Петербургский рубеж. Внутренний фронт

А сейчас следует при первой же возможности встретиться с молодым Джугашвили и поговорить с ним. Идея совместить положительные элементы Российской Империи и Сталинского СССР все больше овладевает моим умом. Без этого России не выстоять против всего западного мира, стремящегося не просто ограничить ее рост, но поделить на части, выкроить из нее для себя куски пожирнее. От объединения Европы против нас пока спасает лишь перманентный, тлеющий уже четвертый десяток лет конфликт между Францией и Германией.

Но все хорошее однажды кончается. Или Германия разгромит и расчленит Францию, или союзники по Антанте и САСШ сумеют разгромить Германию и, как было в Версале после нашей Первой Мировой Войны, заложат под европейское устройство бомбу, которая громыхнет через тридцать лет. Но, в любом случае, как только в Европе появится неоспоримый гегемон, она дружно отправится походом против нас. И мы, Романовы, должны быть готовы к этому. Необходимо помнить об угрозе, исходящей с запада, и направлять все наши дела на ее предотвращение и отражение.

В салон-вагон заходит Ольга; глаза у нее заплаканные. Опять, наверное, смотрела какой-нибудь душещипательный фильм с трагическим концом. Ага, и Михаил вместе с ней: придерживает сестру под руку – значит, смотрели вместе, и что-то военное. Наш будущий «военный гений» мелодрамы про «лубоф» на дух не переносит, просто убегает. А вот военные фильмы может смотреть часами. Есть в них нечто, что завораживает мужчин. Окошко в другой мир, яростный и беспощадный, где идет борьба не на жизнь, а на смерть… У Михаила вид решительный – изменился мальчик за эти четыре дня, повзрослел.

– Доброе утро, Сандро. – Звякнув шашкой, Михаил присел за мой столик. – Что такой невеселый? Мы почти доехали. Уже через сутки будем в Порт-Артуре, а там уже и до Кореи недалеко. Я вот что подумал: интересно, а почему Ники вслед за нами адмирала Макарова не послал, как в тот раз? Неужто на Алексеева надеется?

– Больше на Ларионова, – ответил я, отодвигая от себя чашечку кофе и делая стюарду знак, чтобы принес еще, мне и Михаилу с Ольгой. – Пойми Миша, Ники совершенно прав. Тут, на Дальнем Востоке, управятся и без Макарова. А вот если англичане полезут к Петербургу, то в Кронштадте Макаров будет как раз на своем месте.

Михаил удивился.

– Ты полагаешь, англичане влезут в эту войну?

– Влезут или нет – зависит от того, как Ники себя поведет, – ответил я, – для того и армию перебрасывают не в Манчжурию, как в тот раз, а в Туркестан. В Манчжурии трудами адмирала Ларионова и его соратников нашим солдатикам уже и делать-то нечего. А из Туркестана рукой подать как до Персии, так и до Индии. Для того и Макаров на Балтике – встретить британские броненосцы на дальних подступах к столице – например, в Датских проливах. Если Ники заручится еще и поддержкой кайзера Вильгельма, что почти неизбежно, то русско-германо-датский флот сумеет не пропустить бриттов в Балтику. Фон Тирпиц – это еще тот рыжий черт, и стоит нашего Макарова… Я думаю, Миша, на войну они не решатся, это был бы для них самый простой выход. Тут от них мелких пакостей ждать надо. Революционеры-нигилисты-бомбисты и журналисты-либералы-масоны – вот каким будет их оружие в этой войне, а отнюдь не броненосцы. Ненавидят они нас люто еще чуть ли не со времен наполеоновских войн, но умеют эту ненависть затаивать и наносить удары из-за угла.

– Сандро, Миша! – подала голос Ольга. – Ну что вы все о войне да о войне! А без войн как-нибудь можно?

