- -
- 100%
- +
Оглянувшись, я видел, как он в приморском киоске присматривал для Елены цветастую шаль, выбирал какую-то брошь.
8
Ночью спалось плохо и на пляж я пришел раньше обычного. И каково же было моё удивление, когда на шезлонге Льва уже лежали аккуратно сложенные его вещи, а вдали, среди вздымающихся волн мелькала его голова.
– Сегодня пришел сюда с рассветом, – кое-как выбравшись из воды, приветствовал меня Лев.
– Как самочувствие Елены? – спросил я.
– Хорошо. Но сегодня она снова решила отлежаться, выспаться. Сказала, к вечеру придёт попрощаться. Нам завтра тоже нужно ехать домой. Дети соскучились.
Мы пили кофе. Лев растирал расцарапанное до крови о прибрежные камни плечо: волна сегодня и вовсе нешуточная.
…В Тюмени встретили меня хорошо. Сибиряки, теплый народ, – успокоив дыхание, заговорил Лев. – В аэропорт генеральный директор Рустам Алексеевич прислал за мною такси, в кафе с его старшим административным составом мы вкусно поужинали и он лично отвёз меня на недавно снятую квартиру, – в хорошем районе, просторную, в двадцати минутах ходьбы от стройки.
– Располагайся, – помогая донести вещи, весело сказал мне в квартире Рустам Алексеевич. – Жильём мы тебя обеспечили, работой тоже. А личную жизнь уж устраивай сам, невест у нас в городе много.
Елене я позвонил лишь распаковав свою сумку, спустя часа четыре после приземления. От перелёта кружилась голова, слегка подташнивало, и говорить по телефону не хотелось.
– Долетел нормально, в квартире обустраиваюсь, – сказал я, подумав, что это можно было передать ей и телефонным сообщением. Мельком также вспомнилось, что прежде после посадки я звонил ей гораздо раньше, как правило, ещё до полной остановки самолёта.
– Спасибо, что позвонил, – Елена тоже была со мной кратка.
Уже на другой день я был всецело занят работой. Многие из производственных вопросов уже были согласованны, дела настроены, пришедшим в компанию за месяц до меня мастером Равилем Бекетовым.
Специалистов и рабочих во вверенном мне подразделении было около сорока человек, и в коллективе ходили нездоровые брожения. С первых дней их отношение ко мне большей частью оставалось настороженным, а порой откровенно враждебным. Но так как объем предстоящих работ был велик, меня это занимало мало. Я знал, что с таким вольным отношением к делу нам никак не успеть сделать всё к назначенному сроку.
Введя систему сдельной оплаты, я вскоре нажил себе здесь врагов, большей частью бездельников. Хотя в целом оговорюсь: северные люди много трудолюбивее южан. Когда после подсчета месячного выполнения работ в заработной плате рабочих выявилась разница в два, а порой и более раз, я слышал угрозы, дескать, «не все из командировок возвращаются здоровыми, народ у нас, сам видишь, сплошь в наколках, и вообще, улицы тут бывают тёмные». Мне же было не до этого: деловая жизнь растит позитив.
В квартире моей недавно был ремонт. Свежие обои, огромная физиономия тигра на зеркальной плоскости шкафа-купе, цвета тигровой шкуры плитка в ванной комнате, – отовсюду смотрел на меня характер хозяйки, уверенной в себе стильной молодой женщины, – любительницы верховой езды, ярких ощущений. Меня же здесь больше забавляла неподвижность, точнее сказать безынициативность обыкновенных бытовых предметов: забытой утром на столе кофейной кружки, сковороды на плите, недорезанного хлеба, крошек, – всего подвижного, в общем-то, живого, – и не смеющего до самого вечера сделать без меня и единого движения, единого поступка.
Спустя несколько недель после приезда, Рустам Алексеевич пригласил меня на корпоратив компании: заставленный закусками длинный стол, музыка, праздничное веселье. С отдыхавшей за соседним столом миловидной Людмилой, заведующей отделом Сбербанка, финансирующего наш проект, я танцевал несколько раз.
– Как живете? – сквозь грохот музыки, спросил я её прямо в ухо.
– Глупо, – отвечала она.
– Как-как? Глупо? – засмеялся я, чуть отстранившись.
– Ага…
В другом танце она говорила о работе, о дочери, и попросила меня рассказать о себе.
– Работаю на финансируемом вами участке, живу один, семья далеко.
– Далёких семей не бывает… – усмехнулась Людмила. – Либо она есть, либо её нет.
