Год 1918, Чаша гнева

– Ну что же, господин Серегин, программа у вас весьма интересная, – сказал Рихард фон Кюльман. – Но только я боюсь, что наш любимый кайзер, а также окружающие его генералы на нее не согласятся. Им хочется всего сразу и даром, а потому они и слышать не захотят о таких условиях мира.

– Ну что же, тогда мне придется убедить вашего любимого кайзера не валять дурака, – сказал я, улыбнувшись как можно более зловеще. – Ведь внезапно смертными могут оказаться не только члены большевистского Центрального Комитета, но и некоторые ваши генералы. Времени у меня для решения вашей проблемы немного, так что, убеждая вашего кайзера принять мой план, действовать мне придется значительно жестче, чем сегодня. Не жалко мне в этом мире никого и ничего, за исключением русского, сербского, болгарского и немного немецкого народа, ибо немцы-тевтоны, что находятся у меня на службе, желают родине своих предков счастья и процветания, а я всегда прислушиваюсь к мнению своих людей. Давайте сделаем так. На время проведения переговоров с позиции силы я занимаю территорию Брест-Литовской крепости под свою временную штаб-квартиру и сразу предупреждаю, что любые попытки переброски войск в этом направлении приведут к ударам возмездия, после которых люди, отдавшие такие приказы, просто прекратят свое существование. Далее, пока дипломаты будут телеграфировать в свои столицы мои условия мира и получать закономерные отказы, я соберу военных специалистов со всех делегаций и поручу товарищу Кобре показать им места дислокации моих сил. Должны же вы знать, что сегодня я применил только ничтожно малую часть своих возможностей. Ну а потом, когда эти предварительные действия будут выполнены, я начну принуждать вашего кайзера к самому правильному поведению. Уж поверьте, это я умею.

– Но все же, господин Серегин, скажите, зачем вам стремиться к тому, чтобы Германия хотя бы свела войну на Западном фронте вничью? – спросил статс-секретарь иностранных дел.

– Нам Антанта тоже не друг, и не союзник, а лютый враг, – сказал я. – Одно дело, если вы заставите англичан, французов и американцев бросить карты, и совсем другое, если потерпите поражение, а у противника при этом останутся нерастраченные людские ресурсы и некоторый запас сил для продолжения боевых действий. Интервенция в Советскую Россию с их стороны в таком случае становится неизбежной, а лично мне этого не надо. Кроме того, если Германия проиграет, то там сразу начнутся народные бунты, ваш кайзер отречется от престола и сбежит в Голландию, из всех щелей повылезают местные подобия господина Троцкого, что приведет к таким негативным последствиям, о которых вам сейчас лучше не знать. Одним словом, революция в Германии тоже не в моих интересах, так как ничего хорошего из этого не получится. К социализму немцы, как и другие европейские народы, приспособлены не больше, чем медведь к игре на гитаре. Монархия с лицом человеколюбивого кайзера Вильгельма подходит вам гораздо больше. Надеюсь, господа, я достаточно внятно объяснил свою позицию?

– Так, значит, вы считаете, что большевики в России – это надолго? – спросил граф Чернин.

– Большевики в России – это навсегда, и не надо этого пугаться, – ответил я. – В ближайшее время эта власть изменится, и очень значительно, так как я уже начал выбивать из господина Ульянова-Ленина всю ту дурь, которой он набрался у Маркса и Энгельса. И еще немного информации к размышлению. Месье Троцкий, которого я нейтрализовал у вас на глазах, не только являлся одним из лидеров большевистской партии, но и представлял в ней американских банкиров еврейского происхождения Шиффов, Кунов и Леебов. Господин Свердлов, о котором вы тоже, наверное, наслышаны, связан с французскими Ротшильдами. Есть в руководстве большевистской партии и проводники британского влияния. Все те личности, которые сейчас громко кричат о революционной войне с Германией, на самом деле стараются в интересах Антанты. Могу вам обещать, что со всей этой публикой будет то же самое, что и с господином Троцким. Они исчезнут из этого мира, и вы о них больше не услышите, а возглавлять Советскую Россию будут люди, руководствующиеся исключительно интересами великого русского народа.

