятном случае. Ночью кто-то проник на кладбище Новодевичьего монастыря, раскопал могилу Макова, вскрыл гроб… И привязал полуразложившийся труп к только что установленному чугунному кресту. Привязал, как положено: запястья на поперечине, ноги – вместе. И привязал-то не верёвками, а какими-то окровавленными полосками ситца…

Допрос ночного сторожа ничего не дал: сторож всю ночь не выходил из привратницкой кельи у входа, и будто бы ничего не слышал. А может, и вправду не слышал?

От этой новости Байкову показалось, что комната наполнилась трупным смрадом. Невыносимым, страшным, тошнотворным…

Байков вздохнул, оправил мундир, понюхал для чего-то рукав, и вошёл в кабинет Комарова.

Как и следовало ожидать, Комаров разволновался, хотя и держал себя в руках.

Он лишь стукнул кулаком по подлокотнику кресла и сказал:

– Антоша! Кто же ещё?.. Но как, скажите на милость, ему удалось в три дня добраться от Чернигова до Питера, и при этом миновать все наши заслоны?

Комаров воззрился на Байкова, словно тот действительно мог тут же разгадать этот секрет. Байков помолчал.

– Видимо, он всё же воспользовался поездом… Иначе не получается.

– На поезде… – безнадёжным голосом повторил Комаров. – И никто из жандармов, полицейских, агентов его не опознал.

– Или не видел.

– То есть? – встрепенулся Комаров.

– Ну… – Байков слегка пожал плечами. – Скажем, он ехал на крышах вагонов… Или под вагонами…

Комаров снова вперил удивлённый взгляд в Байкова.

– Но ведь поезда проверяются на каждой большой станции! – возразил он. – Железнодорожники обязаны осмотреть вагоны со всех сторон, в том числе проверить и эти так называемые «собачьи ящики»!

– Ну… – снова протянул Байков. – Антоша мог менять вагоны, или даже поезда. Пересаживаться на уже проверенные…

Комаров поёрзал.

– Да, – сказал он. – Вижу, что этот Антоша может запросто добраться до любого из нас… Интересно, почему же он начал с покойного Макова?

И по этому поводу Байкову было что ответить. Но он промолчал, надеясь, что начальник догадается сам. Комаров тут же и догадался.

– Ба! – воскликнул он. – Да ведь это же намёк! Маков – первый. Кто будет вторым?..

В его глазах, наконец, мелькнул затаённый испуг. Он поднялся и невольно выглянул в окно.

– Надо усилить охрану здания… – сказал он. – По всему периметру. И даже на крыше чтобы караульные дежурили!

Он оборвал сам себя, оглянулся на Байкова:

– Что вы стоите? Немедленно пошлите кого-нибудь в Новодевичий монастырь!..

– Прошу прощения, Александр Владимирович, – мягко сказал Байков. – Кириллов там с утра, его люди собирают улики, опрашивают монахинь…

Комаров вытаращил глаза:

– Мо-на-хинь? – повторил он по слогам. – Он что, думает, что Антоша мог и монахинь подговорить?

И тут же опомнился, остыл:

– Впрочем, да. Возможно, монахини его видели. Он должен был прийти на кладбище засветло, определить, где могила Макова… Привратница, к примеру, могла его видеть. Хотя… Он же мог, при его звериной ловкости, и через стену перемахнуть?

Он вопросительно посмотрел на Байкова.

– Мог, – подтвердил Байков. – Стена там, насколько я знаю, не слишком высока, едва выше человеческого роста.

Помолчали. Комаров сел, соединил кончики пальцев обеих рук.

– Хорошо, – буркнул наконец. – Докладывайте мне о ходе расследования. А сейчас я хотел бы переговорить с подполковником Судейкиным. Пошлите за ним немедленно.

Когда Байков вышел, Комаров задумался. Пытался вспомнить что-то, что мелькнуло в голове во время доклада Байкова. Мелькнуло – и пропало.

Покойник на кресте… Крест. Распятие.

Распятие!

Комаров вскочил, не в силах усидеть на месте. Да ведь Илюшу-то тоже распяли, хотя и на воротах! Значит, Антоша уже знает, как убили его брата? А может, и то, куда пропал Петруша?..

Надо исходить из худшего…

Комаров приостановился, слегка задохнувшись от поразившей его мысли. Да, вполне вероятно, что Антоша знает и истинных виновников, убивших Илюшу! Нет, не террористов. Иначе бы он террориста и вздёрнул бы где-нибудь на видном месте, скажем, здесь же, на Фонтанке, на тех самых чугунных воротах… Но Антоша начал с Макова! Во-он до чего додумался! Или – подсказал кто-то?

