Горловка. Девятьсот пятый

17 (30) декабря 1905 года. Поражение восставших. Прохор Дейнега в бою у станции Горловка

В тот день мело с утра до ночи.

Господь пытался охладить

Людской порыв, к страстям охочий,

Стремился нас заставить жить.

Но даже Высшие намёки

Людскому роду не указ,

Когда идейные потоки

Нафаршировывают нас;

Когда гнетут догматы веры;

Когда чрезмерный атеизм

Рождает праздные химеры

И пробуждает нигилизм;

Когда чужих любого рода

Гнобят и гонят на ура:

Чужих с соседнего прихода,

Чужих с соседнего двора…

В тот день мело с утра до ночи.

Бурлящий горловский вокзал

Был возбуждением всклокочен

И бой последний ожидал.

* * *

Дейнега выскочил из зданья,

Не замечая нудный вой

И ненавистное ворчанье

Пурги ожесточённо злой.

И станция, и мир окрестный,

И всё живое на Земле

Как будто стали несовместны

В завьюженной донельзя мгле.

Упав в сугроб и фыркнув снегом,

Попавшим при паденье в рот,

Прополз стремительно Дейнега

На несколько шагов вперёд.

Он переждал сварливый присвист

Лихих, до смерти жадных пуль.

Вкус снега едкий, словно известь,

Горчил, как пригоршня пилюль.

Наверно, нервная усталость

Рот иссушила до того,

Что только горечь в нём осталась

И остального – ничего.

* * *

А ведь в Дейнеге было прежде

Энергии на жизнь вперёд.

В своих мечтах, своей надежде

Он думал – вечность проживёт.

Теперь мечты его – не к месту,

Фрегат надежд его – разбит,

А им любимая невеста

Смертельно раненной лежит.

* * *

Всё как-то складывалось плохо.

Не зная, как им поступить,

И выскочил под пули Прохор,

Чтоб обстановку оценить.

Неспешный бой не обострялся

Ни с той, ни с этой стороны.

И всё ж исход осознавался:

Часы повстанцев сочтены.

Патронов было очень мало.

По правде, не было совсем.

Дружины действовали вяло.

А чем им действовать-то, чем?

Не пиками же, что в достатке

Рабочий заготовил люд?

Конечно, в рукопашной схватке

Те пики перевес дают,

Но ведь солдаты ни в какую

Не рвутся в ближний бой идти.

Атаковать в метель лихую –

Напрасный труд, как не крути.

Армейцы ждут, что инсургенты

Сопротивленье прекратят,

Ждут подходящего момента

И с наступленьем не спешат.

Не будет жаркой схватки с войском.

А Прохору в душе живой

Мечталось, чтобы по-геройски

Закончился последний бой;

Чтоб им схлестнуться в схватке дикой,

Остынуть и схлестнуться вновь;

Чтоб заготовленные пики

Таки познали вражью кровь;

Рубить, захлёбываясь в поте,

Своей победой доказать,

Что ты не раб смиреной плоти…

Ах, впрочем, что о том мечтать?

Всё будет проще, по-житейски:

Насколько Прохор был ретив,

Настолько командир армейский

Был преизрядно терпелив.

Романтики лихого боя,

Увы, не стоит ожидать.

Дейнега чувствовал, героем

Ему сегодня не бывать.

И пусть в душе немного Прохор

О «негеройстве» сожалел,

Но этой мысли дальше вздоха

Развиться дать он не посмел.

Уняв остатки недовольства,

Подумал о другом пути:

Возможно, большее геройство

Своих дружинников спасти.

Пока возможность отступленья

Ещё имеется, вперёд!

Не следует тянуть с решеньем

Начать со станции отход.

Да, победить не получилось.

Но опыт был приобретён,

И в будущем, чтоб не случилось,

Он будет с пользой применён.

Не проведут их на мякине, –

Так Прохору хотелось мнить…

Ну, что ж? Дейнега знак дружине

Подал, что нужно отступить.

