Царь горы
- -
- 100%
- +
После экзамена подполковник Ковалёв пригласил Борисова в аудиторию первым.
– Товар-рищ Бор-рисов, – ровным и даже доброжелательным тоном начал он. – Объясните мне, недогадливому: зачем вы своему конкур-ренту помогаете? У вас же пр-риличный аттестат, все экзамены вы сдали замечательно и по математике р-решили всё на отлично… И вдр-руг такой пр-росчёт… Не понимаю вашей логики…
– Товарищ подполковник, простите, – промямлил Борисов. Губы у него дрожали, и слёзы готовы были брызнуть из глаз, но он всеми силами держал себя в руках. – Абитуриент Редчич – никакой не конкурент, а товарищ и друг… Нет уз святее товарищества!
Ковалёв сморщился, как будто от кислого яблока, поглядел на Борисова, как на круглого идиота:
– Ну-ну, Гоголя, значит, читаете, товар-рищ абитур-риент… – умилился он. – Что же мне с вами делать? Пр-росто не знаю! Не губить же вам жизнь из-за вашей начитанности? Но и оставить без наказания не могу. Не имею пр-рава! Снижаю вам оценку на один балл! Идите и запомните: др-ружба др-ружбой, а служба службой! И пусть ко мне этот ваш товар-рищ Р-редчич зайдёт…
– Спасибо, товарищ подполковник, – ошалел Борисов от нечаянной милости, лихо повернулся кругом и, печатая шаг, вышел из аудитории. Умершая, казалось, мечта снова расправила крылья, выдавив из глаз сдерживаемые до этого слёзы.
Редчичу Ковалёв поставил «тройку» – Иван не смог объяснить, как решается уравнение, которое сделал за него Борисов. Но Редчича как сына погибшего при исполнении служебных обязанностей военнослужащего и тройка устраивала. Он шёл вне конкурса.
Словом, проходного балла им обоим хватило, и они были зачислены на первый курс.
На радостях Борисов написал письмо домой, и через пару недель, когда он вместе с другими счастливчиками на «курсе молодого бойца» усердно вдалбливал в бетонные плиты плаца каблуки новых, не растоптанных ещё яловых сапог, получил от матери ответ.
Татьяна Петровна поздравляла его с поступлением, писала, что отец тоже очень рад и гордится им. Она переслала Борисову письмо от Царедворцева, который поступил в Львовское училище. Борисов ответил ему дружеским письмом.
Так и началась новая страница в их отношениях. И хотя Царедворцев был теперь далеко, но соперничество с ним у Борисова никуда не делось, и все годы учёбы оставалось одним из стимулов для самосовершенствования.
Написал, к примеру, Царедворцев, что хочет сдать первую сессию только на отлично, и Борисов поднажал на учёбу, и тоже сдал сессию на одни «пятёрки». Пробежал Царедворцев кросс на три километра за девять с половиной минут, и Борисов, в свою очередь, выполнил на этой дистанции норматив второго разряда…
В родной Челябинск после второго курса Царедворцев приехал с молодой женой Таисией. К удивлению Борисова, избранница Николая оказалась совершенно невзрачной. Даже Сонечка Голубкова по сравнению с ней выглядела как Мэрилин Монро. А у Колиной Таечки, как говорится, ни лица, ни фигуры – только глаза большие, навыкат, умненький взгляд, модная стрижка с начёсом и дорогой джинсовый сарафан.
Но Царедворцев лучился от счастья:
– Таечка учится в Львовском универе, она – будущий экономист с международным уклоном, – радостно представил он супругу. А когда они остались с Борисовым наедине, добавил: – Папа её, мой тесть – начальник нашего училища. Да-да, тот самый генерал… Оказывается, они с отцом ещё два года назад по рукам ударили, чтоб нас с Таечкой поженить… Смекаешь, Бор, какие теперь передо мной перспективы открываются? У тестя весь ГлавПУр в друзьях ходит! Того и гляди его самого в Москву заберут… Так что завидуй!
Борисов не позавидовал Царедворцеву: такой Таечки ему и на дух не надо было, даже если бы её отец служил министром обороны СССР! Но мысль о необходимости самому поскорее завести семью в голове у него засела прочно.
После школьной истории с Соней Голубковой он вообще старался на девушек не глядеть, чтобы не сбивали с главного курса – стать настоящим офицером-политработником, высококлассным профессионалом своего дела. Но природу не обманешь, она своё возьмёт, и жениться всё равно когда-нибудь пришлось бы… А тут и случай подходящий представился.