Комаров рухнул в кресло и слегка застонал. Неизвестно, кто будет вторым. Или третьим. И так далее…

Но Комаров чувствовал: придёт и его черёд.

* * *

Судейкин ничего нового сообщить не смог. Он уже был в курсе событий и выглядел обескураженным.

– Ну, так где же ваши агенты? – спросил Комаров, едва сдерживая негодование. – Где ваша охрана? Вы понимаете, что этот Антоша непременно выйдет на меня?

– Д-да… – не очень уверенно ответил Судейкин. – Боюсь, что такая опасность существует.

– И что же мне прикажете делать?

Судейкин насупился:

– Думаю, выше превосходительство, вам следует ночевать здесь, в управлении, предупредив домашних и прислугу. Ваша квартира всё время под наблюдением, так что есть вероятность, что Антошу мы там и возьмём…

Комаров чертыхнулся.

– Так. Значит, я буду спать у себя в кабинете… Или, может быть, лучше в камере, как вы считаете? – Его лицо перекосилось от злобной гримасы. – Там, вероятно, ещё надёжней будет: и дверь из металла, и решётка на окне, и охрана в коридоре…

Судейкин промолчал.

Комаров взглянул на него, снова чертыхнулся и махнул рукой.

– Ступайте.

– Мы делаем всё, что в наших силах… – сказал подполковник.

– Я сказал: ступайте! – повысил голос Комаров.

Судейкин попятился к дверям.

* * *

АЛЕКСЕЕВСКИЙ РАВЕЛИН.

Нечаев, насвистывая, листал обёрнутый в газету журнал «Вперёд!», изданный в Лондоне: журнал ему передал Михайлов через караульного Гудкова. Мысли Нечаева, впрочем, были далеко. Он всё обдумывал план своего побега. План он изложил в письме, которое переправил в Исполком «Народной воли». План был невероятен, фантастичен, и именно поэтому – Нечаев был совершенно уверен – легко выполним.

Во-первых, побег не должен был выглядеть побегом. Скорее, это должно быть похоже на торжественный выезд из крепости наследника престола: солдаты должны накануне арестовать всех офицеров и запереть их в обер-комендантском доме. Затем выстроиться рядами внутри крепости, по пути следования Нечаева, и приветствовать его, как приветствовали бы самого Государя. Нечаев, в сопровождении свиты из наиболее верных солдат, а также выпущенных на свободу арестантов, выйдет из крепости через Петровские ворота, перейдёт через Кронверкский пролив; на Каменноостровском проспекте его должна поджидать карета с конным конвоем. В карете Нечаев по Троицкому мосту пересечёт Неву и поедет к Зимнему.

К этому времени в городе уже всё должно быть готово к народному восстанию. Студенты, солдаты, кронштадтские моряки из военной организации «Народной воли», а также рабочие из предместий двинутся вслед за каретой, разоружая по пути полицию, жандармов и казаков. Царь со сворой царедворцев бежит из дворца; препятствовать ему не нужно. Нечаев на Дворцовой площади, с постамента Александровской колонны произносит пламенную речь.

Начинается революция.

Таков в общих чертах был план. Нечаев предусмотрел и детали: о начале восстания возвестит выстрел с Петропавловской крепости. Оружие, хранящееся в крепости, будет роздано восставшим. Кроме того, Исполком должен заранее направить боевые дружины для захвата Адмиралтейства, Сената и, если удастся, Арсенала.

Мосты и телеграф тоже должны сразу же перейти под контроль восставших.

Арестованных чиновников, военных, и прочую контрреволюционную сволочь отправлять в Дом предварительного заключения. Там же, во дворе, провести несколько показательных расстрелов…

Нечаев всё ещё додумывал детали плана, не замечая, что в коридоре стало что-то уж слишком тихо.

Внезапно он почувствовал неладное. Громко крикнул:

– Гудков! Ты здесь?

Раздался топот и чей-то грубый голос ответил:

– Здесь, здесь… Вот он, твой Гудков!

Дверь открылась, и на пол в камеру Нечаева полетел окровавленный человек без шинели, в порванном мундире; не человек – кровавое месиво.

Нечаев привстал.

– Что это такое?! – крикнул он грозно.

В дверях появилось несколько незнакомых жандармов.

– А вот то самое, – произнёс тот же голос. – Кончилась, значит, твоя власть, нехристь поганая!

Жандармы внезапно заполнили всю камеру. Нечаева легко, как куклу, сорвали с постели, бросили на пол.