* * *

На этот случай оговорен

Был план для действий наперёд,

Имевший, тут не будем спорить,

Несложной хитрости налёт.

Хотя Дейнега утром в штурме

Казарм участия не брал,

«По Угриновичу» разумно

И схоже Прохор рассуждал.

Задумал он под белым флагом

С врагом затеять разговор,

Пустопорожнюю бодягу,

За вздорные уступки спор.

Надеялись за это время

Дружин остатки отвести

За вспененные в снежном креме

Посадки и ЖД пути.

Кто местные – ушли б степями

Ко близлежащим хуторам,

Не горловские ж – поездами

Разъехались бы по домам.

* * *

За вычетом дружин рабочих

Вчера на горловский вокзал

До развлечения охочий

Окрестный люд понабежал.

Не чтоб в бою принять участье,

А просто тупо поглазеть,

Бродить галдящим разномастьем,

В достатке пить и не трезветь.

Ведь из казённых магазинов

Хмельного, чадного нутра

Запасы спирта, водку, вина, –

Всё разнесли ещё вчера.

Сейчас же – кстати и некстати –

По станционным закуткам

Бродил пьянющий обыватель

На зло повстанцам и войскам.

Когда дружины, сожалея,

С разбитой станции уйдут,

Те, кто из пьяни потрезвее,

Вслед за рабочими сбегут.

Но те, кто в чаде алкогольном

И дальше пребывать не прочь,

Отходу спешному невольно

Сумеют косвенно помочь.

Пока солдаты разберутся,

Что это за хмельной народ,

Уже повстанцы разбредутся,

И много времени пройдёт.

* * *

Но к чести Прохора, такие

Циничные идеи он

Не измышлял и был в другие

Дела и мысли погружён.

Дейнега переполз проворно,

Чтоб лучше виден был вокзал,

Чуть приподнялся и повторно

Своим условный знак подал.

Из зданья станции немедля

Дружинник выбежал. В руках

Он нервно дёргал плотно, в петлю

Запутанный белёсый флаг.

Из скатерти сооружённый

Флаг – символ рухнувших надежд –

Сопротивленьем непреклонным

Как будто выражал протест.

Когда дружинник всё ж распутал

Комок полотнища тугой,

Метелью грозною раздутый

Флаг затрещал над головой.

Дейнеге явственно казалось,

Что даже в снежной пелене

Была видна и слышна ярость

Биенья флага в вышине.

Солдаты ж, видимо, не слишком

Присматривались что и как.

Их залпа ранящая вспышка

Внезапно усмирила стяг.

Две пули (минимум) пронзили

Лихому флагоносцу грудь.

И пал он, в гибельном бессилье

Прервав свой бесшабашный путь.

А Прохор вспыхнул возмущеньем:

Как так? Убит парламентёр!

Постыдно это! Без сомненья,

Позор подобное, позор!

Не знал Дейнега, что подобный

Нехитрый способ применил

И враг его, когда свободно

Отряд с казармы выводил.

Кипя эмоциями, в шоке,

Забыв о том, что замышлял,

Дейнега подскочил на ноги

И что-то громко закричал.

Но тут же будто от удара

В бедро кувалдой был сражён.

Шальная пуля словно ждала,

Когда в сердцах подскочит он.

Теряя жизненные силы,

Дейнега кровью истекал.

Сознание не уходило,

Но он почти и не страдал.

В нём только теплились обида,

Что так нелепо умирать,

И сожаление, что Лиду

Не сможет больше он обнять.

* * *

Дейнега, может быть, и выжил,

Когда б смогли перевязать

Его товарищи, бесстыже

Вон поспешившие бежать.

Волнение и страх заразны,

И стоило лишь одному

Поддаться панике ужасной

И с криком броситься во тьму,

Как тут же больше половины

Недавно бравой и лихой

Рабочей боевой дружины

Пустилось вслед слепой толпой.