На третьем курсе, в начале октября, они с Редчичем попали в патруль по городу, а старшим патруля оказался «Мартенсит», тот самый подполковник Ковалёв, который их «облагодетельствовал» при поступлении.
Ковалёв запомнил Борисова и при встречах с ним вместо официального прикладывания руки к козырьку приветливо кивал. К тому же ещё на первом курсе Борисов умудрился сдать ему зачёт по материаловедению на отлично. Такое удавалось в училище единицам!
В патруле Ковалёв вёл с ними задушевные беседы, а расставаясь, поинтересовался:
– Товар-рищи кур-рсанты, вы что в следующую субботу делаете?
– В увольнение идём, товарищ подполковник, – в голос ответили Борисов и Редчич.
– А не могли бы вы мне помочь? Надо шифоньер-р в квар-ртир-ре пер-редвинуть!
– Конечно, поможем, товарищ подполковник, – за двоих заверил Борисов, – подскажите ваш адрес.
Ковалёв назвал улицу, дом и квартиру:
– Пр-риходите к двум. Сможете?
– Так точно!
В назначенное время они были по указанному адресу.
Дверь открыла дама лет сорока пяти, в бардовом бархатном платье до пола, похожая на оперную певицу Монсеррат Кабалье, с такой же грудью необъятных размеров.
«Наверное, жена Ковалёва… – испуганно подумал Борисов. – Как только он с такой громадиной справляется? Она же больше его в три раза…»
– Ой, мальчики пришли! Проходите, проходите, мы вас ждём! – восторженно воскликнула дама, отступая назад и пропуская их в квартиру. – Вольдемар, ну где же ты? – позвала она мужа.
В прихожей стремительно появился подполковник Ковалёв, одетый по-домашнему: в спортивном костюме и кухонном фартуке поверх него.
Он поздоровался и представил даму:
– Моя супр-руга, Юлия Львовна. А это – кур-рсанты Бор-рисов и Р-редчич. Р-раздевайтесь, смелее, товар-рищи кур-рсанты!
– А имена у товарищей курсантов есть? – растянула пунцовые губы в улыбке Юлия Львовна.
Борисов и Редчич назвали себя, сняли ушанки, шинели, повесили одежду на вешалку из рогов косули.
– Мы на минутку, товарищ подполковник! Только помочь! – решительно заявил Борисов. Вообще-то, они с Редчичем планировали ещё сходить в пельменную, а потом на дискотеку в Дом культуры. – А где шифоньер?
– Ах, этот шифоньер! – театрально засмеялась Юлия Львовна. – Так мы его уже сами передвинули! Не стесняйтесь, проходите в гостиную, сейчас обедать будем. Стол уже накрыт…
За столом, застеленным бархатной скатертью – в тон платью Юлии Львовны и сервированным нарядной посудой и серебряными приборами, сидели две девицы.
Но на них Борисов сначала внимания не обратил – его взор притянули деликатесы: салаты, копчёная колбаса, шпроты.
«Ого! Нечаянная радость… Нажрёмся от пуза!» – рацион курсантской столовой уже вызывал только приступы гастрита.
– Это наша дочь Марина, – вернула его в реальность Юлия Львовна, представляя ту из девиц, которую и представлять не было необходимости: своей фигурой, насколько успел заметить Борисов, она являла точную копию мамаши, а лицом с мелкими чертами – вылитый Ковалёв. – А это – её подруга Серафима, – не меняя восторженной интонации, назвала хозяйка блондинку с голубыми печальными глазами и бледным лицом. Следом отрекомендовала и курсантов: – А наших героев зовут Виктор и Иван! Присаживайтесь, молодые люди!
Борисов и Редчич переглянулись: так это смотрины, и уселись на указанные места. Рядом с Борисовым оказалась Марина, а с Редчичем – её подруга Серафима.
– Ну, поговорите пока, молодёжь! А я принесу суп… – объявила Юлия Львовна.
Но поговорить им не удалось. Неугомонная хозяйка просто не оставляла для этого пауз. Она успела и мгновенно принести из кухни супницу и отдать необходимые распоряжения мужу:
– Вольдемар, ну что же ты? Переоденься! – тем же голосом ласкового начальника провозгласила Юлия Львовна. – Ну, не садиться же за праздничный стол в таком затрапезном виде. Сегодня же День учителя! Ты же преподаватель, да и девочки – будущие педагоги… И скажи мне, Вольдемар, а мальчикам можно шампанского?
