Ложные выводы
- -
- 100%
- +
Тема
* * *
Часто ли вы размышляли на темы,
Кто мы, откуда, зачем мы и… где мы?
Вопросы просты, но ответ где-то спрятан,
Или всё знающий дышит на ладан.
Или всё знающий знает не всё,
Ибо куда-то же мир унесён.
Так унесён, что о нём размышлять
Даже не стоит. Не в том благодать.
Как Диоген нужно действовать просто:
Слушать звук моря, рассматривать звёзды,
Жить в винной бочке, не зная забот…
Там уж, глядишь, пониманье придёт. :)
* * *
Здесь Красные Шапки сгоняли волков в ловушку,
Умело и ловко так – делая ложные выпады.
Вот пара животных ушла, так сказать, в усушку —
Их трупы лежали в овраге и… делали выводы.
Казались невинными Шапочки перед волками,
Которые напрочь утратили силы и чувство стаи.
Треухи девчонок смотрелись на них колпаками,
Подобными тем, что палач на себя надевает.
Сигнальною линией, за которую вряд ли пустит
Волков их внутренний зверь, ограниченный рамками,
Шла цепь Красных Шапочек, как ходячий кровавый сгусток,
Как волна безнадёжности, несомая юными самками.
Волкам бы отбросить давление мрачного ужаса.
Им развернуться бы да проскочить между Шапками.
Но эта возможность заметна только досужему,
Волков же их внутренний зверь – держит лапками.
* * *
Уж пять часов утра и за окном светло,
Но уличный фонарь по-прежнему стремится
Бессильно дать отпор светилу, что взошло
За низеньких домов поблекшей вереницей.
И подступила мысль: всё в этом мире тлен —
Фонарь горит зазря, он солнцу не соперник.
Наследство ГОЭЛРО транжирится взамен
Желанью сонно тлеть до сумерек вечерних.
* * *
Когда мечтаем мы о чём-то там,
То не задумываемся,
Что мир – не только эта комната
И даже не планета вся:
Клубкообразное сплетение
Людских судеб, чужих пространств,
Истолкований, разночтения
Произошедших окаянств…
А здесь – всего лишь эта комната,
Скучна, сера, пуста, но здесь
Возможно намечтать о чём-то там,
Отринув разночтений взвесь.
Насекомое
1.
Как-то приумолкли сверчки,
Разлилась вокруг тишина.
Только дальних взрывов толчки
Посылает сука-война.
Что сверчки? Затихли и псы,
Удалившись на перерыв,
Смолки птицы, чудо-певцы, —
Их пугает каждый разрыв.
Слушать ночь приятно без слов,
Только бы не слышать войны.
Возвратите пенье сверчков
И бездонный звон тишины.
2.
Самая лучшая песня —
Стрёкот сверчков.
Нет в ней ни смысла, ни текста,
Ни скрытых значков.
Нужен ли песне какой-ли-
бо хитрый смысл?
Даже в дешёвом пойле
Ищешь сюрприз.
3.
Звали меня:
приезжай, приходи —
Позвони,
мы поставим чайник.
Будем беседовать,
будем бдить
За небом необычайным.
Будем под хор
беспокойных сверчков
Задумываться,
если не о вечном,
То о чём-то таком,
что можно без слов
Выразить взглядом сердечным.
Маслом намазав
поджаренный тост,
Мягким сыром его венчая,
Будем искать
отражение звёзд
В стаканах,
наполненных чаем.
4.
О, сколько мелких комаришек
Кружат за сеткою в окне.
Их, плоти жаждущих плутишек,
Влечёт желание… ко мне.
Они безумно жаждут крови,
И пластик сетки тщетно рвут,
Всем комариным поголовьем
Жужжат и суетно снуют.
Их инстинктивное стремленье
Я мог бы, может быть, понять,
Но сетки тонкое плетенье
И не подумаю снимать.
5.
Цикады сверчат, а сверчки так цикадствуют
В городе прифронтовом –
Затишье нежданное, видимо, празднуют,
Натрескивают о своём.
Их громкий концерт – пасторальные благости:
Когда начнётся обстрел,
Певцы эти смолкнут, их арии радости
Сметёт звуковой беспредел.
Амфибии и не амфибии
Это могло бы
стать их новой эрой,
Чудесной,
как прекрасное неблизко,
Когда б Ихтиандр
и его Гуттиэре,
Подобная юной
Анастасии Вертинской,
Сумели бы вырваться
из пут обстоятельств,
Придуманных для них
известным автором,
Озаботились хэппи-эндом
без обязательств
И блёклой романтикой —
на горе редакторам.