Оставшиеся пусть не спешно,

Но тоже стали отступать.

И мы, коль сами не безгрешны,

Не можем в том их упрекать.

Дейнега умер от потери

И крови и благих идей,

В которые он свято верил,

Но растерял за пару дней.

P.S. Автор удосужился просмотреть перечень улиц г.Горловки на сайте Горловского городского совета и ожидаемо обнаружил, что в Горловке нет улиц имени Прохора Дейнеги или тем более – его невесты Лидии Добровой, хотя другие фигуранты этих событий увековечены на карте города. В том числе и те, кто не принял непосредственного участия в вооруженных столкновениях.

Можно было бы предположить, что Прохор – по своей партийной принадлежности эсер – не удостоился этой чести в стране победившего большевизма. Большевики, как известно, после событий 1917 года побили горшки с эсерами навсегда. Но с другой стороны улица Прохора Дейнеги есть в Красноармейске, где была сформирована возглавляемая Прохором дружина. Следовательно, Дейнеговское эсерство не было таким уж препятствием.

Не увековечила Горловка их в советское время, кто вспомнит сейчас этих полузабытых героев, отдавших жизни более ста лет назад за свои идеалы на территории этого не идеального города?

P.P.S. Скорее Прохор и Лидия стали прототипами лирических героев поэмы Павла Беспощадного «Дружины», а также героями этого труда и, наверное, героями произведений других горловских литераторов. Так что увековечение произошло. Пусть не на административной карте.

17 (30) декабря 1905 года. Поражение восставших. Капитан Угринович после боя у станции Горловка

Порой нежданная удача

Событий изменяет ход,

И всё, чем был ты озадачен,

Решается легко и влёт.

Казалось, бой уже проигран,

Его плачевный результат

(Что будет позже трижды привран)

Не красит мужество солдат.

Но происходит вдруг такое,

О чём наш бравый капитан

И не мечтал во время боя,

Когда отхода строил план.

* * *

Остатки сводного отряда,

Что с безразличием брели

По степи, вьюгою объятой,

Всё растеряли, что могли.

Не ощущая направленья,

Шли, пробираясь наугад,

И в ветра жутком песнопенье

Не холод чувствуя, но ад.

Где Горловка, а где желанный

Домов енакиевских край –

Не разглядеть во мгле буранной,

И даже взор не утруждай.

Отчаянье и обречённость

Совсем ослабили отряд,

И крайней формы измождённость

Заполнила глаза солдат.

Но вдруг сквозь вой метели злобной

Глухое ржанье донеслось,

Раздались крики, топот дробный…

Всё разом живостью взялось.

Казачья сотня – вот так случай! –

Наткнулась к радости своей

Во мгле завьюженной, трескучей

На Угриновича людей.

Волынцев пост, где эта сотня

Изволила квартировать

И был тем местом, где сегодня

Отряд рассчитывал поспать.

В Енакиево, где Петровский

Металлургический завод

Был непокорностью бесовской

Известен всем не первый год,

Всегда присутствовали части

Различных воинских родов,

Чтоб укреплять основы власти

Оружьем силы, а не слов.

И вот, в счастливом совпаденье

(Рояль в заснеженных кустах?),

Казачее подразделенье

Нашло их в горловских степях.

Откуда только силы взялись

В солдатах? Пять минут назад

Они безвольно пробирались

Чрез снежный буревой заряд.

Сейчас же, обретя подмогу,

Они решились повернуть

На Горловку – повстанцам строго

Отмстить и всё перетряхнуть.

* * *

Войдя в посёлок, Угринович

Отряд направил к руднику,

Надеясь без излишней крови

Дружины разделить в пургу:

Отсечь повстанцев на Садовой

От овладевших рудником

И станционных, кто готов был

Всех прочих поддержать штыком.

Как изменилась обстановка!

Ведь сводный войсковой отряд

Был оттеснён довольно ловко

Лишь несколько часов назад.