Ковалёв послушно пошёл переодеваться. На пороге комнаты он обернулся и на вопрос о шампанском отрицательно покачал головой, чем весьма расстроил Борисова и Редчича, полагавших, что от бокала шампанского никому хуже не станет.
Юлия Львовна тут же подхватила:
– Ах да, конечно, дисциплина! О, дисциплина для будущих офицеров – превыше всего! – Она выразительно закатила глаза. – Тогда мы с девочками выпьем шампанского, а мальчики будут пить клюквенный морс… Сейчас принесу.
Она принесла из кухни пузатый керамический кувшин с узким горлышком и водрузила его на стол перед Борисовым.
– Кто откроет шампанское? Есть ли среди нас гусары?
Вызвался открыть бутылку Редчич.
Борисов потянулся к кувшину, чтобы налить морс, и тут из горлышка показались усы, а следом появился большой рыжий таракан.
Борисов отдёрнул руку: тараканов он не любил. У них, в челябинской «хрущовке», если вдруг и появлялась какая-нибудь одиночная особь от соседей, мать тут же устраивала аврал, заставляла Борисова с отцом проливать кипятком все щели в кухонном столе, заделывать дыры в плинтусах, делать ловушки с борной кислотой…
«Ковалёвский» таракан тем временем забрался на крышку кувшина, по-хозяйски огляделся и, спрыгнув на стол, отправился в путешествие между хрустальными вазочками с салатами.
Бдительная Юлия Львовна проследила за взглядом Борисова и радостно захлопала в ладоши:
– Ой, тараканчик! Это к деньгам!
Тут хлопнула пробка – Редчич открыл бутылку и стал разливать шампанское в высокие фужеры.
За обедом кусок не лез Борисову в горло, хотя он и был голоден, и аппетит разыгрался от вида домашних деликатесов, но этот таракан всё испортил.
Общего разговора за столом так и не получилось.
Говорила одна Юлия Львовна. Ковалёв молчал и только, со всем соглашаясь, кивал головой, когда супруга обращалась к нему. Редчич и Марина усиленно налегали на еду, а Борисов и Серафима ковырялись вилками в своих тарелках.
Наконец пытка обедом завершилась.
Юлия Львовна, посчитав свою миссию выполненной, разрешила:
– Ну, дорогие детки, пойдите погуляйте! На улице такая романтическая погода…
На улице шёл дождь со снегом.
У подъезда они как-то сразу разбились по парам, причём совсем не так, как планировала Юлия Львовна: Редчич подхватил под руку толстушку Марину, а Борисову ничего другого не оставалось, как идти рядом с Серафимой.
– И шестикрылый Серафим на перепутье мне явился, – пробормотал он, вспомнив чешуйчатокрылого обитателя квартиры «Мартенсита».
Серафима словно прочитала его мысли:
– Я тоже не люблю тараканов, – сказала она. – А Пушкина люблю!
И продолжила цитату:
– Перстами легкими как сонМоих зениц коснулся он:Отверзлись вещие зеницы…Они долго бродили по мокрым курганским улочкам. Говорили о поэзии, но больше молчали. С Серафимой молчать оказалось ничуть не хуже, чем говорить.
Мокрые снежинки падали им на лица и тут же таяли.
Когда пришло время расставаться у общежития пединститута, Серафима неожиданно поцеловала Борисова в щёку, а он столь же неожиданно предложил:
– Выходи за меня замуж!
И она почему-то сразу согласилась.
Глава третья
1Чёрная надпись на стене продолжала нагло лезть Борисову в глаза каждый раз, когда он проходил через арку. И как бы ни пытался он отводить взгляд в сторону, но дерзкое утверждение: «Витька, я спал с твоей женой:)» всё равно всплывало перед глазами. И вроде бы после разговора с «компьютерным гением» Лившицем Борисов почти уверовал в то, что эта надпись – чья-то подростковая шалость и, следовательно, к нему и к его жене никакого отношения не имеет, но стоило только ему в очередной раз зайти в арку, и снова подозрения начинали копошиться в душе.
