Сонеты определений. Карантинные дни

На сосен хвойную эмаль.

Но это отступленье в зиму

Навряд ли остановит ход

И дух весны неудержимой.

            Она придёт.

     * * *

Где-то, где-то, где-то

Нервно курит Грета:

Ейный когнитивный диссонанс

Разрывает в Грете

Мысли о планете,

Создавай некий дисбаланс.

Нервно чешут писи

Чудики в Гринписе,

Вирус оказался их шустрей,

Тысячи комиссий

И десятки миссий

Без границ остались и врачей.

Ко Дню поэзии

Вот каких только праздников нет!

И сегодня у нас – День поэзии.

Чтоб напиться по праву поэт

Мог мальвазией (иль магнезией?)

Ведь поэты возвышены так,

Что они даже пи́сать не писают.

Каждый первый из них – чудак

Со своей личной музою-кисою.

Настоящий поэт не ест —

Он подпитывается энергией

Из каких-то возвышенных мест,

Находясь с богами в синергии.

Настоящий поэт не груб —

Он изящен в своей куртуазности.

Потребляет не ке́тчуп – кетчу́п,

В ударениях знаючи частности.

В общем, он – не от мира сего,

Он – творец с бесконечной фантазией…

Ну, вы поняли сущность его?

Всё?

     Жена, подавай мальвазию!

     * * *

Всех голых королей не переубедить —

Им переубежденье не желанно.

Но самосохранения инстинкта прыть

Когда-нибудь отринет их жеманность.

Когда-нибудь застанет их лихой пожар,

Иль как-то в час прогулки по предместью

За голый зад укусит пёс, или комар

Устроит пир на непотребном месте.

И может быть, тогда они поймут,

Что с голым задом… не совсем удобно.

Но переубеждаться – этот тяжкий труд —

Не каждому по силам, безусловно.

     * * *

Будто бы сила какая-то вытерла

          С неба астральный узор —

Всё, что гореть там должно, точно вымерло,

          Кончился люминофор.

Только Венера, лучистая, яркая,

          Чистая, словно слеза

Портит не к месту собой, как помаркою,

          Угольные небеса.

     * * *

В заржавленных доспехах

Заржавленный герой,

Кичась своим успехом,

Над бездною сырой

Стоял, маша ретиво

Зазубренным мечом,

Не видя перспективы

Свержения в пролом.

И вот в момент какой-то

Грунт съехал из-под ног,

И ржавый рыцарь бойко

Пал в адовый чертог.

И долго-долго, эхом

Помноженный стократ,

Был слышен лязг доспехов

И истеричный мат.

     * * *

Если есть объективы,

                                  значит,

                                           есть субъективы,

Видим мы через них

                                   фотографику дней.

Шепчем нервных стихов мы

                                                речитативы,

В них сплошной субъектив,

                                              он без полутеней.

Черно-белая суть,

                             даже полная красок,

Приучила нас с детства

                                    мир бескрайний делить

На своих и чужих,

                           на героев из сказок,

И героев былин,

                        и на «быть иль не быть».

     * * *

Когда мечтаем мы о чём-то там,

То не задумываемся,

Что мир – не только эта комната

И даже не планета вся:

Клубкообразное сплетение

Людских судеб, чужих пространств,

Истолкований, разночтения

Произошедших окаянств…

А здесь – всего лишь эта комната,

Скучна, сера, пуста, но здесь

Возможно намечтать о чём-то там,

Отринув разночтений взвесь.

     * * *

Мир словно на волне искристости,

Пришедшей свыше и извне:

Дождь придаёт

                        блеск

                               серебристости

Любой

         подвернувшейся

                                    фигне.

Вот так и жизни треволнения

В её сумбурной беготне.

Легко даём мы

                      объяснение

Любой

          приключившейся

                                    фигне.

     * * *

Туман рассеялся немного,

И отсыревшая с утра

Кинжалолистая осока

Была особенно остра.

Был слышен разговор нечёткий:

Незлобно споря и брюзжа,

Два рыбака возились в лодке

В просвете узком камыша.

Потом раздался скрип уключин

И вёсел приглушённый плеск —

Уплыли. Сделался беззвучен

Мир снова на версту окрест.