– Мы бы хотели, что большевистское правительство России прекратило разлагающую агитацию и пропаганду, нацеленную на германские войска, – буркнул генерал Гофман. – Пусть они прекратят призывать к свержению и убийству нашего любимого кайзера, а иначе никакое соглашение между нами не может быть возможно.

– Пункт о взаимном невмешательстве во внутренние дела будет включен в мирный договор, – ответил я, – и все, кто пожелает его нарушить, вылетят во тьму внешнюю. Я за этим прослежу. Господин Троцкий и ему подобные убеждали нынешнего советского вождя в неизбежности скорого наступления Мировой революции, но я уже объяснил господину Ульянову-Ленину, что эти надежды тщетны. Советская Россия должна заниматься своими собственными делами, которых у нее накопилось больше чем достаточно, и не лезть с поучениями к соседям. Лет через двадцать жизнь сама покажет, чья система была более успешна, и вот тогда можно будет вернуться к этому вопросу снова.

– А если мы не будем подписывать с вами никакого соглашения, а просто попытаемся ликвидировать большевизм как явление? – надувшись будто индюк, заявил генерал Гофман.

– В таком случае, мой дорогой Макс, готовьтесь к земле, – усмехнулся я. – Дубина у меня в руках тяжелая, полномочия неограниченные, и никого мне не будет жалко, кроме несчастных народов, страдающих под властью откровенных придурков. Бить я в таком случае буду прямо по головам власть имущих, стараясь не задевать простолюдинов. Мировая Революция в Европе возможна только в том случае, если кто-то разнесет там все вдребезги, а потом поставит на развалины свой подкованный сапог красной кожи, объясняя местному населению, как жить и во что верить. Если вы будете вести себя безответственно, то я, так уж и быть, возьму на себя этот труд. Только в таком случае не обижайтесь, ибо пощады не будет никому из виновных. Не хотите по-хорошему, будет вам по-плохому.

Видимо, по ходу объяснения «политики партии» из меня опять в полный рост вылез архангел, потому члены делегаций уставились на меня с откровенным страхом.

– Герр Гофман, – сухо произнес статс-секретарь Кюльман, – вместо того, чтобы делать безответственные заявления, вы бы лучше приготовились отправиться вместе с человеком господина Серегина проинспектировать его наличные войска. Очень глупо задирать силу, пределов могущества которой мы себе пока не представляем. К тому же, насколько я понимаю, действовать эти войска будут не на фронте, как обычные армии, а прямо в нашем глубоком тылу. Штаб Восточного фронта был захвачен ими в течение четверти часа, и то же самое может случиться с королевским дворцом Сан-Суси в Потсдаме или любым другим местом.

– Вы все правильно понимаете, герр Кюльман, – сказал я, – а потому пора прекращать пустые разговоры и заняться делом. Военные пусть обнюхивают дубину, которой их будут гвоздить в случае неправильного поведения, а вы, как статс-секретарь Германской империи, должны составить два документа для вашего любимого кайзера. Во-первых, краткую телеграмму, которую можно будет отправить обычным путем, во-вторых, подробный отчет, который я сегодня ночью положу прямо на письменный стол Вильгельма Фридриховича. Но перед тем, как вы займетесь составлением последнего документа, мы с вами возьмем с собой графа Чернина и сходим в Петроград к господину Ульянову-Ленину, чтобы вы могли припасть к первоисточнику и напрямую утрясти черновик мирного договора с вождем советского государства. Безопасность и неприкосновенность вам обоим при этом я гарантирую.

– И что, это так просто? – усомнился граф Чернин. – Раз – и у господина Ульянова-Ленина?

– Да, это так просто, – сказал я. – Раз – и там. Дальнейшее будет зависеть уже от вас.

– Э-э, господин Серегин, – из рядов болгарской делегации на вполне понятном русском языке сказал господин в штатском, смахивающий на отставного военного, – вы назвали себя, в числе прочего, защитником болгарского народа, но о Болгарии сегодня вами не было сказано ни слова.

