Что нам в жизни светит…

Балаклава

Чтобы попасть в Балаклаву из района Камышовой бухты, оттуда, где строящийся храм святителя Николая в Камышах, надо сначала с полчаса ехать по улицам жилого, спального Севастополя, у которого своё лицо, свой особый колорит: светло-каменный, иногда с кремовым оттенком, цвета рубашки морского офицера. Потом у большого рынка пересадка на другой автобус и путь за город. И хотя Балаклава – район Севастополя, но она всё же в некотором отдалении от него. Длинная бухта, заползающая вглубь берега, раздвигающая для этого прибрежные горы, изогнувшаяся так витиевато, что с набережной не видно открытого моря. С высоты нависающей над бухтой горы смотрят на балаклавскую набережную полуразрушенные башни древней генуэзской крепости Чембало.

Стоит неподалёку от входа на набережную, облокотившись на перила причала, невысокий бронзовый Куприн в летней шляпе, с тросточкой. Сочинял, летало перо по бумаге, а теперь вот отдыхает, любуется. Мимо спешат люди в панамах и шортах. Регулярно отъезжают прогулочные катера на Яшмовый пляж и на другой какой-то.

Храм Двенадцати апостолов, строения XIX века, возведён на месте старого, средневекового. Над храмом круто уходит вверх полулысый откос в чахлых деревцах.

В 50-е годы XX века построили внутри одной из обступивших бухту гор секретный завод для подводных лодок. Лодка заходила в акваторию завода из глубины моря, не всплывая, и выходила незаметно после ремонта. Или выходила впервые новая, в недрах гор рождённая. Лет двадцать назад уникальное предприятие остановилось, и тогда же его растащили на части.

Набережная упирается в ресторан «Изба рыбака»; там подают жареную султанку – маленькую местную рыбку и ещё кефаль, камбалу, гренки и инкерманские вина, прохладные, которые наливают в тут же запотевающие бокалы. А маленькие живые рыбки, сырые шпроты, стайками снуют в прозрачной воде, в метре от веранды ресторана, почти у самых столиков. Над косячками рыбок качаются на воде упругие крупные чайки. На рыбёшек не обращают внимания. Ждут хлеба от посетителей. Неожиданно раздаются издалека протяжные сигналы. На той стороне бухты по дороге едет и гудит свадебный кортеж. Впереди всех белая машина в цветах и лентах. Праздник.

Феолент (фио или фео)

– Надо съездить ещё на мыс Феолент, – советовали нам. – Там монастырь, куда Пушкин заезжал. И вообще там очень красиво: высокий-превысокий, почти отвесный, берег; в трёхстах метрах от берега гора Святого Явления; и справа от неё вырастают из воды две острые скалы, одна повыше, а другая пониже. Их зовут Орест и Пилад. Запомните, если смотреть на них от монастыря, они как будто слегка склоняются один к другому: два неразлучных друга.

Увиденное превзошло описание. Хотя в первые минуты, когда мы только подъехали к тому месту, ничего не предвещало никаких красот.

– Ступайте прямо, – сказали нам и кивнули на ухабистую дорогу меж двух дачных заборов. Дорога мягко поднимается, впереди показываются металлические ворота. Перед ними, немного в стороне и в тени, сидит полный молодой монах. Изредка пропускает машины.

За воротами, на гребне подъёма, совсем недалеко от обрыва, дует такой могучий ветер, что прямо ложись на него грудью и лежи, покачиваясь и не падая. Он дует ровно, не слабея. Здесь же рядом, в ста шагах, сверкает окнами дом с широким балконом. Как они живут под таким нестихающим шквалом?

Но стоило нам повернуть влево и спуститься чуть ниже в направлении монастыря, как о ветре мы сразу забыли. Солнце пекло и блестело на всём: даже на белой пыли и на выцветших пыльных листьях, на тёплых камнях ограды и на главе показавшегося храма Георгиевского монастыря. И особенно на неподвижной глади моря. Широкие золотые полосы света, от которых рябило в глазах, убегали к сверкающей белой дали на горизонте.

Монастырь посвящён святому Георгию, и гора Святого Явления связана с ним. Великомученик Георгий явился на ней мореплавателям-грекам, терпевшим кораблекрушение, и избавил их от внезапной гибели. Случилось это в конце IX века. Спасшиеся моряки взобрались на скалу, на которой приметили во время шторма своего избавителя – они именно его и молили о помощи, – и нашли там икону святого Георгия. Величественный крест на вершине горы напоминает о чуде спасения.