– Что, не нравится? А дайте-ка, ребята, я первый… Учить ещё вас надо, как эту сволочь бить! – голос принадлежал унтер-офицеру.

На голове Нечаева внезапно оказалась наволочка, сорванная с подушки. Сверху набросили жиденькое арестантское одеяло. Пудовый сапог вонзился в живот. Нечаев глухо охнул и согнулся, поджав под себя ноги.

– Это для начала, – прохрипел унтер. – А вот так – далее!

И он с размаху ударил сапогом в лицо, а потом начал топтать хлипкое извивающееся тело. На одеяле начали проступать кровавые пятна.

Унтер сделал шаг назад, вытер испарину со лба, кивнул:

– Ну, теперь давай вы, ребята. Катай его, иуду…

Жандармы сгрудились вокруг поверженного Нечаева. Топтали, били куда попало: тесно стояли. Били сапогами в пах. Перекатывали с боку на бок уже бесчувственное тело, и снова били, били, били… Наконец унтер сказал:

– Ладно, хватит! Убивать не велено. А то он вишь, какой хлипкий… Сдохнет ещё… Айда в другие камеры!

Дверь со скрежетом захлопнулась. Послышался топот, и из-за стены донеслось:

– Что вы делаете, изверги? Я и так пойду, куда вы скажете… Что вы де…

* * *

Фельдмаршал Гурко прочитал рапорт коменданта Ганецкого и приложение к нему: об избиении арестованных жандармами, присланными по указанию Комарова.

Гурко отложил бумаги, взглянул на Ганецкого, сидевшего перед ним, опустив седую голову.

– М-да… – протянул Гурко. – О безобразиях, творящихся в Алексеевской равелине, мне уже докладывали. Да всё как-то не верилось. Как же вы это допустили, Иван Степанович?

Ганецкий угрюмо ответил:

– Виноват…

– Разумеется, вы виноваты. Почему не занялись этим делом раньше?

– Я… не знал, – седая голова совсем поникла и даже начала дрожать, словно шея не выдерживала её веса.

Гурко промычал что-то нечленораздельное.

– Но ведь это продолжалось не месяц, не два – годы! Неужели никто ничего не замечал? – Гурко помолчал. – Нет, не верю. Замечали – да молчали. А вот почему молчали – пусть разберётся военный суд. То ли так сдружились, что не хотели выдавать «товарищей». То ли… Страшно сказать: просто попустительствовали этому Нечаеву, и попустительствовали либо из денежного интереса, либо…

Гурко помолчал.

– Я распорядился провести самое тщательное расследование и в отношении крепостной команды, и в отношении тех жандармов, которые приняли участие в избиении арестантов. Как сообщил Дрентельн, он не давал указания избивать; хотел лишь удостовериться, что безобразия действительно имели место. Тем не менее, я приказал своей властью отправить этих жандармов под арест, на гауптвахту. Думаю, они понесут должное наказание.

Ганецкий молчал. Голова его тряслась всё сильнее.

– Ну, не нужно так волноваться, – сказал Гурко. – Надеюсь, что ваша непричастность к разгулу в равелине будет доказана. Медицинская комиссия под руководством доктора Траппа осмотрела избитых. Положение некоторых из них тяжёлое. Нечаев особенно пострадал, ещё немного – и запинали бы до смерти… Сейчас он переведён в лазарет. Остальные получают медицинскую помощь на месте. Кроме того, я распорядился пересмотреть рацион арестантов. Он будет значительно улучшен, поскольку, по заключению врачей, у половины арестантов имеются признаки цинги, лихорадки, чахотки или психического расстройства. После дополнительного обследования они, возможно, будут переведены в военный госпиталь… Вы меня слышите, Иван Степанович?

– Слышу, – глухо ответил Ганецкий.

– Хорошо. Можете идти. Прошу вас оказывать всяческое содействие следствию. До свиданья.

Ганецкий не без труда поднялся. Подволакивая одну ногу, повернулся к двери.

Гурко пытливо глянул на него.

– Вам, Иван Степанович, я тоже посоветовал бы обратиться к врачу…

– Хорошо, – ответил Ганецкий.