Но, видно, лёгкая победа

Расслабила бунтовщиков:

Их преимущество без следа

Развеялось в пыли веков.

За час посёлок был зачищен,

Но оставался и бузил

Вокзал – последнее жилище

Остатков инсургентских сил.

А Угринович, к сожаленью,

С таким количеством бойцов

Все станционные строенья

Не мог взять в жёсткое кольцо.

Своих людей рассредоточив

Меж станцией и рудником,

Старался капитан рабочим

Не дать собраться нипочём.

Рассеянные в пыль дружины

Его солдатам не страшны.

Повстанцы лишь тогда сильны,

Когда сплочённы и едины.

* * *

С момента, как сражён был в спешке

Повстанческий парламентёр,

Бой дотлевал, как головешки

Курят, когда погас костёр.

Стрельба со стороны восставших

Увяла. Угринович встал

И, оглядев бойцов озябших,

Команду подниматься дал.

Хоть воинство и не спешило

Объятья снега покидать,

Всё ж капитана не гневило

Их нежелание вставать.

Почувствовав в солдатских взглядах

Усталый страх и пустоту,

С не свойственной ему бравадой

Он справил малую нужду.

Его лихая бесшабашность

Вернула жизненность в солдат:

Забыв про прежнюю опасность,

Поднялся на ноги отряд.

Кряхтя, пошатываясь валко,

Вставали сотнею голов

Бойцы, похожие на жалких,

Завьюженных снеговиков.

Призвав хранить боеприпасы

И понапрасну не стрелять,

Сам Угринович на приказы

Не стал зря времени терять.

Махнув рукою, зазывая

Солдат своих за ним идти,

Пошёл, легко переступая

Чрез занесённые пути.

Шёл капитан к вокзалу, словно

Он беззаботный пассажир,

Собравшийся на подмосковный

Участок кушать галантир6.

За ним с открытой неохотой,

Опасливо армейцы шли:

Брели драгуны и пехота,

Жандармы – те едва ползли.

Лишь Угринович – тёртый воин –

Движеньем каждым делал вид,

Что, дескать, больше ничего им

Уже сегодня не грозит.

Действительно, пока шагала

Компания «снеговиков»,

Ни выстрела не прозвучало

Со стороны бунтовщиков.

Зачах, истлел, растаял, умер

И до того неспешный бой.

Создатель что ли образумил

Иль вышло всё само собой?

* * *

Те, кто на станции остались –

Пятьсот несчастных человек, –

Устали и не возмущались,

Когда их выгнали на снег.

Спокойный внешне Угринович,

Шагами меряя перрон,

Лишь только слабо хмурил брови

Хотя был явно возбуждён.

За ним как тень ходил Корнеев,

Поёживаясь, морща нос, –

То ль от презрения к плебеям,

То ль от того, что крут мороз.

В задымленные помещенья,

Откуда запах бунтовства

Разил кислотным испареньем,

Они заглянули едва.

Брезгливо всех велели выгнать

Из станционных зданий вон,

Чтоб рассмотреть и чтоб постигнуть

Глупцов, чьё имя легион.

Тесня прикладными тычками

Безвольных, грязных бедолаг,

Солдаты, гнавшие их, сами

Тем свой же изживали страх.

Армейцы, выглядя устало,

Смотрелись звёздами судьбы

На «живописном» фоне вялой,

«Непрезентабельной» толпы.

Честь небольшая от победы

Такого жалкого врага.

И Угринович, видя это,

Молчал и нервничал слегка.

Рассматривая оборванцев,

Он понимал, что этот сброд

Едва ли представлял повстанцев,

Не тот пред ним стоял народ.

Скорее местное отребье,

Примчавшееся под шумок

От скуки, бедности, бесхлебья

Помародёрствовать чуток.

А вот дружины – отступили,

Борцы идейные – ушли.

Они солдат не победили,

И их осилить не смогли.