От монастыря вниз, к воде, ведут восемьсот ступеней. Спуститься-то спустимся, думали мы, каково-то подниматься будет? А получилось наоборот. Мы спускались так быстро, что заложило уши, как при посадке самолёта. И на берегу кружилась голова. Море прозрачное и ласковое, люди плывут к горе Явления, взбираются на неё, окружают крест (он высотой метра четыре).

Подъём вверх показался не таким уж трудным. Потому что по восьмистам ступеням никак не взбежишь стремительно. Взбирающиеся всюду передыхают: сидят, лежат, стоят, опершись на кривые деревца. Рядом с крутой тропою, ближе к монастырю, полуразвалившийся низенький домик: на табличке указано, что это загородная дача адмирала Михаила Петровича Лазарева. Того самого человека, кто, будучи молодым офицером, под парусами обогнул земной шар; кто одним кораблём в сражениях побеждал пять; кто преобразил жизнь на Черноморском флоте и кто невольно засвидетельствовал, умирая, что никогда ничего не просил для себя лично. Крохотный домик его, лепящийся к горе и нависающий над спуском, этакое гнездо орла, говорит – или мне так хочется – о его личной умеренности и безграничной любви к простору, морю, небу, жизни.

И ещё хочется называть этот мыс не Фио, а Феолентом. Это, впрочем, один из вариантов, о котором спорят краеведы. «Феос» – Бог. «Ленд» – земля. Господня земля, и что наполняет её (слова апостола Павла из Послания к Коринфянам). Люди наполняют её храмами и иными памятниками своей любви к Богу и друг к другу.

Но увы, часто мелочно и бессовестно метят землю и воду своей нечистотой: сколько же человеческого мусора среди божественной красоты, внизу, на камнях, и немного выше! Вот бросил молодой мужчина пакет с объедками, потом поднялся выше ступеней на тридцать, обернулся на золотую морскую даль, обозрел её… и в восхищении хлёстко выругался. Так вот пастухи выстрелом хлыста срывают дремоту с коровьего стада. Дама, шедшая следом, вздрогнула, и на лице её изобразилась болезненная растерянность; она открыла рот, будто ей внезапно не стало хватать воздуха. Может, хотела что-то возразить… Не успела: у парня только татуированные голени засверкали.

Инкерман

Маленький монастырь с маленькими храмами. Идущие из Севастополя или в Севастополь поезда гремят и скрежещут почти над его двориками. Но поезда редки, они никому не мешают. Да и шум железной дороги стал уже романтикой. Всеми строениями своими монастырь вырастает из грубого камня. То есть камень храмовых фасадов – колонн, портиков и простенков – изящно вырезан и отполирован прямо в громадной щербатой скале. Храмы словно выступают из необработанной природы, и свет, к которому они прорвались, преображает их. Одна из внутренних каменных лестниц лепится левым боком к горе; она ведёт, поднимаясь, в крохотные церковки; на промежуточной площадке, слева, освещённая стеклянная дверка, а на ней написано: «Мы были такие, как вы; вы будете такими, как мы»; и внутри черепа, гладкие, безглазые.

Что ж, так и есть. А вся наша сегодняшняя жизнь, если её привести к этому окошку в будущее, большинством голосов спросит: «Ну и что? Жизни не радоваться?»

Радоваться! С умом в черепе.

За монастырём, дальше, в громадных инкерманских каменоломнях, образовавшихся от добычи строительного камня, в войну скрывались от немцев люди: работал госпиталь, в школе учили детей, и даже маленький детский сад открылся. И когда стало не хватать воды, начали использовать запасы шампанского. В нём кипятили бинты, его пили взрослые и дети, и раненому перед операцией, за неимением иной анестезии, давали выпить сразу бутылку.

В монастыре мы купили альбом со старыми фотографиями-открытками. В альбомчике есть одна замечательная, с такой подписью: «Инкерманский монастырь. Ветераны Крымской войны – участники обороны Севастополя 1854–1855 годов в монастыре. Фотография. 1905 г.» На фото восемнадцать человек, семнадцать – седобородые или седоусые старики. Старцы, просится слово. Лица у всех серьёзные, собранные, у многих при этом ещё и приветливые, даже ласковые.