Пока туман не растворится

В рассвета солнечной волне,

Я буду радостно дивиться

Чудесной ватной тишине.

Три улитки

Три улитки как-то раз

Развернули мастер-класс —

Где и как улиткам жить,

Жизнь куда свою стремить.

– Я вот стану сибариткой, —

Говорит одна улитка, —

Буду нежиться и спать,

О возвышенном мечтать,

Буду томно тешить чувства

Современным лишь искусством,

Много есть и за сезон

Вырасту большой, как слон.

– Я, – твердит другая особь, —

Знаю жизни лучший способ:

Буду стройной как модель.

Есть не буду вермишель,

Буду чествовать салат,

Фрукты, овощи, шпинат,

Нюхать розы и герань…

Буду стройной, словно лань.

– Я же, – третяя улитка

Слово молвила внакидку, —

Знаю, где, как не крутись,

Мы свою закончим жизнь.

Будь ты слон, и будь ты лань,

Будь ты инь, и будь ты янь,

Будь ты трижды сибариткой

И модельною улиткой,

Будь ты вышедший с игры

Царь улиточной горы, —

Путь один судьбой нам дан:

Во французский ресторан.

Разным только соус будет,

Коим нас приправят люди.

     * * *

Их драконы многоголовее,

Пострашнее, но сутью вшивее.

И твердят о свободословии,

Но выходит – свободолживие.

Хайли лайкли не подтверждённые,

Утверждения голословные.

Это всё бездной ада рождённое,

С сатанинскою родословною.

     * * *

Ствол изящной сосны

Будто вырван из тьмы

Уличным фонарём.

Вся округа темна,

Только эта сосна

Медным тлеет огнём.

В мире нет никого,

Кто бы ночь-волшебство

Мог вознести на алтарь.

И остались – вразброд —

Мне от прежних щедрот

Ночь, сосна и фонарь.

     * * *

Не всегда беспросветны

Те мгновенья, когда ты

Нарочито бесцветный

Взгляд направишь куда-то

В многосекторный веер

Возможных событий,

Поджигая фальшфейер,

Призывая: «Изыди…»

Тьма отступит – на время,

Но пока свет живёт,

Выбор есть – ногу в стремя,

            Вперёд!

     * * *

     Да живы ли

Мы были там, когда

     До гибели

Осталась ерунда?

     По-быстрому

Закончится сюжет:

     Два выстрела,

И вот – патронов нет.

     Но, гаврики!

Нас просто не возьмёшь!

     Пока в руке

Ещё остался нож.

     * * *

О как же обидно-болезненно вербам

В преддверии вербного воскресенья,

Когда им и набожно и немилосердно

Ломают ветвей симпатичных плетенье.

     * * *

Сейчас в поездах «романтизьму» нет:

          Не тот перестук колёс,

Он был романтичным назад этак лет

          Пятьдесят. А сейчас не всерьёз:

Какие-то скрипы, гудения, треск, —

          Непериодический шум.

То гул равномерный, то грохота всплеск —

          Не для размеренных дум.

А может, ушёл «романтизьм» от того,

          Что возраст уже не тот,

Чтоб чувствовать в стуке колёс волшебство,

          Отраду от серых скукот.

     * * *

Коты поют на крыше про cat love,

А мы считаем, что кричат мяв-мяв.

В кошачьем языке так мало слов,

Но каждый третий мяв – он про любовь.

А первых два – мне не дадут соврать,

Звучат как «эй, хозяин, дай пожрать!»

Рыбные мотивы

Быть, наверно, очень вредно

Жареным анчоусом,

Сдобренным довольно щедро

Кисло-сладким соусом.

Также не совсем желанно

Быть солёной килькою,

Скрытой пахнущею пряно

Луковой мантилькою.

И уж точно быть не нужно

Тюльковой обрезкою,

Сжаренной в биточках южных

Жёнушкой одесскою.

     * * *

Эх, попрёт сейчас поэтов

Сочинять про осень

Разномастные куплеты

Про листву и просинь,

Про уныние от плясок

Листопадных роев,

Про багрянец, игры красок

И про всё такое.

Каждый год народ поэтит

Осенью про осень.

Но никто вам не ответит,

Что такое просинь.