«Христо Георгиев Попов, – прокомментировала энергооболочка, – экс-министр болгарского правительства и подполковник болгарской армии в отставке. Не у дел с шестнадцатого года. Ветеран русско-турецкой войны 1877-78 годов, в числе первых выпускников окончил военное училище в Софии, а затем и Николаевскую военную академию в Санкт-Петербурге. Участник сербо-болгарской войны 1885 года и подавления бунта пророссийски настроенных офицеров, свергнувших князя Александра Баттенберга. На эти переговоры направлен по принципу “возьми, о Боже, что нам негоже”, ибо непосредственно с русскими войсками болгарская армия нигде не соприкасается».

– Господин Попов, – назидательным тоном произнес я, – болгарский народ и правящая сейчас им камарилья царя Фердинанда – это совсем не одно и то же. Развязывание двух братоубийственных сербо-болгарских войн – это тягчайшее преступление, которое я, как Специальный Исполнительный Агент Творца Всего Сущего и защитник русских, сербов и болгар, не могу оставить без самого сурового наказания. И не надейтесь на союз с Германией. Кайзер Вильгельм – человек здравомыслящий, поэтому после небольшого вразумления он сделает так, как я хочу, а вашему царю пришло время молиться и каяться, ибо конец его близок. Впрочем, я совсем не против того, чтобы Болгария сохранила за собой обе Добруджи, Южную и Северную, а также Македонию, но только там, где жители считают себя болгарами, а не сербами. Поэтому если Фердинанд передаст престол своему сыну Борису, к которому у меня нет никаких претензий, а сам сбежит в Кобург, то я не буду за ним гоняться. Пусть живет. Устроит вас такой ответ?

– Такой ответ меня вполне устраивает, тем более что вы не намереваетесь менять династию, – ответил глава болгарской делегации, опустив глаза. – Цари приходят и уходят, а Болгария остается. Если царь Фердинанд не захочет добровольно покидать трон, то наше Национальное собрание может само его абдиктировать и выслать в Кобург, провозгласив новым царем Бориса Третьего.

– А как вы намерены поступить с Османской империей, господин Серегин? – по-немецки спросил толстый мужчина в форме турецкого генерала. – Ваш приговор, вынесенный главе нашей делегации, и его мгновенное исполнение наводят меня на мысль, что с нами вы намерены воевать на полное истребление.

«Генерал Ахмед Иззет-паша, – прокомментировала энергооболочка, – экс-начальник генштаба, в четырнадцатом году бывший противником вступления Турции в Мировую войну, экс-командующий второй армией и возможный будущий великий визирь Оттоманской Порты. Не замешан ни в каких зверствах и мерзостях. К людям, подобным покойному Мехмед Талаат-паше, относится со здоровой брезгливостью».

– К вашей Османской империи, – сказал я, – у меня не предложение о мире, а ультиматум. Сначала умрут непосредственные виновники геноцида армян Энвер-паша и Джемаль-паша, а потом я поставлю вас перед выбором. Или вы заключаете мирный договор с Советской Россией на моих условиях, после чего направляете войска с Кавказа на Месопотамский и Палестинский фронты, или я своими силами провожу Константинопольскую десантную операцию и затем провозглашаю зону Черноморских Проливов своим личным эксклавом. И точно так же я поступлю в том случае, если вы вздумаете капитулировать перед Антантой. Доступ британского и французского флота в Черное море должен быть исключен. Но в Стамбул сейчас всего этого сообщать пока не надо. Время для этого еще не наступило. Сначала вы вместе с остальными военными специалистами совершите вояж по моим владениям, поймете, что я не блефую, и только потом сможете принимать решение, что сообщать и кому.

– Хорошо, господин Серегин, – ответил Ахмед Иззет-паша, – я принимаю ваш план.

Последним, кого мне пришлось уговаривать как девицу на выданье, был товарищ Ваан Терьян. Ну никак человек не хотел отправляться в Тридесятое царство для медицинского обследования и лечения от чахотки. Пришлось пригрозить, что после визита к товарищу Ленину я привезу ему письменное распоряжение главы советского государства пройти полный курс лечения, и только тогда тот согласился.