Он невольно стал искать обходные маршруты. К троллейбусной остановке шёл мимо мусорных баков, куда вдруг понадобилось что-то выкинуть; к газетному киоску, где надо купить программу телепередач, – через соседний двор… Но пословица «С глаз долой, из сердца вон» не срабатывала – пресловутая надпись никак не шла из головы.
И отношения его с Ингой изменились. Она стала какой-то отчуждённой и замкнутой, и это напрягало Борисова, живо напомнило ему отношения с первой женой.
…Они с Серафимой поженились просто потому, что время приспело.
– Вы создаёте ячейку советского общества – счастливую молодую семью… – провозгласила тётка в Курганском ЗАГСе, выдавая им свидетельство о браке. Свидетелями, само собой разумеется, были Марина Ковалёва и Ваня Редчич.
Шумной свадьбы не устраивали. После регистрации зашли в кафе, выпили шампанского. Вот и всё торжество.
Эйфория от начала семейной жизни некоторое время сохранялась: знакомство с родственниками невесты и с родителями Борисова, «медовый» месяц, взаимное узнавание…
Полтора года, до окончания Борисовым училища, они искренне радовались редким свиданиям – два раза в неделю, когда «женатиков» отпускали в увольнение с ночевкой… Для этих «свиданий» в частном домике на берегу Тобола у одной доброй старушки снимали комнату… Не в общежитие же идти, где кроме Серафимы жили ещё три студентки. А к её родителям в Шадринск не наездишься, это почти сто пятьдесят километров от Кургана!
Словом, отсутствие большой любви вполне компенсировалось молодым и жадным влечением друг к другу, а редкие встречи подогревали взаимный интерес. И, пока не появилась привычка к семейной жизни, которая «свыше нам дана – замена счастию она», у Серафимы к середине четвёртого курса заметно округлился живот…
Так что вместе с погонами лейтенанта и красным дипломом об окончании училища Борисов получил ещё и свидетельство о рождении дочери, которую по обоюдному желанию назвали Леночкой.
Ему выпало служить замполитом роты охраны в отдельном батальоне аэродромно-технического обеспечения в небольшом белорусском городке Щучине.
Борисов на последнем курсе училища стажировался в Щучине, в этой самой роте, и хорошо зарекомендовал себя. Замполит батальона майор Третьяков, подписывая ему характеристику после стажировки, сказал:
– Буду ходатайствовать, чтоб тебя, Борисов, к нам направили после училища! Ты только попросись в Белорусский военный округ… Обещаю – не пожалеешь!
Серафима с ним в Щучин сразу не поехала: Леночка родилась слабенькой, и надо было завершить учёбу в институте. Она перевелась на заочное обучение и переехала к своим родителям, чтобы помогли нянчиться с Леночкой и дали возможность доучиться.
Поначалу Борисов расстроился, что жены и дочери рядом не будет, а после понял, что это к лучшему. Свободных квартир в гарнизоне ко времени его прибытия не оказалось. Ютиться с молодой женой и грудной дочерью в комнатке офицерского общежития, где один туалет с умывальником на весь этаж, радость весьма сомнительная…
Да и рота досталась ему непростая – сто человек, из которых половина старослужащие, на солдатском жаргоне – «деды», а вторая – представители солнечного Таджикистана, почти не говорящие по-русски.
В первый год офицерской службы Борисову приходилось практически безвылазно находиться в казарме, выступая в роли «инженера по технике безопасности», разбирающего разные коллективные пьянки по случаю «ста дней до приказа» и завершения «дембельского аккорда», конфликты между солдатами разных национальностей и попытки суицида обиженных «салаг»…
Ротный – капитан Сидоренко – оказался пьяницей, и прапорщики – командиры взводов – ему подстать. Старшина роты старший прапорщик Тагиров хотя и не пил, но приворовывал всё, что плохо лежит, а в летний период «припахивал» солдатиков на своём огороде…
Борисов, на которого Третьяков возлагал большие надежды, крутился, как белка в колесе, – без выходных, работал, как говорится, и за себя, и «за того парня»: давал ежедневный инструктаж караулу, проверял несение службы днём и ночью, писал письма родителям солдат и характеристики «дембелям», переоборудовал устаревшие планшеты в Ленинской комнате, вёл политзанятия и организовывал политические информации… Да мало ли найдётся у замполита задач, если служит по совести!