Закончилась музыка, и я присел к её столику:
– Это почему же так?
– Я больше года жила с одним командированным из Санкт-Петербурга. То
говорил, что разведён, то, что разводится. А в один прекрасный день взял да и пропал. И только спустя месяц соизволил позвонить и сказать, что живет дома, с женой, и всё у них налаживается. А у меня теперь рваная рана – воспалённая, кровоточащая.
9
Елене я в первый месяц звонил всего раз. Спросить о здоровье детей, делах. На все вопросы она отвечала односложно, ограничившись общими фразами, сходу предложила поговорить с Яночкой. Дочь была со мной разговорчивее, однако противоречива: утверждая, что дома всё нормально, всё хорошо, она неизменно спрашивала, «Когда же ты, наконец, приедешь? Дома плохо всё, скучно без тебя».
Я и сам всё больше скучал о Елене, детях. Зная же стоимость перелёта туда-обратно, старался об этом не думать. Когда же мы сдали первое сметное выполнение, я осмелился спросить разрешение гендиректора пригласить на недельку в гости Елену.
– Не вопрос, – сказал Рустам Алексеевич. – Пусть жена твоя отправит на нашу почту данные своего паспорта, мы возьмем ей билет.
Спустя несколько часов я отправил Елене телефонное сообщение:
«Компания оплатит перелёт. Приедешь?»
«Нет, – пришел слишком быстрый, почти мгновенный ответ. – Не хочу больше слышать о твоих несчастьях, что испортила тебе жизнь».
Невзирая, что отношения наши уже давно были натянутыми, если не сказать плохими, такого ответа я не ожидал. День был субботний, к вечеру, и я с трудом продолжил распоряжаться относительно завершения работ к выходному дню. Как бы там ни было, мне всегда казалось, что этот наш негативный этап хотя и не случайный, но временный, ведь за плечами у нас не один десяток счастливых лет семейной жизни.
Через полчаса от Елены ещё одно сообщение:
«У меня появился свой мир. И он мне нравится!»
«Нравится!» – повтор в следующем сообщении.
От волнения у меня стал пропадать голос и плохо слушаться ноги. Оставив опломбировку складов и прочие дела на произвол, я побрел прочь со стройки.
Быстро идти не получалось: на пешеходных тротуарах меня обогнали минимум полсотни людей, в том числе инвалид с костылем. В квартире едва скинув обувь, я тотчас рухнул плашмя на диван и не в силах был шевельнуться. Спустя лишь полчаса смог выдавить из себя несколько горделивых строк:
«Я чувствовал его, этот твой мир. Именно от него сюда и сбежал!»
«Ошибаешься. Я говорю не об интимной связи», – пришел вскоре обнадёживающий для любого мужика ответ и я начал таять:
«За что тогда так сильно бьёшь? Что я такого сделал? Я ведь приехал сюда с единственной целью – денег в семью заработать. Учебную сессию Анюты оплатить…»
«Не я тебя туда посылала,… и присланной тобой зарплатой сама не пользовалась. Анютин университет оплатила; как ты просил, купила смартфон Яне, а оставшиеся десять тысяч лежат дома, если нужно, вышлю тебе обратно. И оставь для какой-нибудь другой женщины эти свои „самцовые“ переживания. Ты же сам вечером перед отъездом в пьяном виде сказал мне, что фригидна. Видимо так оно и есть».
Волнение моё подхлестнула подплывшая с какого-то бокового притока волна стыда: ведь говорил же, именно так говорил!
«Прости, если сможешь, – написал я ей. – Знаешь ведь, многие слова я бросаю впопыхах, не обдумавши. И удельный вес их весьма невелик. Прости, пожалуйста».
«Умерло то, что всегда прощало в таких случаях, – был скорый ответ, – точка невозврата пройдена. Не хочу, чтобы через десять лет ты снова напомнил мне, что испортила твою жизнь. Так что пока не слишком стары, нужно подумать о создании чего-нибудь нового. Как, например, твои родители – развелись ещё лет двадцать назад, и живут себе каждый сам по себе. Неплохо живут. О срочном разводе тоже не переживай. Слышала я, что кроме уймы времени, это стоит теперь немалых денег».
Её ответы были слишком быстры, надрывны, я чувствовал их боль, что писавши их, она, возможно, плачет. Осознавать, что весь я, вся моя сущность, ей столь неприятны, раздражительны, мне тоже было нелегко. И наперёд зная беспомощность своих слов, я отвечал ей своим привычным пафосным вздором:
«Умершее воскреснет, а к этой точке невозврата мы будем ходить, как раньше по выходным ходили к скалам Очарования, – умиляясь, вдохновляясь».