Рихард фон Кюльман потом спросил, стоил ли этот человек таких тщательных уговоров, на что я ответил:

– Хороших дипломатов вроде вас, господин фон Кюльман, достаточно много, и дело может сделать не один, так другой. Зато каждый поэт уникален, и относиться к нему следует с величайшей бережливостью, тем более что для моих медиков чахотка не проблема. Вылечат на раз-два, и будет господин Ваан Терьян как новенький.

Семьсот восемьдесят третий день в мире Содома. Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Силы.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

В гости к товарищу Ленину мы с господами дипломатами пошли через мой кабинет в Тридесятом царстве. Нужно же было показать, что мое главное владение – не декорация и не партизанский отряд под елкой, а вполне солидное место. И это полностью удалось. Строгие интерьеры штаба, обстановка служебного кабинета, приспособленного к совещаниям с большим количеством людей – все это убедило моих партнеров, что все более чем серьезно.

– Вот здесь мы, в случае необходимости, без лишней помпы, не оповещая об этом общественность, сможем организовать встречу на высшем уровне, – сказал я. – Проблема только в том, что для императора Карла заключение мира будет означать прощание с властью. Это так же однозначно, как и то, что вода мокрая, а огонь обжигает.

– И что, – спросил граф Чернин, – этого никак нельзя избежать?

– Никак! – ответил я. – Во всех известных мне мирах после смерти императора Франца-Иосифа Австро-Венгерская империя необратимо распадалась естественным путем, безотносительно к тому, кто наследовал старику – Франц Фердинанд или Карл. Власть может быть властью только в том случае, если нижестоящие – элиты и народ – подчиняются ей добровольно. Если добровольности нет, то либо наступает тирания, если у властителя есть вооруженная сила для принуждения, либо наступает распад, если такой силы нет. Главный деструктивный элемент в системе – это венгры, точнее, их элиты, которые ни под каким соусом не желают оставаться в составе вашей Империи. А вслед за ними прочь побегут и все остальные.

– А почему вы об этом заговорили? – спросил Рихард фон Кюльман.

– Когда я закончу тут со всеми делами и получу следующее задание от своего Патрона, то этот мир должен быть полностью стабилен, – ответил я. – Но какая может быть стабильность после распада Австро-Венгерской империи и выделении из нее нескольких новообразованных государств? Сразу во власть полезут люди, которые будут заявлять, что прежние внутриимперские границы были прочерчены неправильно, и опираться они будут, как и в случае с Польшей, на Францию, Великобританию и САСШ. Право наций на самоопределение во всей его красе. Суетится сейчас на территории бывшей Российской империи такой персонаж, как профессор Ян Масарик из Праги. Он сколотил из военнопленных чешской и словацкой национальности, желающих повоевать за освобождение своей земли от австро-венгерского ига, аж две дивизии, причем находятся эти части под французским, а не русским командованием. В масштабах мировой войны это ничто, а вот как основа для установления личной власти в новорожденной стране – очень серьезно. При этом в Венгрии, где социальная пружина взведена до упора, может случиться повторение Октябрьских событий в России, а хорваты, ополоумевшие от счастья независимого существования, кинутся в объятия к Белграду. А там тоже сидят далеко не ангелы, а, скорее, кровожадные придурки, желающие превратить маленькое Сербское королевство в великую Югославянскую империю на Балканах.

– Но вы же назвали себя, в числе прочего, защитником сербов, и вдруг прямо называете сербских политиков кровожадными придурками? – удивился граф Чернин.

– Сербский народ, страдающий и разделенный – это совсем не то же самое, что белградские беспочвенные мечтатели, – парировал я. – Народ я буду защищать, а умствующих интеллигентов, не понимающих, где граница между возможным и невозможным, стану колотить палкой по голове. Иначе дело закончится плохо.

– Но народ – это же быдло, не способное ни к чему, кроме тяжелого физического труда, – отмахнулся австрийский министр иностранных дел.