Эта фотография – единственная в своём роде в альбоме. Все прочие представляют собой виды природы, монастырские храмы. И августейшее семейство, снятое со значительного расстояния, так что лиц не различить, тоже попадает в ряд общих видов. А эти старцы на коллективном портрете, дожившие до начала XX века (иным за семьдесят, кому за восемьдесят, а кому-то и все девяносто), – совсем особенные. Насколько же человеческое лицо богаче любого сооружения, величественной скалы или дух захватывающей дали! Оно – дело рук Божиих особое, то, что венчало творение, и оно согрето дыханием жизни. Можно в каждое вглядываться долго. Не на камень смотришь.

Тоже примечательная деталь – жизнь в форме и по форме. У всех на головах фуражки, на застёгнутых кителях – медали. А сидят они, и стоят, и между собой беседуют не скованно, а по-приятельски просто. Двое-трое внимательно смотрят на фотографа, то есть в аппарат, что торжественно установили перед всеми на треноге. Строгие и добрые ветераны.

Ещё раз о Севастополе. И о Симферополе

С вокзала на электричке в Симферополь, солнечным утром. Только тронулись, в вагоне почему-то включили свет. А потому, что мы почти сразу въехали в тоннели. После тоннелей первая остановка – платформа Инкерман. А после платформы электричка начала набирать скорость, и под нами, внизу слева, быстро проплыл уже знакомый монастырь.

Дорога местами идёт над такими головокружительными пропастями, что лучше не смотреть в окно. Дальше, справа и слева, горы, густо поросшие лесом. Здесь, должно быть, удобно было партизанить в войну. В непролазных колючих зарослях, в лощинах и пещерах. Попробуй достань, выковырни.

Долина, по которой сейчас неспешно стучит наша электричка, вся в садах и виноградниках, которые загораживаются от нас рощицами, скрываются за рядами тополей. В Верхнесадовом – это посёлок на полпути к Бахчисараю – старшеклассниками мы работали полтора летних месяца в 1974 году. Жили в здании клуба. На виноградники нас возили на пазике, куда-то вверх, за перевал. И из Верхнесадового пару раз мы ездили в Севастополь: один раз – играть в футбол вместе с ребятами из местной команды, а в другой – просто на экскурсию. В памяти осталась необыкновенная чистота и немноголюдность в городе. И много моряков: вот по улице идёт матрос в белом, в магазине другой в очереди стоит. У нас в Москве все военные в зелёном, а здесь они в белых кителях с синим, а офицеры – в чёрно-золотом. Нам говорили тогда: это город закрытый. Романтические какие-то и серьёзные слова. А почему нас пустили? Удалось договориться, наверное. Здесь всё секретно, и мы присматривались ко всему с любопытством. Мы понимали, что жизнь в этом месте во всём особенная. А люди? А люди вроде бы свои, русские. И названия привычные. Просто воздух иной. И не иностранная, нисколько не чужая, но всё же иная, какая-то «своя» жизнь… То ли более спокойная, то ли более ответственная. В любом случае – красивая.

Подростки, юноши это способны смутно чувствовать, но анализировать ещё не могут. Помнится, мы зашли в обычный городской гастроном. Вот это да! Молочных коктейлей десять видов, и все по 10 копеек. А в Москве только один вид, и без оттенков и вариантов. И небо! Ну хоть бы одно облачко где-нибудь у самого края, какой-нибудь белесоватый след. Ровная сочная синева. А по бульвару идёт такая прекрасная тоненькая девушка и влюблёнными глазами смотрит на отца – они похожи, отец и дочь – капитана II ранга; смотрит на него снизу вверх, слушает и смеётся. Да, ясно, кто имеет шанс стать её избранником: только смелый, сильный, высокий курсант. Будущий капитан. И вот из каких-то мимолётных штрихов и звуков сложился в сознании, сам собой и в течение двух-трёх часов, образ торжественного, необычного, туго перепоясанного, подтянутого, возвышенного и солнечного города.