«Не хочу больше слышать твоё умиление, вдохновенную болтовню, пустые надежды,… нытьё, жалобы. И вообще, ты отвлекаешь меня, я дома крашу ворота».
«Ворота… – стукнуло в моей голове, – ведь напоминала столько про них, просила покрасить. Зимой вон три недели бездельничал».
Эмоциональное моё напряжение сменилось вдруг потребностью двигаться, куда-нибудь идти. Наскоро переодевшись, я пешком отправился на городскую набережную и неподалёку от «Моста влюблённых» до поздних сумерек сидел на одном из парапетов одетой в мощный гранит тёмно-коричневой Туры.
На набережной было много гуляющих горожан, – семейных пар с малыми детьми, с колясками, молодёжи на велосипедах, на роликах, домашних животных… «Тюмень – город счастливых людей!»
В понедельник и последующие несколько дней я звонил Елене, – справлялся о её делах, самочувствии. Отвечала она мне нехотя, односложно, ни о чем не спрашивала и после моих слов о себе затягивалась долгая пауза. В те дни Яна простудила ушко, – о её лечении Елена говорила со мной свободнее, подробнее, и тут же прощалась со мной – с явным облегчением.
Чувствуя её напряжение от разговоров со мной, я две недели ей не звонил. Попытки увлечься делами были безуспешны: работа, что называется, валилась из рук.
Ещё недели через две позвонила вдруг Яна:
– Почему ты так долго не звонишь? – со слезами в голосе, набросилась она на меня. Это было не похоже на неё: Яна жизнерадостный человек, у неё всегда «всё нормально».
– Что, случилось что-нибудь?
– Ничего особенного, просто я сережку потеряла.
– Из тех, что я из Египта привез тебе в прошлом году? Как ты могла её потерять?
– Сама не знаю, может быть, где-нибудь во дворе, может быть, в саду… – хныкала Яна, и я чувствовал, что она что-то недоговаривает.
– Ты не переживай, я скоро приеду, и мы купим тебе новые, в «Галерее» есть кое-что интересное. Вспомни лучше, где ты могла её потерять?
– Приедешь? – оживился её голос. – Это будет очень хорошо. А за серёжку, я правда не помню, возможно мама её в окно выбросила…
– Мама? В окно? Странно… у вас там с мамой всё в порядке? Она совсем не хочет со мной говорить.
– Да ничего,… в общем-то, всё в порядке. Хотя, приезжай поскорее… – протянула Яна, и из её тона я понял, что мне нужно брать билет домой. Съездить хотя бы на неделю.
Рустам Алексеевич не возражал, попросив лишь, чтобы я улетел в следующую пятницу, завершив кое-какие дела.
На следующий день, позвонив Яне, я узнал, что с Еленой на работе случился вдруг странный приступ, вызывали «скорую», и сейчас она дома, спит. Сильно взволновавшись, я попросил Яну, чтобы, когда мама проснётся, по телефону сообщить о её самочувствии.
Когда на моих часах было уже ближе к двенадцати ночи, (дома десять), я телефонным сообщением послал Яне вопросительный знак.
«Всё нормально», – последовал ответ, и несколько успокоившись, я отправился спать.
На другой день я снова позвонил Яне: как мама?
– Не очень… – с растяжкой отвечала Яна. – Она сейчас в душе, сказала, сама тебе перезвонит.
Спустя минут десять Елена и впрямь перезвонила. С телефона Яны:
– Привет, – совершенно незнакомым мне, каким-то слишком звонким голосом сказала она. – Как твои дела?
– Мои дела хорошо, расскажи лучше, что случилось с тобой?
– Да так,… что-то голова временами болит, плохо соображаю, был скачок артериального давления, да,… Я тут для успокоения нервов «Ноотроп» принимала, ещё какую-то дрянь, возможно просроченную, да,… вот и «сплохнуло» немножко, да. Как твои дела?
– Взял билет на будущую пятницу. Если хочешь, в понедельник попрошу директора переслать тебе вторую зарплату. Вышлешь денег Анюте, себе чего-нибудь купите, Яночку приоденете.
– Конечно, очень хорошо, что ты приезжаешь, да. Хорошо, что денег вышлешь, мы тут Яне кое-что купим. Анюте отправлю. Да. Как твои дела?