– Оля, – ответил я, – со времен Каина и Авеля сильный отбирал у слабого еду, одежду, дом, женщину. Если ты не хочешь, чтобы тебя ограбили и убили, ты должен быть сильнее своего обидчика. Англия как ведущая мировая держава поднялась с помощью пиратов, грабивших испанские галеоны с серебром и золотом. Эти повадки грабителей с большой дороги никуда не исчезли и по сей день – старого пирата не перевоспитаешь, его можно успокоить, лишь повесив на рее. И еще: для пиратов нет законов чести, для них ради успеха допустима любая подлость, любой обман. Бесполезно вести с ними дела как с обычной нацией – к примеру, с французами или германцами.

– Но, Сандро, у французов верность слову и честность тоже не ночевали, – поправил меня Михаил, – вспомни, как их император Наполеон завалил Россию фальшивыми деньгами, которые печатались в Париже. А сейчас они за нашей спиной договариваются с британцами. А еще союзники называются. Правильно их Ники осадил, должны знать свое место…

– Твои немцы тоже не сахар, – огрызнулся я. – Сегодня друзья, а завтра – нож в спину. Вспомни, как на Берлинском конгрессе Германия отплатила твоему деду за все добро. Ты действительно думаешь, что дружба с Германией – это надолго? Стоит им подмять под себя Европу, как пойдут совсем другие песни. Сторону на войне они меняют с легкостью необычайной. Вспомни: сначала они воевали против Наполеона, и он разбил их при Йене. Потом пруссаки вместе с прочими немцами пришли с тем же Бонапартом к нам в 1812 году. Потом они же вместе с русской армией сражались против французов под Лейпцигом, Кульмом – скажу прямо, сражались неплохо… Но опасаюсь я, Миша, таких союзников. Уж лучше по заветам твоего отца надеяться только на собственные армию и флот. Боюсь, что будет наихудший вариант – Россия против всей Европы. Выстоять-то мы выстоим, силой Россию еще никто не побеждал. Но столько крови прольется, что мне даже думать об этом страшно! Мировую войну можно только оттянуть, но не избежать, в этом я готов поверить потомкам. И к этой войне надо готовиться, готовиться каждый день и час. Но ты ведь знаешь, как непостоянен Ники в своих пристрастиях. Страну надо поднимать на дыбы, как сделал это Петр Великий – может, тогда что-то и успеем. Только руки у нынешнего самодержца слабоваты. Во времена твоего Папа все было бы куда проще, да и в Европе с ним считались.

Михаил вздохнул.

– Очень жаль, что Папа с нами нет. Так что нам придется справляться самим. И с Ники, Бог даст, все образуется. Вроде он неплохо начал. Я о другом: чтобы подготовить Россию к такой войне, надо многое менять. Мне кажется, что совершенно недопустимо, когда дворяне, опора монархии, увиливают от военной службы. Был бы я на месте Ники, я бы таких, простите меня, «столбовых тунеядцев» загонял в Тмутаракань Сибирскую, невзирая на титулы и заслуги их отцов и дедов. И ведь таких в нашем дворянстве больше половины, если не более.

– В нашем дворянстве хватает выходцев из гоноровой польской шляхты, – возразил я, – многие из них честно служат России, но есть и такие, которые лишь мечтают нагадить «клятым москалям» при первом же удобном случае. Вспомните, как будущий диктатор Польши Юзеф Пилсудский сразу после нападения японцев на Порт-Артур помчался в Японию, чтобы заручиться поддержкой у наших врагов, обещая им взамен проводить диверсии на Транссибирской магистрали и агитировать против России и царя. Ох, не любят нас паны, мечтающие о возврате границ Ржечи Посполитой «от можа до можа»… Того и гляди, взбунтуются в очередной раз.

– Ну, значит, Магадан тогда заговорит по-польски… – усмехнулся Михаил и, видя мое непонимание, добавил: – Есть в этом чемоданчике-ноутбуке книжка Ланцова «Александр» – о том, как в нашего Папа в раннем детстве вселился дух солдата из будущего. Знаешь, при жизни он был человеком, с которым соседним государям было непросто разговаривать, но с эдакой добавкой стал для них смертельно опасным. Есть там несколько замечательных идей, к которым нам стоит прислушаться. Мы с Ольгой, считай, двое суток только и делали, что читали…

– А при чем тут Магадан и поляки? – не понял я.