Ведь если задуматься,
что их связывает?
Его – ожабренного,
её – красивую.
Они дышат по-разному,
они – разные…
Но при этом вместе
такие счастливые.
Счастье ж не для
упомянутых авторов,
Рисующих ситуации точно —
узким шпателем.
Оно для юниц,
старых дев и пасторов.
Оно скучно
опытным издателям.
Им подавай
сюжетную линию покровавее,
На крайний случай —
с трагическим расставанием.
Но Ихтиандра и Гуттиэре
не вправе я
Лишать счастливого
сосуществования.
Демиурговое
Вы знаете: у гностиков Демиург –
творческое начало, производящее материю,
отягощённую злом.
1.
Он и гончар, он и кузнец, и ткач,
Он плотник, зиждитель, художник и ваятель,
Он архитектор счастья и удач,
Ремесленник, материи создатель.
Он – Демиург… И не его вина,
Что злом материя та отягощена.
2. Сонет отягощённый
Кто я такой, чтобы равняться с Богом
И что-то непрерывно создавать?
Быть Демиургом – жёстким, но не строгим
К тому, что в будущем сумею срифмовать.
Стать кузнецом, берущим нежно в руки
Ещё пока бесформенный металл;
Горшечником, что на гончарном круге
Сырую глину в мягкий ком собрал;
Ткачом, который нити заправляет
В свой ожидающий задания станок;
Художником, который холст ласкает
И кистью первый делает мазок.
Никто из нас не думает о том,
Что сотворённое возможно станет злом.
3. Все они хирурги или костоправы. Нет среди них ни одного терапевта…
Вокруг костоправы одни, а где
Терапевты, скажи, Демиург?
В Вологде, Киеве, Караганде
Каждый первый – хирург.
Всякий желает ломать и крушить,
Властвовать-разделять.
Мало желающих строить, лечить,
Вечное создавать.
* * *
Чёрный кот, застывший гордо на белом окне, —
Это вам не квадратная чушь от Малевича.
Кот изнутри хмуро смотрит вовне
С видом надменного кошачьего королевича.
Бывают котики странные, словно люди Х,
Бывают – простые, но этот из первой вкладки:
Неподвижен, как брошенный временем Сфинкс,
Тысячелетия свешивавший из окна
чёрные лапки.
* * *
У одной из валькирий имя было такое: Весна.
Представляете, у посланницы мрачной Вальгаллы!
С этим именем светлым в небесный чертог она
Храбрых воинов, умерших в битвах, с собой забирала.
На крылатом коне проносясь над кровавым жнивьём,
Над полями сражений, местами боёв жестоких,
Зорким взглядом она озирала пропахший войной окоём —
Выбирала достойных наград храбрецов яснооких.
Я вполне понимаю, что это созвучье одно,
И скорее всего по-валькирски «Весна» – другое,
Не прекрасное время года, что с радостью заодно,
А давящее меланхолией естество бесовское.
Но порою мне кажется, стоит и музыке слов
Иногда доверять, принимая на самом деле
Строй валькирий летящих за стаю галдящих скворцов,
А Вальгаллы далёкой факелы – за проблеск в тоннеле.
Сонет болконский
Глас не слыша иерихонский,
Шёл в толпе он, не видя ли́ца.
Как уставший Андрей Болконский,
Зрящий в небо Аустерлица.
Город давит запахом конским,
Душно, как к полудню в теплице.
Даже галстука узел пижонский
Шею сдавить его тщится.
Говорил ему старец афонский,
Если веришь, будешь стремиться,
Вникнув, шествовать по-македонски
Путь от были до небылицы,
Оставаясь Андреем Болконским,
Зрящим в небо Аустерлица.
* * *
Говорил оракул из Дельфов,
Как безумнейший из безумных:
Орки, мол, похожи на эльфов,
Ходят в ладно сшитых костюмах.
Изъясняются по-английски,
Говоря, жуют будто кашу,
И лакают пакостный виски.
Только виски – пойло не наше.
Мысль проста да в ней мало толку,
Мы и так про орков всё знаем.
По-другому их описывал Толкин
(Заблужденья мы его уважаем).
Ошибался он не нарочно,
Обманула их показушность.
Только в целом Джон очень точно
Описал их гнусную сущность.
О простокваше, репе, ананасах и рябчиках
В прошлой жизни
Петрович любил простоквашу,
А вовсе не водку, как любит сейчас.
Закусывал квашеной репою кашу,
Но, правда, немного кривился, харчась.
Петровичу мало что помнилось с прежней
Простоквашенной жизни и к репе, боюсь,
Относился он с трепетом, но не нежным,
А резким, как, собственно, реповый вкус.