На симферопольском вокзале, в киоске под луковкой с крестом, только я открыл рот, чтобы спросить, как проехать к святителю Луке, услышал сразу: троллейбусы такие-то, пятая остановка, вышли и направляетесь назад и направо – и между домами, там спросите, Троицкий монастырь. Когда входили в ворота обители, сразу стало ясно, что мы пришли правильно: уже на дворе, почти сразу за воротами, начиналась очередь к мощам святителя. В самих же воротах, по обе стороны от входа, торговали пирогами, чаем и кофе. А длиннобородые православные мужи в сапогах раздавали листовки. В Симферополе они чаще, чем в Санкт-Петербурге, к примеру, соприкасаются с миром другой религии и культуры: по дороге к монастырю мы встретили пять молодых женщин в хиджабах, две из них шли рядом со спутниками, тоже бородатыми, у одного ещё ажурная белая шапочка на темени.

В соборе, в центре храма, совершался молебен. Очередь желающих «попасть» к великому доктору-святителю «на приём», приложиться к гробнице с его святыми мощами тянулась вперёд и сворачивала влево, слегка огибая служащего священника и маленький хор рядом с ним.

Стою, продвигаюсь небыстро. Жена в другой очереди подаёт записки. Шагах в десяти передо мной замечаю человека в аккуратном бежевом подряснике. О! Да перед ним ещё один: в подобном, только чёрном. Грешным делом разглядываю их, я ведь тоже в подряснике. И нас таких в данный момент на всю очередь всего трое. Пик дня, где-то часов двенадцать. Замечаю, что всё-таки не совсем свой брат: пояс кожаный, широкий, монашеский. А в левой руке чего-то много всего: большой, с характерным профессиональным объективом, фотоаппарат; его ремешок переплетается с обмотанными вокруг запястья чётками. Всё вместе как будто вырастает из руки, является её естественным продолжением. В любой момент вскинется рука, послушная острому взгляду, и аппарат запечатлеет редкое событие или цвет, линию.

Господи, о чём же я сейчас думаю! Я уже узнал его: к святителю смиренно стоит в очереди архиепископ Максимилиан, Песоченский и Юхновский. Недавно ещё Вологодский. По фотоаппарату догадался. Он талантливый фотохудожник. В Москве проходила выставка его картин: с колокольни снята морозная утренняя Вологда, дымки из труб, солнце встаёт. Или ночь в монастыре, в тумане фонарь. Ещё батюшка старенький в избе сидит, что-то рассказывает, улыбается; епитрахиль снял, а поручи не успел. Так и сидит в облачённых руках.

А тот, что в чёрном, – архиепископ Симон, Брюссельский и Бельгийский. Никуда не скрыться архиереям: портреты всюду печатают.

Чем ближе к гробнице, тем более чувствуешь себя собранным. Что-то растёт в душе. Понимаешь, что продвигаешься к какому-то необъяснимому присутствию силы, к святому человеку.

Люди, дождавшиеся своей очереди, неспешно о чём-то просят святого. Долго стоят, склонившись. Мы подошли, приложились к стеклянной крышке раки, отошли затем к центральному алтарю, и вдруг на весь собор грянул душераздирающий крик. В первое мгновение совершенно непонятно, что это. Все вжали головы в плечи, на лицах испуг и вопрос. В гробницу обеими руками вцепилась женщина, и из неё громовый мужской голос ревёт: «Уйду-у!» Три раза так. Пришла она, скорее всего, помолиться, как все люди, но тот демон, которого несла она в себе, не выдержал приближения к святыне и, подчиняясь неслышному для нас повелению, словно от нестерпимого жара, завопил с болью, что всё, ну всё, уходит…

Священник, совершающий молебен, прервался на секунду, устало-сострадательно скосил глаза в сторону мощей, вздохнул и продолжил далее. А хор всё подпевал. Дело обычное: здесь проходит линия фронта.

Таинственные дворики

На центральном холме, в тихих переулочках и улицах старого Севастополя вечером в субботу почти никого не встретишь. И машин нет. Вон дети играют, очень серьёзно о чём-то договариваются. Бегают вокруг дома, перед которым растёт жилистое, всё в узлах и сплетениях, виноградное дерево. Было когда-то кустом, с годами вытянулось, перекинулось через тротуар, опёрлось на стену дома и пошло дальше расти вдоль всего фасада, между окнами первого и второго этажей. Сколько же ему лет?