– Те, что так думают, – разозлился я, – должны готовиться к повторению октябрьских событий в России. Народ – это почва, которая только кажется грязью, но на самом деле только на ней произрастают цветы и плоды, а если она вдруг исчезнет, то вы полетите в бездну – туда, где только вечный мрак и скрежет зубовный. Впрочем, сейчас не время читать вам нотации, просто запомните, что остановить распад бывшей Российской империи я могу, ибо вся ее территория, где слабее, где сильнее, пронизана ощущением национального единства, а вот в вашем государстве такого ощущения нет, и каждая нация сама за себя. Будь у вас на престоле харизматичный монарх, это стремление с моей помощью еще можно было бы спустить на тормозах, но, насколько мне известно, последний из Габсбургов в критической ситуации сложит лапки и поплывет по течению.

– Вы считаете, что сразу после завершения войны с Антантой нас ждет еще одна война, только на этот раз между частями Австро-Венгрии? – спросил Рихард фон Кюльман.

– Этого исключать нельзя, как и того, что Венгрии все же полыхнет социальный протест, который выльется в революцию по советскому типу, – ответил я. – Сейчас наша с вами цель – подписать трехсторонний мирный договор, устраивающий все стороны, и мы это сделаем. Но что произойдет после того, когда одна из стран, подписавших этот документ, даже не сменит форму правления, а попросту прекратит свое существование?

– Кажется, я вас понял, господин Серегин, и должен признать, что ваши опасения небезосновательны, – сказал статс-секретарь германского МИДа. – Но насколько я понимаю, у вас по этому вопросу уже имеется какой-то свой план.

– Скорее, это не план, а предварительные соображения, – хмыкнул я. – Во-первых, главными подписантами мирного договора должны стать Советская Россия и Германская империя, а все остальные члены Четверного союза могут присоединяться к нему через подписание дополнительных протоколов, в силу чего их исчезновение с политической карты мира не аннулирует все соглашение в целом. Во-вторых, еще один дополнительный протокол, на этот раз секретный, поделит территорию Австро-Венгрии на зоны ответственности России и Германии с того момента, как Будапешт разорвет австро-венгерскую унию, не раньше и не позже. Если мы этого не сделаем, то на территорию разрушившегося государства Габсбургов неизбежно влезет Антанта, а если распада Австро-Венгрии не случится, то это документ останется ничего не значащей бумажкой.

– Вы считаете, что Германия сама не справится с задачей наведения порядка на этой территории? – с некоторым недовольством спросил Рихард фон Кюльман.

– После окончания тяжелой войны на истощение ресурсы у вас будут весьма ограниченными, – ответил я. – Да и зачем вам нищие Словакия и Трансильвания и до крайности обнищавшая Венгрия? Далеко и невкусно. Жирные куски в виде изрядно онемеченной Богемии и чисто немецкой Австрии, непосредственно примыкающие к вашей территории, это совсем другое дело. И милейшего графа Чернина тогда никто не погонит палками из родного дома…

– Ну что же, господин Серегин, – кивнул статс-секретарь германского МИДа, – в этом есть рациональное зерно. Но что вы предлагаете сделать с Хорватией?

– В случае присоединения к Сербии, освобождаясь от этого альянса, Хорватия будет готова показать миру пример самого бесчеловечного зверства, – сказал я. – И в то же время там не примут ни русской, ни немецкой власти. Единственное, что приходит мне в голову, это отрезать все территории, населенные сербами, а потом дать хорватам короля – такого же доброго католика, как они сами, и в то же время вменяемого человека, который не станет лепить из этой нации пуп земли.

– Мне очень горько слышать, как тут делят территорию государства, которому я служил всю свою жизнь, – вздохнул граф Чернин. – И в то же время я уже понял, что иного пути нет. Если делить нас доведется Антанте, то, мстя за все, она натворит такого, что все взвоют от ужаса.

– Ну что же, – сказал я, – если мы достигли предварительной договоренности между собой, то можно отправляться к господину Ульянову-Ленину и заканчивать работу над проектом мирного соглашения. И имейте в виду, господа, что Советская Россия – это не временное сиюминутное явление, а неизбежная реальность, данная вам в ощущениях, наглядный пример того, что бывает, когда к народу относятся как к бессловесному стаду. Ответственное поведение должно иметь место не только во внешней политике, но и внутри своей страны, а над этим вам еще работать и работать.