Когда комендант ушёл, Гурко долго сидел над бумагами, размышляя. Конечно, Ганецкий мог и не знать, что творится в равелине. Он боевой генерал, во время Турецкой войны командовал корпусом. И эта тюремная должность, которую многие восприняли бы как синекуру, была ему явно не по вкусу. Потому и не вникал в детали, во всём доверяясь смотрителю. Что ж… Не будем трогать старика, – решил Гурко. И без того скандал выходит нешуточным…

Да и не один скандал-то! Генерал-губернатор поморщился: на днях в Питер привезли группу одесситов и киевлян, привлечённых в своё время по разным политическим делам. Суд определил им высылку в северные губернии России, в связи с незначительностью их преступлений. Питерские нигилисты пришли встречать их на вокзал. Ссыльные и их провожатые должны были проследовать через весь город на Финляндский вокзал. Колонну сопровождали отряды полиции. По дороге к колонне присоединялись сочувствующие прохожие, так что шествие оказалось довольно многолюдным. И вот у Гостиного двора началось: выскочили лабазники, вооружённые какими-то палками, лопатами, железными прутами, напали на колонну. Полиция стояла в стороне, наблюдая безучастно. К лабазникам присоединялись прохожие из числа патриотов. Били насмерть, не разбирая ни пола, ни возраста. И били долго – почти три часа. Наконец, прискакал полицмейстер Дворжицкий. Полиция тут же принялась разгонять толпу. Однако было поздно: несколько трупов остались лежать на залитой кровью мостовой.

Теперь суды, прокуроры, градоначальство, даже Сенат – завалены заявлениями родителей и родственников избитых. Цесаревич явно смотрит на происшествие сквозь пальцы, а вот город бурлит: то здесь, то там возникают стихийные митинги, сходки. В университете даже потребовали к ответу градоначальника и полицмейстера. Утихомирить студентов пришёл товарищ министра просвещения Сабуров. И – получил пощёчину от какого-то распалившегося молокососа.

Снова пришлось звать полицию… В Государственном Совете опять вспомнили знаменитую записку князя Оболенского. Она снова пошла по рукам. Князь требовал не только физических наказаний для арестованных террористов (в особенности – «стриженых девок»). Он предлагал ввести практику пыток при дознании. Более того. В связи с участившимися случаями побега арестантов с каторги на Каре князь предлагал особо опасных преступников, ни много, ни мало, лишать зрения. «Дабы, – писал он, – затруднить им возможность побега».

Гурко вздохнул. Тяжёлые времена. Тяжелые и… непонятные.

* * *

КОНСПИРАТИВНАЯ КВАРТИРА ИК «Народной воли».

Июль 1879 года.

– На Садовой и Невском до сих пор мостовые моют. С мылом: кровь отмывают, – сказал Михайлов. – Слышали? Есть несколько убитых, в их числе гимназистка.

Морозов кивнул:

– Знаю. Видел… – помолчал и вдруг встрепенулся. – А вы слышали? В Одессе новый процесс затевают. Лизогуб, Чубаров и другие… Уже и название придумали: «Процесс 28-ми».

– Значит, опять будут виселицы, – хмуро отозвался Желябов. – И опять будут среди уголовников палача нанимать.

Михайлов кашлянул.

– У меня есть два сообщения, – сказал он. – Во-первых, о Гольденберге…

– А! Гришка Отрепьев! – презрительно сказал Желябов, шумно отхлебнув из стакана остывший чай.

– Обманули Гришу, – продолжал Михайлов, словно не заметив тона Желябова. – Наше «недреманное око», Клеточников, передал копии донесений из Харьковского жандармского управления. Оказывается, к Грише подсадили полицейского осведомителя, Курицына. Этот Курицын когда-то ходил в народ, учился в университете. А перед Гришей разыграл простого парня из народа, который невинно пострадал от жандармов… Слово за слово – и начал из Гриши потихоньку сведения тянуть. Ну, вы же знаете Гришу: горяч до глупости. Загордился, представился очень важной птицей, намекнул даже, что это он готовил покушение Соловьёва, и вообще, он, Гриша, чуть ли не главный в нашей партии. Тогда за него взялся прокурор Дворников. Вызывал не на допросы – на чаепитие. Шёпотом рассказывал, что будто бы в жандармском корпусе, в полиции, в судах, и даже в кабинете министров давно уже зреет идея свергнуть ненавистную монархию. Называл фамилии этих «заговорщиков», делился, так сказать, их планами. И просил, чтобы наша партия, в лице Гольденберга (раз уж, дескать, он в партии главный) помогла. Тут-то Гриша не выдержал и окончательно растаял. Начал рассказывать, какие замечательные люди – революционеры. И какие славные дела они уже совершили. И сколько пудов динамита уже припасено. Дворников обещал его лично познакомить с некоторыми из сановных «заговорщиков». И действительно, «познакомил». Вместе с Гришей приехал в Петербург, мотивируя свой приезд тем, что Гриша ни с кем, кроме него, Дворникова, откровенничать не будет… В общем, и сам карьеру сделал, и Гольденберга расколол, – уныло закончил Михайлов.