Мечтою о сих корнеплодах закусывал,
Сивушные запахи ею давил,
Воспоминаньем о репе обуздывал
Гнусь послевкусия водочных сил.
А в предпредыдущей
им прожитой жизни
Чему-то ещё на застольях внимал.
Наверно, хорошему – это не лишне —
И ев простоквашу, отнюдь не икал.
Вот в жизни, что пред перед предпредыдущей,
Петрович ту репу душевно любил.
И как человек, постоянство блюдущий,
Вкушал простоквашу и ряженку пил.
Забросить бы водку —
пустой укоризной
Он был словно Пушкин Дантесом сражён.
И тихо гордился, что всё же в преджизнях
Не ел ананасы и рябчиков он.
* * *
Порою жечь глаголом мало,
Порою – нужен пулемёт.
Чтоб взять за ствол да по сусалам
Врагу. А дальше… как пойдёт.
Глаголом в купе с острым матом,
Не думая про гром побед,
Гнать супостата вон прикладом,
Когда патронов больше нет.
* * *
В сумраке можно увидеть невидимое
И дорисовывать сущности.
Придумывать глупости в пику обыденному,
Не теряя флёра воздушности.
Придумывать всё, что угодно сознанию.
Сумраку абсолютно ведь
Не важны ни наши уменья, ни знания,
Ни радости сиюминутные.
* * *
Так ли всё это задумывал Он
с изначалия?
То, что глаза на ликах икон
печальные.
Только ли иконописцы это
так видели —
Или святые все горести-беды
предвидели.
Знали, что будем пред ними часами
мы жалиться.
Будем скорбеть и своими грехами
бахвалиться.
Тяжек их жребий, ликов иконных:
выслушивать,
Как издеваемся мы над суконны-
ми душами.
* * *
Вечные двигатели второго рода,
Может быть, кем-то освоены, но
Мой запасённый заряд природа
Выжгла, рассеяла… и давно.
* * *
Давайте ненужные сущности
Творить без особой надобности,
Забыв о годах и тучности,
Не приносящей радости.
* * *
Помню как-то на нашем кораблике
Встал вопрос как основа основ:
Нужно было, разрезав три яблока,
Накормить четырёх едоков.
Коль обделишь кого-то, в мгновение
Едоки те друг друга сожрут
И закусят без тени сомнения
Бедолагою, де́лящим фрукт.
Осознав это, резчик по яблокам
Сам сглотнул их в единый укус,
Чтобы после нахва́стывать в паблике,
Восхваляя их ядерный вкус.
Едоки же, оставшись голодными,
Озадачившись, их, мол, за что,
Строчат грамотки знаками нотными
То ль в ООН, то ль, как есть, в спортлото.
* * *
В стихах моих мало гармонии:
Сознания дуализм
Излишне творит иронию
И суетный символизм.
Ища в стихотворчестве стимулы,
Я тешу своё естество;
И прут из меня эти символы,
Не ведомо, правда, чего.
Мелькают туманные образы
И вертятся близ меня,
Как Марсовы Деймосы-Фобосы,
Нормальные мысли тесня.
Порою в трудах своих хочется
Подписывать каждый лист
С добавкою к имени-отчеству
«Суетный символист».
* * *
Эй, Гамлет, скорей выгоняй из таверны
Своих Розенкранцов и Гильденстернов.
И хватит вам здесь хулиганить и пить,
Езжайте-ка в Данию лучше чудить.
У вас там царит настоящий бедлам:
Яд в уши вливают своим королям,
А их королев принуждают к любви,
И хвалят вовсю прегрешенья свои.
Офелии топятся в холоде рек,
Тела их теченье выносит на брег.
Спешите избранниц своих хоронить,
Коль уж не сумели вы их долюбить.
Памяти Виктории Поляковой
Судьбе не расскажешь,
как печально и горько осознавать,
что поэта не стало!
Виктория, даже
если каждую строчку тебе посвящать,
этого будет мало.
Возносят поэты
осень, и багрец, и унынье её —
увяданья зерцало.
Виктория, этой
осенью, к сожаленью, исчезло всё,
что ты не дописала.
* * *
Мороз и солнце… Спионерим
У классика его слова.
Тем более, что в полной мере
Природа нынче такова.
Тропинок узенькие штробы
Протоптаны по целине.
Искрятся свежестью сугробы,
Слепя нас с солнцем наравне.
Налившись сочной бирюзою,
Расправил крылья небосвод.
…Но, правда, с севера грядою
На нас ватага туч идёт.