10 января 1918 года (28 декабря 1917 года). Около полудня. Петроград, Смольный, кабинет В.И. Ленина.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Когда я раскрыл просмотровое окно в кабинет советского вождя, то обнаружил там пребезобразную сцену. Скандалили товарищ Коба и товарищ Свердлов, а товарищ Ленин был индифферентен и обтекал. И темой разногласий, вызвавших этот гай-гуй, был отнюдь не Брестский мир, ибо у местного Ильича по поводу наших договоренностей вода в попе держалась: сначала готовый результат, а потом – оповещение о нем товарищей по партии. Нет. Наезд на будущего Отца Народов был вызван телеграммой: «Перестаньте играть в государство», которую тот отправил участникам Харьковского съезда Советов, учредившим Украинскую Советскую Республику. Харьковские пингвины (те же самые самостийщики, только в красной революционной упаковке) обиделись и нажаловались старшим товарищам, после чего Кобу позвали к товарищу Ленину «на ковер». Вовремя я, однако, зашел… На ловца, как говорится, и зверь бежит. Но сначала нужно немного подготовиться. Мысленная команда, небольшая пауза – и вот в мой кабинет входит вооруженное до зубов отделение первопризывных амазонок, и вместе с ними товарищ Бергман.

– Не беспокойтесь, господа, – сказал я фон Кюльману и фон Чернину, – все эти люди пришли сюда не за вами, а по душу вон того чернявого типа в очках, что сейчас размахивает руками, брызжет слюной и сыплет грязными ругательствами.

– А кто это? – спросил статс-секретарь германского МИДа.

– Это Яков Свердлов, – ответил я, – один из четырех высших руководителей большевистской партии и после устранения господина Троцкого – одно из самых больших препятствий для исполнения наших планов. Это просто замечательно, что он тут так удачно оказался, не надо будет бегать за этим персонажем по всему Петрограду.

– Вы его… того? – спросил граф Чернин, проведя себя пальцем по горлу.

– Далеко не сразу, – ответил я. – Сначала этим персонажем займется начальник моей службы безопасности полковник Бригитта Бергман, которая выжмет из него все подробности сотрудничества компрадорской части руководства большевистской партии со странами Антанты. Молодому советскому государству такое обременение не нужно ни в малейшей степени.

– Вы сделали женщину полковником? – с изумлением в голосе спросил Рихард фон Кюльман, глядя на нашу Снежную Королеву.

– Полковником министерства государственной безопасности в запасе госпожа Бергман была еще до того, как присоединилась к моей армии, – парировал я. – Только тогда ей было уже шестьдесят восемь лет, и ее жизненный путь подходил к концу. Но для меня такие мелочи не препятствие. Установив, что госпожа Бергман подходит мне в качестве подчиненной, и, самое главное, я сам подхожу ей в качестве начальника, я отдал своим специалистам по этой части распоряжение, чтобы ей построили новое молодое и абсолютно здоровое тело. Мне ничего не жалко для тех людей, что поступают ко мне на службу и справляют ее верой и правдой.

– Вы, господин Серегин, способны даровать человеку новое молодое тело? – со смесью восхищения и ужаса спросил Рихард фон Кюльман.

– У меня есть правило предоставлять такую возможность только тем, кто поступил ко мне на службу или является моим союзником и другом, – ответил я. – Сразу скажу, что эту услугу невозможно получить за деньги, вне зависимости от предложенной суммы. Так у меня дела не делаются. Но давайте поговорим об этом позже, так как сейчас уже пора действовать. Вы пока подождете здесь, а я быстро разберусь с неожиданно возникшим делом, после чего мы переговорим с господином Ульяновым-Лениным.

Оставив господ дипломатов размышлять над моими словами, я решительно распахнул портал и шагнул внутрь ленинского кабинета, поприветствовав присутствующих нейтральными словами:

– Добрый день, товарищи…

– Добрый день, товарищ Серегин, – ответил хозяин кабинета. – А у нас тут, как видите, дискуссия…

– Да не дискуссия это, товарищ Ленин, а базарный скандал, – хмыкнул я. – Товарищ Коба все сделал правильно, а товарищ Свердлов наезжает на него из соображений, весьма далеких от укрепления Советской власти и перспективы построения социализма.