– «Расколол»! – фыркнула Перовская. – Да его расколоть легче, чем кусок сахару!

Она демонстративно взяла кусок колотого сахару из вазочки, вложила в щипчики и – раздавила в песок. Желябов одобрительно усмехнулся.

– Да-а… – сказал он. – Теперь наш Отрепьев всё выложит. И про партию, и про ИК. И даже про наши ближайшие планы. Он ведь знает о готовящихся покушениях?

– Знает… – неохотно ответил Михайлов.

– Стало быть, планы придётся изменить. Да и динамитную мастерскую, типографию, конспиративные квартиры с прежних адресов убрать.

Михайлов промолчал.

– Андрей совершенно прав! – веско заметил Тихомиров. – Боюсь, что и нам на время нужно затаиться, может быть даже, уйти на карантин.

– Ну, уж нет! – повысил голос Желябов. – Нам действовать нужно! Быстрее действовать. С удвоенной энергией!

Ему никто не ответил. Морозов снял очки, протёр их несвежим платочком. Снова надел.

– Александр! – сказал Михайлову. – А второе сообщение?

– Второе… Вот и второе. Мне вчера мой гвардейский офицер передал письмо от Нечаева, из крепости.

Михайлов положил мелко исписанную тетрадочку перед собой.

– Хотите, прочитаю?

– Нет, – покачал головой Желябов. – Я и так вижу, что это бред сивой кобылы. Да ещё и предлинный.

– Хорошо, – нахмурился Михайлов. – В таком случае я его вкратце перескажу. Нечаев пишет, что в крепости готовятся перемены. И просит ускорить его побег. Он тут подробно излагает план побега. План, действительно, – Михайлов бросил взгляд на Желябова, – маньякальный. Нечаев хочет, чтобы из крепости его вывезли в виде законного наследника престола… Это, дескать, вкупе с подготовленным нами вооружённым восстанием, вызовет революцию.

– Говорю же, бред, – повторил Желябов:

– У нас теперь своих забот хватает! – живо поддержала его Перовская. – Надо новые квартиры подыскивать для динамитной мастерской и типографии. Надо паспорта менять. И всё – из-за предательства Гольденберга!

– А может, – задумчиво сказал Тихомиров, – лучше помочь бежать Гольденбергу? Пока он ещё не всех продал…

Желябов хмуро улыбнулся:

– Ну да. Вызволить его из камеры, а потом вывезти за город, к Финским скалам, – да и пристрелить!

Михайлов вздрогнул:

– Андрей! Ты шутишь?

– Отчасти… – туманно ответил Желябов и допил свой чай.

– Постойте! – вмешался Морозов. – У меня другое предложение. Гриша уже, видимо, выдал всех, кого мог. Сейчас вспоминает, кого он ещё не выдал. А вот Мирский… Мирский-то пока ещё молчит?

– Судя по сообщению Клеточникова, – молчит, – подтвердил Михайлов.

– Вот! – обрадовался Морозов. – Значит, ему и надо бежать!

Желябов удивлённо посмотрел на него.

– Тэ-эк-с… – сказал он. – Значит, давайте теперь спасать Мирского… Или, может, всё же на Нечаеве остановимся? А про главное дело забудем?

Морозов смутился:

– Ну, отчего же забудем… Главное дело – террористическая борьба.

– По методике Вильгельма Телля? – ядовито спросил Тихомиров. – Или Шарлотты Корде?..

Михайлов постучал ложечкой о стакан.

– Ну, будет вам. Главное наше дело – все знают об этом – казнь тирана.

– Во-от, – наставительно протянул Желябов. – А перед этим надо позаботиться о собственной безопасности, о наращивании производства динамита, о новых адресах и явках. А сколько у нас сейчас в Питере людей? Раз-два, и обчёлся! Чтобы Мирского из ДПЗ вытащить, человек пять потребуется. Минимум! И не на день-два – на несколько недель! Составить подробный план тюрьмы, установить, как сменяются караулы, кого из жандармов можно подкупить. Подготовить новую квартиру, а то и переправку Мирского за границу… Хлопотное это дело – побег из главной питерской тюрьмы! Её ведь не дураки строили пять лет назад, – Желябов повернулся к Морозову. – Вы, господин партизанский методист, в этой тюрьме тоже посидели. И как, по-вашему, можно устроить оттуда побег?