Их вид насыщенно-свинцовый
Нам обещает новый снег.
И день такой же свежий, новый,
Но вот без солнечных утех.
01.01.2022
Первый выпитый кофе
Первоянварским утром.
Первые ломкие строфы
Нашёптываются, как сутры.
Первоянварской капели
Шлёпающие звуки.
Навес у подъездной две́ри
В сосульках, как бог многорукий.
В восемь утра не очень
Кажется жизнь вдохновенной.
Народ после праздничной ночи
Выпал из этой вселенной.
Кажется, даже птицы,
На всякий их птичий случай,
С улиц решили скрыться
Туда, где им, птицам, лучше.
В небе унылом и постном
Пусто, как в выпитом штофе.
Утро становится сносным
Лишь после чашки кофе.
* * *
Проблемы сокрыты в не нашей текиле —
По-нашему нужно пить водку.
Закусывать салом желудку премилым
И такой же премилой селёдкой.
Вот, ишь ты-подишь ты, взяли манеру
Буржуйские чтить самогоны,
Шотландский закусывать камамбером,
Мексиканский – зелёным недолимоном.
Живите попроще – к чему иностранщина?
Пока есть возможность и силы,
Отбросьте диктат питьевой панщины…
Но помните о перспективе девясила.
Сонет метельный
Да, с нашей погодой, отнюдь не сибирской,
И снег зачастую-то не понимает,
Когда выпадать ему лучше – без риска
Моментом, ещё на подлёте, растаять.
Вчера потеплело, покатые крыши
Вовсю разошлись изливаться капелью,
За шиворот капая, веером брызжа,
Пугая к чьему-то пустому веселью.
А ночью опять подморозило, настом
Сковало ковры посеревших сугробов —
С намёком для снега: проснись уже, чтобы
Вовсю разгуляться в кружении праздном.
И снег, не спеша, как бедняга с похмелья,
Пошёл, чтобы позже взорваться метелью.
Сонет ин-кварто
Февральской оттепели слёзы
Откапали и истекли.
Вернулись лёгкие морозы
И не вернуться не могли.
Наивны все попытки марта
Весну пораньше разбудить,
Как и желанье уместить
Толстого на клочок ин-кварто.
Синь расплескалась широко.
И мощно, резко и легко
Дымы восточный ветер гонит.
Чтоб не пророчили сурки,
Весны блаженства далеки,
Но дни зимы уже на склоне.
* * *
Злодей был злодеем обычным,
Каким и бывают злодеи.
Боялись его привычно
Все золушки, гномы и феи.
Так в мире устроены эти
Взаимо – гм! – отношенья:
Злодеям положено метить
Злодействами мироверченье.
А он, может быть, даже добрый,
По-своему – ну, по-злодейски.
Как ставшая в стойку кобра
Иль как тот Союз Европейский.
И он, может быть, даже скоро —
В контексте новейших этик —
Вдруг станет новым Тагором
В постмодернистском свете.
И будут твердить постоянно
Всем золушкам, гномам и феям,
Что это, пардон, даже странно
Считать злодея злодеем.
* * *
Постоять на жутком ветре,
Как зимою на Ай-Петри,
Продуваемым насквозь,
Много ль жаждущих нашлось?
Ветры перемен навряд ли
Нам покажут всё наглядно:
Ширь пространств и узость стен,
Послевкусье перемен.
* * *
Как-то ты быстро скис,
Друг мой из преисподней.
Завтра додумаешь мысль,
Что не осилил сегодня.
Завтра сумеешь сложить
Все слова в предложенья,
Зная, что это жи-жи
Неспроста, к сожаленью.
Ветер с юга на юг
Как-то не зря крутился.
Мой преисподненный друг,
Ты ведь на запад стремился.
Завтра, возможно, поймёшь,
Если вспомнить сумеешь:
Мысль изречённая – ложь,
Не спеши – и успеешь.
* * *
Каждый цветок, встретившийся твоему взгляду,
Дал тебе капельку счастья, пусть даже небольшую.
Но для меня эти капельки очень милы и святы
Я сохраняю их в памяти, складывая не по фэн-шую.
Цвет полевого мака в зелёном-зелёном поле,
Сочная, яркая роза с росинками на лепесточках —
Будут меня всегда защищать от тоски и боли,
Будут храниться в моих зарифмованных строчках.
Сонет обманный
Февраль-обманщик нынче тёпл,
Его как будто приписали
К весенним месяцам – ну, чтоб
Цветенье раньше мы встречали.
Сквозь прошлогоднюю листву
Трава нежданная стремится
Навстречу свету и теплу,
И весело щебечут птицы.