– Вчера вот зарплату мужикам выдавал. По ошибке зарплату одного выдал другому. Скандал, чуть не до драки…
– Ну ладно, пока, – переменившимся тоном оборвала меня Елена, и связь отключилась.
Недоумение, тревога моя, только усилилась. Странной была перемена в её голосе, перемена в настроении. После нашей переписки, а тем более последних разговоров эти её «Очень хорошо, что приезжаешь», «хорошо, что вышлешь деньги» были просто немыслимы. Её два раза повторившиеся «Как дела?», пять «да», и так резко оборванный разговор.
Тем не менее, неожиданная радость от показавшегося мне её потепления переполняла меня. Я почувствовал вдруг, что если кое-что починить, что-то подправить, наша семейная жизнь наладится, восстановится.
10
Звонок утром следующего, воскресного дня, вмиг переменил все мои предыдущие настроения. Звонил мой отец:
– Тебе нужно срочно ехать домой, – взволнованно сказал он. – Сейчас я нахожусь у вас, и с Еленой происходит что-то непонятное.
– Что именно? – дрогнувшим голосом переспросил я, и посмотрел на часы: дома лишь половина восьмого.
– Рано утром пришла ко мне Яна, и попросила идти к вам: с мамой происходит неладное. Елена радостно приветствовала меня, была необыкновенно тепла, спросила вдруг разрешения назвать меня «Папой», (впервые!), и говорить мне «ты». Пригласила на кухню позавтракать. Когда же мы сели за стол, она вдруг резко переменилась, стала бить посуду, разбрасывать кухонную утварь, минут пять повторяла «да, да, да, да». Потом успокоилась, говорит, что просто разболелась голова, и почти ничего не помнит.
– На ближайшую пятницу мне куплен билет домой.
– Конечно, – взволнованно говорил отец. – Это хорошо. Вчера вечером приехала твоя тёща. Сейчас мы с ней приняли решение позвонить вашим друзьям Стасу и Инне. Дожидаемся их, будем просить отвезти нас в больницу. Я ведь совсем не знал, что у вас происходит. Елена всегда скрытна. Яна только сейчас рассказывает, что с мамой уже давно неладное, а последние несколько дней… девочка вся дрожит, руки трясутся, заикается.
Зная ранимую психику Яны, задрожал и я. Выдавив из себя, «перезвоню позже», отключил связь и стал быстро одеваться.
В офисе «Аэрофлота» мне сказали, что поменять билет невозможно, т.к. куплен он в авиакомпании «Ю-Тейр». Следовало вначале сдать имеющийся билет «Ю-Тейра», затем приобрести у «Аэрофлота». На среду, вылетом из Екатеринбурга.
Офис «Ю-Тейра» здесь же, в соседнем здании:
– Сдать билет, сложности нет, – объяснил мне менеджер, – но возврат денег будет оформлен на банковский счет предприятия, оплатившего его.
Так что поменять билет я не смог. Взять другой, тоже: денег моих было недостаточно. Позвонив Рустаму Алексеевичу, я вкратце рассказал о случившемся в моей семье, и попросил поменять билет на ближайший вылет: в любое время суток, с любой пересадкой.
– Сегодня воскресенье, я в отъезде, в отделах тоже никого нет, – резонно напомнил мне генеральный директор. – Так что займемся этим завтра. Выходи на работу, созвонимся утром.
В волнении я прошел большую часть улицы Республики, присаживался на какие-то лавочки, в «бистро» заходил выпить кофе, и шел дальше – оставаться на месте для меня было невыносимо. Позвонив Анюте в Ростов-на-Дону, я узнал, что с ней связывалась теща, и через пару часов Анюта поездом выезжает домой. Радость, что уже сегодня ночью старшая дочь будет дома, сменялась раздражением относительно себя: в расстоянии от дома в пятьсот километров и трёх тысячах, большая разница.
Спустя несколько часов позвонил Стас:
– Мы в неврологическом отделении. Томографию сосудов мозга Елене
пройти не удалось, она не может быть неподвижной. Сейчас врачи путём исключения исследуют основные из возможных заболеваний: опухоль мозга, менингит, энцефалит, – не давая опомниться, в одно предложение проговорил он. Стас офицер, служил в «горячих точках» и знает, как сообщать подобные вещи…
Лев проговорил это с какой-то растяжкой, буквально по слогам, и дрожащей рукой опять потянулся за сигаретой.
– В понедельник я кое-как занимался делами, – продолжал он. – Несколько раз звонил в наш офис относительно переоформления билетов.