     * * *

Натура на ищет верлибра,

Натура желает структуры,

Отмеренных до миллилитра

Стихов желает натура.

Всё нынешнее поветрие

Безрифмого стихописания

Не вызывает доверия

И требует – спиртования.

И только лишь после отмеренных

Двухсот иль трёхсот миллилитров

Возможно воспринять потеряно

Корявые строки верлибра.

     * * *

Сколь не точи, мой друг, своё

Уменье сочинять для масс,

Сколь не старайся – это всё

Уже написано до нас.

Уже описаны листвы

Багрянец, золото, янтарь,

Весь сонм эпитетов, увы,

Возлёг на осени алтарь!

Весь спектр уныния и грусть

От подступающей зимы

Познал читатель наизусть!

Ну что ему добавим мы?

Наш развращённый эстетизм

Изыщет разве что какой

Изящненький неологизм

О видах осени благой.

Оставим рвение пера

Нанизывать бусинки фраз…

Увы, осенняя пора

Стократ описана до нас.

     * * *

Мыслевращеньем

                              соосным

Мозг

     разжижает скука.

Лучше

          блуждать

                         в трёх соснах,

Чем

     средь побегов

                              бамбука.

Сосны ведь

                  как-то понятней,

По-настоящему

                         ближе,

Чем частокол-бамбучатник,

Давящий

               как пассатижи.

Он вызывает

                    чувство

Иноземны́х

                  антипатий,

Где неуютно

                    и пусто,

Где не по-нашему,

                              мать их…

Там —

     непомерно ярко,

Там —

     слишком много

                              света

Там —

     постоянно жарко,

Там —

     слишком много

                              лета.

Там —

     непонятные люди

С их

     непонятной жизнью.

И в их

     непонятных буднях

Разум мой

               просто скиснет.

Здесь же

             в объятии сосен,

В неяркости их

                         цвета

Радуюсь

               в зиму и осень

Непостоянству лета.

     * * *

Вряд ли звучит заманчиво:

Пить поутру невзначай

Кофе в бумажных стаканчиках

И уж тем более – чай.

Кофе в затейливых чашечках

Будет вкуснее стократ

Для кофемана-бедняжечки,

Коий картону не рад.

И чаехлёбства избранники

Ставят бумагу не в грош —

Только стакан в подстаканнике

Будет для чая хорош.

Но, выходя из трамвайчиков,

Маршруточек или метро,

Мы пьём из бумажных стаканчиков

Их жиденькое нутро.

И тут уже не до радости,

Что эти напитки несут,

Согреться бы да усла́диться,

К чему этот выбор посуд.

P.S. Пейте вожделенный

Кофе чёрный, пенный!

Пейте сладкий, крепкий

Чай душисто-терпкий!

Перевод с английского

Мой цикл удач,

прошу не тормози.

Ты можешь кувыркаться,

Пасть в грязи,

Но миру льда

Тепло моё неси.

Последние из могикан

А ведь мы последние из племени

Не считавших жаркий спор за ругань,

Наслаждавшихся общением и временем,

Духом чая полуночных кухонь.

Мы делились счастьем, сыром плавленым,

Радостью, последней сигаретой,

Вдохновеньем, иногда разбавленным

Запахом портвейна и беседой.

Были эти прелести и шалости,

Были мы невинными, счастливыми,

Обладая, как казалось, малостью:

Чаем, «Дружбою», «Иверией» и «Примою».

     * * *

Обед субботний во дворе

С трудом описывать берусь я,

Где чечевичный суп-пюре

Пьянил имбирным послевкусьем;

Где хрустко трескались гренки

И с пряной сладостью фасоли

Шли мяса тонкие куски

С лимоном и морскою солью.

А после чай. Обычный чай

Под пряники и под печенье.

Субботний кулинарный рай.

А что же будет в воскресенье?

Две строфы невосхищения осенью

1.

Ангелы осени больше похожи на дьяволят:

С виду красивые, пышные, яркие, милые.

Осень – не столько чистилище, сколько дорога в ад,

Из красоты – в пустоту, из веселья – в унылое.

2.

Осень золотая, золотая осень —

Можно так и этак, слух – он есть не просит.

Осень с золотинкой, осень-золотуха,

Золо осень тая – всё едино слуху.