Главным итогом года стало то, что его рота не имела потерь: никого не застрелили на посту, не убили в пьяной драке, не отправили в дисбат. Обошлось без самовольных оставлений части и поиска беглецов по Союзу. К тому же все солдаты успешно сдали итоговую проверку. Даже рядовой Ташмутдинов, совсем не говорящий по-русски, сумел показать на карте все страны блока НАТО и столицы союзных республик.
Замполит батальона майор Третьяков, ошалевший от успехов некогда «чэпэшной» роты, рекомендовал лейтенанта Борисова для избрания секретарём партбюро батальона. Коммунисты дружно проголосовали «за», и Борисов смог перевести дух. Должность секретаря – капитанская и не такая «собачья», как у замполита роты. Главное, чтобы протоколы партбюро и партсобраний были в порядке, да с командованием в бутылку не лезть, отстаивая Моральный кодекс строителя коммунизма и партийные принципы.
Тут и квартирка однокомнатная в гарнизоне освободилась, и Серафима свой педагогический окончила.
Взяв отпуск по семейным обстоятельствам, Борисов привёз семью к месту службы, и зажили они наконец своим домом.
Леночка поначалу вздрагивала от проносящихся над пятиэтажками самолётов, но после привыкла и спала под рёв турбин, как под самую сладкую музыку.
Серафима оказалась домовитой хозяйкой. Она ловко обустроила их гнездышко, готовила, стирала, ждала его со службы. Если у Борисова появлялось свободное время, они все вместе гуляли по городку, выезжали в Щучин, любовались бывшим панским дворцом Сципионов и величественным костёлом Святой Терезы, заглядывали на местный рынок и в магазины, где витрины изобиловали товарами, невиданными в Зауралье…
Жили ровно, без пылкой любви и сумасшедших страстей, но и без взаимных упрёков и громких скандалов. Словом, как большинство благополучных семейных пар.
Серафима устроиться на работу в гарнизонной школе не смогла – свободных вакансий не оказалось. В единственном на весь военный городок детском саду места для Леночки тоже не нашлось. Дочь часто простывала в сыром белорусском климате и нуждалась в особом внимании. Поэтому Серафима всё своё время и всю свою нежность без остатка отдавала ей. Борисов относился к некоторому охлаждению супруги с пониманием, ведь и сам он был сосредоточен на службе и карьере.
Так продолжалось без малого четыре года.
Борисов получил капитана и готовился заменить Третьякова на его должности. Самого майора должны были вот-вот забрать в политотдел авиационной дивизии на повышение.
В конце февраля восемьдесят третьего года Третьяков отправил Борисова вместо себя на пятидневные сборы замполитов частей округа в Минск, чтобы набирался опыта, который пригодится ему в перспективе.
Сборы были насыщенными: строевой смотр, сдача зачётов по уставам Вооружённых Сил и нормативным документам, стрельбы и физическая подготовка, методические занятия…
На третий день, прямо с лекции по международной обстановке, дежурный по окружному Дому офицеров экстренно вызвал Борисова к телефону.
– Из вашей части звонят, товарищ капитан, – предупредил он, когда Борисов спустился в комнату дежурного.
– Виктор, здравствуй! – Борисов узнал голос Третьякова.
– Здравия желаю, товарищ майор! – весело отозвался он. – Разрешите доложить? Сборы проходят согласно плану…
– Виктор, тебе надо срочно вернуться в гарнизон! – оборвал его Третьяков.
– Что-то случилось?
– С политуправлением я всё решил. Выезжай немедленно! – В трубке раздавалось потрескивание, шуршание, щелчки – шумы, которые обычно сопровождают связь между армейскими коммутаторами.
– Алло, алло, товарищ майор, я вас не слышу! Что случилось?
Наконец снова раздался голос Третьякова:
– Выезжай срочно! Всё узнаешь по приезде! – И короткие гудки.
Борисов подошёл к полковнику из политуправления, курировавшему сборы, и сообщил, что его вызывают в часть. Полковник поморщился и, поворчав, что сборы проходят раз в году и участие в них обязательно, разрешил ему убыть к месту дислокации. Борисов забрал свои вещи из казармы Минского политического училища, где размещались участники сборов, и отправился на вокзал.
На первом проходящем в сторону Гродно поезде он за четыре часа доехал до Щучина и на привокзальной площади успел заскочить в отъезжающий рейсовый автобус до гарнизона.
Купив у кондуктора билет, Борисов уселся на свободное место в конце салона и уставился в окно, за которым в сгущавшихся сумерках зажигались фонари и проплывали уютные улочки города.