– Пассажиропоток в южном направлении слишком велик, – отвечал мне начальник отдела Александр. – Всё, что удаётся, это переоформить билет на среду. Если хочешь, посмотрю на сайте ещё чуть позже.
– Оформляй, и посмотри ещё позже, пожалуйста, – попросил я его.
Позвонил Стас:
– Мы в больнице. Опухоль и энцефалит врачи отмели, остаются менингит и… психическое заболевание. Состояние Елены нестабильно: агрессивна, взгляд затравлен, явилась мания преследования. Из палаты выгнала нас: предатели! Привезли сюда непонятно зачем! Назначенные успокоительные препараты бездейственны. На консилиум вызвали психиатра.
Спустя ещё полчаса от него сообщение:
«Менингита нет».
После обеда позвонила Анюта. От волнения очень быстро упаковываемыми в слова буквами, (это у неё от матери, вмиг вспомнил молодую Елену, её защиту диплома в институте) она заговорила:
– Ты только не переживай, сейчас был ещё один врачебный консилиум. Преобладающее мнение – психический срыв. Мама неадекватна. Никому не верит, речь несвязна. Так как мы близкие родственники, сейчас нам с тобой нужно принять решение о переводе её в психиатрию. Если хочешь, дам трубку врачу, поговоришь с ней.
– Ей нужно полечиться у нас, это психоз, – негромко, но убедительно сказала мне врач. – Причины его нам пока не известны, и при встрече с вами мы будем об этом говорить. Возможно это от долгой бессонницы.
– Завтра я буду у вас, – сказал я убежденно, и только после вспомнил, что билет мне возьмут лишь на среду.
Чуть позже позвонил Рустам Алексеевич:
– Билет мы тебе ещё раз поменяли. Вылетаешь сегодня в полчетвертого утра, с пересадкой в Шереметьево, завтра в одиннадцать дня будешь в Минеральных Водах, (вот она, связь мысленная! говоря с врачом, я уже об этом знал). Передавай Равилю дела, сегодня вечером на стройке совещание, сходи. А ночью в аэропорт я тебя отвезу.
На совещании я что-то согласовывал, доказывал, и в чем-то убеждал коллег. Вернувшись вечером в квартиру, начал кое-как собирать дорожную сумку, прибираться… тут силы вдруг оставили меня и рухнув на диван, я захлебнулся в рыданиях. Я догадывался, что с нами произошло.
Ближе к полуночи мне стало легче. Созвонившись с дочерями, я долго беседовал с Анютой, затем с Яной.
Анюта рассказала, что маму перевезли в психиатрию, там ей сделали какой-то укол, после чего она несколько успокоилась и наконец, заснула. Также она сказала, что купила маме кое-что из еды, и смягчившимся тоном добавила:
– Ты только очень уж не переживай, попробуй подремать перед дорогой. Всё у нас будет хорошо. Врач сказала, что это поправимо, лечится. Завтра с дядей Стасом мы тебя встретим в аэропорту. Сейчас передаю трубку Яне… Говори с ней спокойнее, ей очень тяжело, – закончила Анюта и я почувствовал, как дочь моя повзрослела за это время.
– Я так рада, что ты уже завтра утром приедешь! – быстро заговорила Яна. – Хотя ещё целая ночь…
– Как же ты столько дней об этом молчала, скрывала? – спросил я Яну.
– Я же никогда и подумать не могла, что с мамой может случиться такое… она сама мне велела сообщать тебе, что у нас всё нормально.
– Врач говорит, что это, возможно от бессонницы. Как она спала?
– С четверга на пятницу она вовсе не спала, – отвечала Яна. – Всю ночь просидела в кресле-качалке, слушала музыку, писала кому-то телефонные сообщения. Утром поднялась, сказала какую-то ерунду, выключила радио и пошла на работу. Ещё она… выбросила куда-то свой сотовый телефон. Сказала мне, что потеряла. Еще… Что теперь с нами будет?
– Успокойся, Яночка, – выслушав дочь, как можно мягче сказал ей я. – Завтра я буду дома, и всё у нас наладится.
– Приезжай поскорее, ты нам очень нужен. Очень. Скорей бы это завтра… я не смогу заснуть.
Заснуть не удалось и мне. Явившаяся вдруг откуда-то музыка зазвучала и в моей голове… громче, громче.
В самолётах я впервые отказался от предлагаемых «легких завтраков», и тревога «насколько жесткой будет посадка» впервые не овладевала мной.