Здесь встречаются удивительные таинственные дворики. Ну например, идёшь и видишь: ворота, а за ними, внутри слева, двухэтажный домик, а справа, на линии задней стены домика – отвесный, крошащийся каменной пылью склон. К нему иногда лепится какой-нибудь сарай, и с улицы его ржавая крыша видна. Вот в таком, или похожем, месте провёл свой третий и краешек четвёртого года жизни мой хороший знакомый по имени Гарри.

Он родился в 1940 году. Родители его в июне 1940 года в деревянном летнем кинотеатре на Приморском бульваре смотрели какой-то приключенческий фильм со знаменитым в те годы Гарри Пилем. Мама решила назвать сына именем актёра. Скоро, 31 июля, малыш появился на свет. До войны оставалось меньше года. В семье был ещё другой сын, Анатолий, 26-го года рождения.

Война СССР с Германией, как говорят в Севастополе, началась на 45 минут раньше официального начала: в 3 часа 15 минут в ночь с 21 на 22 июня. Немцы обстреляли Севастополь с моря и попытались заградить минами выход кораблей из севастопольских бухт. Армия Третьего рейха питалась румынской нефтью, которую транспортировала большей частью танкерами, и следовало себя обезопасить со стороны возможного нападения русских. И первые жертвы той войны – севастопольцы. Одна мина разорвалась за Центральным рынком, в Греческом переулке: погибло двадцать человек, среди которых старики и дети. Другая упала рядом с Памятником затопленным кораблям.

Немецкие сухопутные войска приступили к городу 29 октября 1941 года, а вошли в него, разрушенный, дымящийся – 3 июля 1942-го. Брат Толя, вспоминает Гарри, пятнадцатилетним юношей пришёл к матери, в октябре, и сообщил, что идёт воевать. Его, разумеется, бросились отговаривать. А он – как о деле решённом: «Если все мы за маминой юбкой будем сидеть, некому будет родину защищать». И ушёл на Балаклавские высоты. Правда, недолго там повоевал. Его с тремя одноклассниками увидел майор Рубцов, опытный офицер, позже герой войны, и жёстко отрезал: «А ну, пацаны, кыш отсюда: вам ещё рано умирать!» Пацаны Балаклаву оставили, но почти сразу же оказались в других частях. Толя – в 7-й морской бригаде полковника Жидилова.

Анатолий воевал настолько по-взрослому, так по-настоящему мужественно, что в газете «Маяк коммуны», ещё выходившей в осаждённом городе, появилась статья, посвящённая ему: «Шестнадцатилетний сержант». Из бригады он был переведён в 95-ю стрелковую дивизию. Находил несколько минут между боями, чтобы прибежать домой – семья тогда перебралась из центра на окраину города – и принести немного хлеба, сахара, изюму и шоколада. Младшему брату.

Покинул он Севастополь раненым, вывезен был из Казачьей бухты и попал в госпиталь в Сочи. Молодой организм поправился быстро, и особый отдел Черноморского флота направил его обратно, в родные места, с разведывательным заданием и такой вот легендой: «Воевать больше не хочу. Хочу к родителям».

Возвращаясь, Анатолий чуть было не подорвался на минном поле, и тут же был схвачен. Допрос показал, что он и вправду севастополец. Его почему-то не поспешили расстрелять, но решили проверить, действительно ли живёт в городе мама и младший брат. Гарри не помнит, конечно, как явился в дом немецкий офицер, но не раз слышал от матери рассказ: приходит немец и задаёт вопросы по-русски. «Вы такая-то?» – «Да», – отвечает мама. «Назовите Ваших детей». Мать называет. «Где сейчас старший?» – «Не знаю. Он воевал. А где сейчас, не могу знать». – «Собирайтесь». – «Куда?» – спрашивает мама. – «На загородную балку».

А там расстреливали. Это было городское место казней. «Мама, – как вспоминает Гарри, – меня отдала соседям, попрощалась с ними и пошла за офицером, не чувствуя ног, готовясь к смерти. Спускается в балку и видит: сидит её родной Толя на земле, руки связаны за спиной. Над ним два солдата. Она закричала, а он вскочил и попытался подбежать к ней. У немцев сомнений не стало: да, это мать и сын. Анатолия отпустили. Какое-то время он прожил в Севастополе, но пришёл час уходить. Он предупредил о своём исчезновении и очень просил нас спрятаться:

– Вас будут искать. Надо хорошо укрыться».