Впереди сидели две женщины. Одна из них работала продавцом в Военторге, а другая была Борисову незнакома. Они о чём-то негромко переговаривались.
Борисов не прислушивался, пока одна из долетевших фраз не заставила его навострить слух.
– Слышала, что вчера случилось? – спросила продавщица.
– Откуда? Я же к родне ездила в Гродно… А что случилось-то?
– Девочка в пожарном водоёме утонула!
– Господи, что ж это такое? Как она могла утонуть? Прудик-то сейчас подо льдом, да и мелкий он – летом курица в брод перейти может!
– В том и дело, что мелкий и подо льдом… – подхватила продавщица. – Она с детьми играла и провалилась в прорубь, которую прорубили для учений пожарной команды… Не заметила!
Борисов слушал разговор, ощущая в сердце пока ещё неясную тревогу.
– И что, захлебнулась? – спросила соседка у продавщицы.
– Ещё страшней – сердце от испуга разорвалось! Даже вскрикнуть не успела – так и застыла в воде по грудь… Маленькая, лет пять всего…
– Жалость-то какая! А чья она?
– Офицера одного. Я фамилию забыла… Из батальона обеспечения… Он где-то в командировке, а жена дома одна…
Перед глазами Борисова как будто упала чёрная шторка – он вдруг осознал, что говорят о его дочери.
…День похорон остался в памяти, как один тягостный кошмар. Было много знакомых и незнакомых людей, женщины и мужчины не могли сдержать слёз, и все подходили со словами утешения…
Но Борисов их слушал и не слышал. Он словно окаменел – ни слезинки не выкатилось.
На кладбище, когда гроб стали опускать в могилу, почерневшая, непрестанно рыдающая Серафима рванулась к яме и потеряла сознание. Её едва успели подхватить, сунули под нос нашатырь, увели к автобусу.
Вечером у жены случилась истерика, и Борисову пришлось вызывать «скорую».
Серафиму увезли в психиатрическое отделение районной больницы, где две недели кололи успокоительные.
Она вернулась домой тихая, подавленная, заторможенная. Подолгу сидела в кресле, глядя в угол, где прежде стояла Леночкина кровать. Неделями не разговаривала с Борисовым, не готовила, не стирала. А то вдруг начинала лихорадочно бегать по квартире, делать уборку, могла вдруг вспылить по пустяку, разрыдаться и броситься к нему в объятья.
Он пытался быть с нею внимательным, предупредительным и даже взял отпуск по семейным обстоятельствам. Но его присутствие только усиливало её депрессию и гневные вспышки. Борисов начал опасаться, что Серафима сойдёт с ума.
– Это ты, Викентий!.. Ты виноват в смерти дочери! Зачем ты привёз нас сюда, в этот гарнизон? – выстреливала отрывистой, как из ДШК, очередью Серафима или начинала винить себя: – Зачем я тогда отпустила её на улицу? Почему не пошла с ней? Как я теперь буду жить без моей девочки?
Выносить перепады её настроения становилась всё труднее.
Серафима захлёбывалась слезами:
– Я не могу здесь больше оставаться! Мне всё здесь напоминает о моей малышке! Я не могу видеть этот проклятый пруд… Витя, я хочу домой, к маме!
Борисов, не зная, чем ей помочь, купил билеты на поезд.
Проводив жену и оставшись один на один со своим горем, он вдруг понял, что жить ему больше не хочется. Он сел и написал рапорт: «Прошу направить меня в Демократическую республику Афганистан для выполнения интернационального долга», подумав при этом: «В Афгане меня убьют, и всё закончится…»
Третьяков внимательно прочитал рапорт:
– Я твоему горю сочувствую всем сердцем, Виктор, и желание твоё исполнить интернациональный долг как коммунист и советский человек понимаю, но рапорту хода не дам! Подожди немного, пока меня в политотдел не возьмут. Вот заступишь на мою должность, а там видно будет… Обещаю, что в политотделе замолвлю за тебя словечко.
– Есть подождать! – Борисов рапорт забрал, но через месяц написал новый, на этот раз – на имя начальника политотдела дивизии.
Вскоре он получил известие, что в июне текущего года будет направлен по замене в Баграм на должность замполита отдельного батальона аэродромно-технического обеспечения.
Майор Третьяков только руками развёл: «Заварил кашу, сам её и расхлёбывай!»