Щебечут… Только до поры
Пока давящие разрывы
Веселье птичьей их игры
Враз не развеют неучтиво:
Не терпит праздных игр война,
Она весной раздражена.
* * *
Всё ещё рвётесь за белыми кроликами?
Или в свои забираетесь норы вы?
Пьёте, не будучи алкоголиками?
Спорите, будучи кроткого норова?
Как-то Чарльз Доджсон Алисе нашёптывал:
«Мамой клянусь, эти норы глубокие.
Кроликов в них обитающих оптом мы
Распродаём, но они, недалёкие,
Всё не кончаются и не кончаются,
Множатся, как и положено кроликам.
Манят безумцев, кто разотчаялся
В жизни своей до желудочных коликов».
Чарльз горячился и в глазки заглядывал
Юной своей протеже под азалией,
Под локоточек Алису прихватывал
И говорил о красе Зазеркалия.
Девочка же рассуждала: «Прилично ли
Ей, юной леди… в дыру… без фонарика.
Кроличьи норы не гигиеничны ведь,
Там всюду пыль да помётные шарики.
Пусть на словах приключения кажутся
Чем-то манящим и чем-то чарующим.
Утренней, мягкой овсяною кашицей,
Снов миражи с явью будней связующей».
И отступив от азалии к лилиям,
Девочка бровки вдруг домиком сделала:
«Сэр… Мистер Доджсон, смените фамилию,
Станьте вконец уже Льюисом Кэрроллом.
Я подрасту… и тогда уже… может быть…
Вы мне покажете эту вселенную
Кроличьих нор, зазеркалий ухоженных,
Всю их загадочность столь несравненную».
Фыркнув, Алиса, отпрянув от лилии,
Сделала книксен и чинно направилась
К дому с розарием… и изобилием.
К будням, с которыми будто бы сплавилась.
А из-за лилии кролик выглядывал,
Будто беседу, хитрюга, подслушивал.
Зря от Всевышнего что ли в награду-то
Заполучил столь прекрасные уши он?
Кролик подфыркнул, присел, пародируя
Буку Алису. А что, если просится?
И побежал в бездну сада, вальсируя,
Зная, что Доджсон вослед за ним бросится.
Сонет дорогой
Созна́юсь, рифмой я ваял любовь,
Подобно как гончар творит горшки —
Но только вряд ли звучные стишки
Дороже составляющих их слов;
Дороже упомянутых горшков;
Дороже ручек и карандашей,
Исчёрканной бумаги… И дрожжей,
Из коих выходил нектар богов.
Слова любви, как сочность витражей,
Расцвечивают серых дней стежки.
Слова прекрасны, высоки, легки…
Но может и без них гореть любовь.
А вот и в царстве томных миражей
Навряд ли сможешь жить ты без горшков.
* * *
Вот как-то даже неловко
Мне всматриваться в печаль,
Которая мышкой полёвкой
Изгрызла мозги невзначай.
Ведь если печали много
Времени уделять,
То стыдно будет пред богом
Излишне печальным предстать.
* * *
С рождения он
ненавидел Лондон,
До полного
выворачивания
организма.
Хоть сам был из этих,
Джеймсов их
Бондов,
Кому не помогают
(даже!)
травяные клизмы.
Он вечно носился:
по жизни,
по свету,
Что-то вынюхивал,
кому-то гадил —
Просил кирпича…
Бондиану эту
Создавал из дерьма…
И со всеми не ладил.
Придумывал
красочные названия
Шпионской своей
омерзительной мути:
Большая игра там,
Большие метания —
Всё с виду «большое»,
но вот – не по сути.
Агент 007, 008
и даже
Агент ноль-ноль-сто —
всё едино по смыслу.
Их нужно отлавливать
на эпатаже
И всем принудительно
ставить клизмы.
Кому ставить с травами,
а кому-то —
Со скипидаром,
дарующим лёгкость.
Не любите лондоны,
баламуты?
Полюбите вскоре —
за его недалёкость?
Влюбитесь в дивящее всех
устремленье
Стрелять и себе
и союзникам
в ноги.
Ушло
ноль-ноль-се́мовое поколенье,
Остались сплошные нули
на дороге.
* * *
Мы припрячем своё добро,
А графиню де Монсоро
Поменяем на серебро.
А что такого?
Наступает эпоха бед.
Что графиня? Нужней обед.
И к чертям тарабарский бред
Гребенщикова.
* * *
Увядающие тюльпаны,
Как теряемое счастье:
С виду вроде ещё желанны,
Но уже не даруют страсти.
А вчера ещё так сияли,