Когда рассказ Гарри Владимировича дошёл до этих слов, я не смог не выразить недоумения, так как мне всё это показалось странным. Я спросил:

– Спрятаться? Где? Город в сороковые годы ещё не так распростёрся, как сегодня, куда спрячешься?

Гарри ответил, что от Севастополя оставались тогда одни руины, груды камней, завалы, в которых люди могли легко заблудиться. Туда, в «каменоломни», в подвалы и щели, немцы не заглядывали. Никого особенно не разыскивали там, предоставляя, видимо, самому течению времени разобраться с пещерными жителями.

Вот на одной из улиц Центрального холма, на Малой Морской, позже она стала Володарского, во дворике разрушенного дома № 5, в пещере, Гарри прожил с мамой более года. Он, понятно, мало чего сохранил в памяти из того сидения. Но помнит отчётливо, как колебался язычок пламени в светильнике из гильзы и сыпался песок со стен, когда наверху бомбили или гремела артиллерия.

– И однажды, – Гарри Владимирович вот этот эпизод из своего детства отлично запомнил, – в пещерку вошёл офицер, наш, свой, обхватил меня рукой, выбрался со мной на двор, дал очередь из автомата в небо и закричал: «Победа!»

Севастополь освободили ровно за год до Берлина, 9 мая 1944 года. А брат Анатолий, исполняя задание, ушёл на оккупированные территории, на Украину, и там след его исчез. Хранится в семье записка от него, 44-го года. «Может быть, нам удастся ещё встретиться», – написал Анатолий Хихленко. Вероятно, его фамилию, среди других имён защитников Севастополя, можно прочитать на стене овальной галереи Мемориального комплекса, который называется «35-я береговая батарея».

35-я береговая батарея

Об этом музее говорят сейчас в разных уголках России. В нём побывало уже более 500 тысяч человек. Недавно на конференции под Пензой некий капитан 1-го ранга, которому дорог, как выяснилось из его выступления, Севастополь, сказал следующее: «Мы рассуждаем о патриотическом воспитании, а есть такое место у нас в стране, где всё говорит за себя даже без слов, хотя со словами говорит ещё лучше. Оттуда не выходишь равнодушным или сомневающимся: любить или не любить Россию».

Большинству приезжающих в музей, например нам с вами, о событиях ноября – июля 1941–1942 годов известно совсем немного. Знаем, что шла война, что погибали геройски люди. И вот, примкнув к очередной группе посетителей, мы постепенно входим в многомесячный подвиг защитников города, фактически брошенных своим командованием, улетевшим на Северный Кавказ, и узнаём об их беспримерном мужестве – матросов, солдат и офицеров, и об их жажде жизни, и о готовности отдать свою жизнь, только бы не струсить, не стать предателями. Нам открывается долго молчавшее прошлое (в советские годы оборону Севастополя изображали односторонне, весьма приглаженно), проступает оно из забвения шаг за шагом, ступень за ступенью, по мере нашего продвижения по коридорам и отсекам 35-й батареи.

Об истории этого уникального артиллерийского сооружения написано много книг и статей, и немало страниц в учебниках. Сняты фильмы и прошли телепередачи. Записаны интервью, речи на торжественных мероприятиях. Батарея была задумана и начата строительством накануне Первой мировой войны. Её 305-миллиметровые пушки, вращавшиеся в неприступных бетонных башнях, предназначены были для защиты Севастополя с моря. Стреляли они на расстояние 40 километров. Батарея была надёжно защищена от многократного попадания в неё бомб с воздуха, от артиллерийских снарядов, от химических атак. Держать оборону она могла долго, в ней многое было предусмотрено для сидения в осаде: продукты, вода, медикаменты. Кубрики для матросов, каюты для отдыха, перевязочные, ставшие в те месяцы и операционными.

Но говорить о ней отдельно, как военной или исторической достопримечательности, невозможно. Батарея – часть Севастополя. К ней из разрушенного и обескровленного города стянулись в июне 42-го года десятки тысяч воинов. Она вела огонь по противнику до последних часов своей боевой службы, а в самом конце сопротивления, по приказу высшего начальства, её командир, майор Лещенко, батарею взорвал. Никто из её создателей, строителей и служивших на ней морских артиллеристов не мог предполагать, что стрелять ей придётся не в сторону моря, а по наступавшим на город сухопутным войскам Германии.