Остались мелочь и короста,

Что не сумела убежать.

Возможно, следует их просто

Чуть припугнуть и разогнать?

А также следует, наверно,

Перед разгоном тех ворюг

Заставить присягнуть на верность

России, вере и царю.

Так было сделано. Чумея,

Народ пел гимн и присягал.

«Послушайте! – шепнул Корнеев, –

А я б их так не отпускал!»

Пехотный капитан, сбиваясь,

Стал Угриновичу вещать,

Что, дескать, нужно негодяев

Всех непременно задержать.

«Неблагодарное занятье…

У нас не так уж много сил,

Чтоб посадить и охранять их? –

Так Угринович говорил. –

Что будет, если инсургенты

Опомнятся и соберут

Своих сторонников? Моментом

Они нас попросту сметут.

Давайте побыстрей закончим

Наш балагано-маскарад,

И вон из Горловки. Чтоб к ночи

Отсюда удалить отряд».

* * *

И через час уже, – заставив

Покинуть станцию народ,

Отряд садился в поезд, сбавив

Своей победы оборот.

Казачья сотня поспешила

Ретироваться в свой удел.

Страстей кипение остыло,

Посёлок быстро опустел.

Шок от случившегося, может,

Людей и сдержит до утра.

А далее – как бог положит –

Начнётся «смутная пора».

Так думал Угринович, глядя

Как исчезает позади

Лихая Горловка в наряде

Навьюженного конфетти.

Огни пожаров было даже

Пургой беснующей не скрыть.

Был этот день кровав и страшен.

А мог ли он таким не быть?

P.S. Судьба других участников Горловского боя: капитанов Угриновича, Корнеева, пристава Немировича и прочих, кого советская историография не сильно жаловала в силу принадлежности их к противоположному лагерю, – автору не известна. Знаю, что впоследствии Угринович давал показания в суде, где ему в частности пришлось давать разъяснения, почему он отпустил арестованных бунтовщиков.

16 (29) декабря 1905 года. За сутки до поражения восставших. Сергей Тоткало и Александр Кузнецов-Зубарев перед расстрелом рабочих Горловского машзавода

Весёлой радости в излишке

Дарует снежная зима,

Когда для каждого мальчишки

Найдётся развлечений тьма:

Игра в снежки, катанье с горки,

Забавная возня на льду, –

Веселье, крики и восторги

Слышны порою за версту.

Но этот год к обычным детским

Увеселениям додал

Подборку игрищ неважнецких,

Что взрослый мир наизмышлял:

Волненья, стачки, беспорядки,

Погромы, смута, мятежи, –

Таков он перечень некраткий

Умов броженья и души.

А детям что? Им часто в радость

И митингов базарный смрад

И романтическая сладость

От пыли первых баррикад.

Для них безумие погрома,

Испепеляющий пожар,

Угли разграбленного дома –

Нежданного веселья дар.

И наш герой Сергей Тоткало

Ребёнком был с того числа,

В ком жило детское начало

Не разделять добра и зла.

Он был мальчишкой из мальчишек.

В колонии машзаводской

Таких задорных ребятишек

Огромный и галдящий рой.

Весёлых, ловких, вёртких, юрких,

Пробраться могущих легко

Во все углы и закоулки,

Как нить в игольное ушко.

Те дни декабрьских забастовок

Они заполнили с лихвой

Распространением листовок

И просто детской беготнёй.

Обыкновенные забавы

И удовольствия зимы

Затмились важностью лукавой

Событий правых и неправых,

Что тешат детские умы.

* * *

В день злополучного расстрела,

О коем речь сейчас пойдёт,

Сергей и прочие пострелы

Гурьбой примчались на завод.

У стен заводоуправленья

«Котёл народных масс» бурлил,

Хотя причиной возбужденья

Как-будто слух хороший был.

Лоэст, директор машзавода,

Чтоб забастовку прекратить,

Внял настояниям народа