11
В аэропорту Минеральных Вод я был поражен переменой в лицах встречавших меня детей: похудевших, повзрослевших. В волнении я попросил Стаса не заезжая к нам домой, прямиком ехать в больницу к Елене.
– Мы, конечно, поедем к маме, но вначале лучше заехать домой, – логично возразила Анюта. – Звонила врач, и просила привезти кое-какие документы мамы. А тебе нужно выпить успокоительных капель.
Дома, меня, прежде всего, поразила всеобщая запущенность: поросший бурьяном сад, запылённый двор, паутина на стенах комнат, вялые цветы на замусоренной веранде.
Беспорядок был кругом. Лишь только в дальней спальне, куда почти тотчас с многозначительным видом увлекла меня за собой Яна, я увидел относительную упорядоченность: в явившейся откуда-то большой коробке из-под принтера были аккуратно уложены мои вещи.
В углу на кухне стояло ведро с застывшей эмульсией для побелки, банки с краской, кисти.
– Это мы с мамой собирались делать ремонт, побелить стены. Да всё как-то не получилось… – дрогнувшим голосом, пояснила мне Яна.
Тяжкий ком подступал и к моему горлу.
Наспех собрав документы, мы с Анютой отправились к Елене.
На звонок наш у дверей женского отделения психиатрии из-за занавески соседнего окна живо откликнулось несколько затуманенных неухоженных лиц.
– Эти нам дверь не откроют, – усмехнулась Анюта. – Ключи строго у персонала.
«Где-то среди них она». – Снова подкативший к горлу ком.
Пригласив в свой кабинет, лечащий врач Анна Александровна, с облегчением сообщила мне, видимо, немаловажную новость:
– Ночью она спала. На первое время я назначила ей небольшие дозы нейролептиков, антидепрессанты. Сейчас нам важно найти причину, приведшую к этому нарушению.
– Спрашивайте.
– Мне ваша старшая дочь рассказывала, что в семейных отношениях у вас в последнее время было не всё в порядке. Говорила о ваших командировках. Мне также важно услышать от вас о религиозных устремлениях Елены. Не могло быть так, что она вступила в какую-нибудь секту? Слышит какие-нибудь посторонние голоса?
– Относительно секты вряд ли, а в наших личных отношениях действительно наметился разлом, – я вкратце рассказал о нас, сделав ударение на нашу с Еленой недавнюю переписку.
– На контакт она пока ни с кем не идёт. Сходите сейчас к ней в палату, попробуйте пообщаться. С вами она, вероятнее всего, говорить будет. Потом сообщите результат мне: от этого зависит, какие препараты ей назначать.
По пути в палату с трудом унимая дрожь, я боялся попросту жену не узнать. Однако, войдя, увидел её сразу. Глаза прикрыты, припухшее лицо искажено мучительной гримасой:
– Привет…
– Привет, – отвечала Елена, чуть приоткрыв глаза, в зрачках которых был будто рассыпан золотистый песок. Казалось, что он бугрится, мешая свободно двигаться векам.
Внутренне содрогнувшись, я спросил её:
– Узнала меня?
– Ещё бы я тебя не узнала… – попыталась усмехнуться жена. Вышло мучительно.
– Врач спрашивала о каких-то голосах, не слышишь чего постороннего?
– Слышу лишь твой недовольный голос… – медленно отвечала Елена и прикрыла глаза. Она спала.
Дома я не находил себе места. Чувство, что это я, я, я, довел её до этих глаз, этой постели, раздирало, кромсало меня. Сказав детям, что ненадолго отлучусь, я снова поехал к Елене. Купив по пути небольшой букетик цветов, и любимые ею ассорти из сушеных фруктов, я снова пришел в палату:
– Как ты?
– Нормально, – медленно проговорила Елена и, приняв букет, долго его рассматривала.
– У тебя ужасная палата, – кивнул я на лежащую рядом сухонькую старушку, этакое чудище с развороченным глазом.
– Это она сама себе глаз вилкой расковыряла, поэтому теперь здесь, – равнодушно объяснила жена, заметив мой взгляд.
– Может быть, попросить, чтобы тебя перевели подальше от неё?
– Не нужно. Мне и здесь хорошо… – спокойно проговорила Елена.
Это её спокойствие и равнодушие окончательно подорвали меня, всю мою кое-как державшуюся в продолжение дня устойчивость. Слёзы душили. Припав на колени к её кровати, я обливал слезами её вяло свисавшую ладонь: «Прости,… прости, пожалуйста».