– А при том, что когда в той книжке поляки устроили очередной свой «рокош», наш ПапА сказал эту фразу, и вывез всех шляхтичей в тот самый Магадан, – весело сказал Михаил. – Конечно, кроме тех, что служили Империи верой и правдой… Ладно, Сандро, книжки книжками, но в государстве действительно черт знает что творится. Так нас скоро не только немцы с французами, а зулусы или папуасы завоевать смогут. Нужно что-то делать!

– Что-то или ты точно знаешь что? – переспросил я.

– Точно сейчас никто не знает – ни ты, ни я, ни Ольга, ни Ники, ни даже наши пришельцы из будущего. Хотя они думают, что знают. Но их рецепты – совсем для других условий. Какие-то из них правильные, а какие-то нет. И я считаю, что надо сделать все возможное, чтобы не допустить этих самых трех революций и Гражданской войны. В такой войне нет победителей и побежденных, в ней неправы все. Чтобы снять внутреннее напряжение в стране, наверное, в первую очередь необходимо переселить максимально возможное число народа на малозаселенные земли в Манчжурии и по Амуру. Когда у мужика есть земля, есть хлеб, есть возможность досыта наесться и накормить свою семью – он не бунтует, а пашет… Да и окраины за собой можно закрепить только так, иначе не хватит никакой стражи и никаких казаков.

– Миша, смотрел я их расчеты, – вздохнул я, – переселять надо сорок миллионов человек. Ты представляешь, как это будет выглядеть?

– Представляю, Сандро, но «À la guerre comme à la guerre» – «На войне как на войне», – ответил Михаил. – Не хотелось бы, но, возможно, придется заселять, как говорят наши потомки, «добровольно-принудительно». А как Петр Великий заселял Петербург, а Екатерина Великая – Тавриду? Ставки в этой игре огромные. Пойми: мы или сделаем это, или нас сожрут. Потом начнется то же самое с заводами – мы или построим их нужное количество, или нас сожрут. Потом – то же самое с усилением армии и прочим…

– А кто против? – я посмотрел на Михаила с Ольгой. – Идите-ка вы, голубчики, в свои купе, и ложитесь спать. Глаза у вас обоих красные, как у кроликов. Читали-то небось всю ночь? А на эту тему мы еще не раз поговорим. Поймите, трудно сделать так, чтобы и овцы были сыты, и волки целы… Ну, вы понимаете, о чем я. Михаил, скажи своему денщику, пусть принесет ноутбук в мое купе, теперь я читать буду.

23 (10) февраля 1904 года. Утро. Санкт-Петербург. Здание МИД Российской империи у Певческого моста.

Кабинет министра иностранных дел Петра Николаевича Дурново.

Рано утром, сразу после моего прихода на службу, меня известили, что в приемной моей аудиенции дожидается посол Великобритании сэр Чарльз Стюарт Скотт. Всего неделю назад мы с ним имели довольно трудную и напряженную беседу. Ситуация за это время не улучшилась, даже наоборот. Контр-адмирал Вирениус, перегонявший на Тихий океан отряд кораблей в составе броненосца «Ослябя», крейсера «Аврора» и нескольких миноносцев, развернул в Красном море активную охоту на пароходы, перевозящие грузы для Японии. В числе задержанных судов, везущих контрабанду, были британские суда. И если действия эскадр контр-адмирала Ларионова и Наместника Алексеева в Тихоокеанских водах довели русско-британские отношения до критической точки, то действия орлов адмирала Вирениуса вызвали у «Владычицы морей» форменную истерику. И это при том, что наши моряки неукоснительно соблюдают все пункты Призового права.

Надутый как индюк джентльмен от имени своего Правительства вручил мне ноту для передачи Государю. Прочитав сей документ, я не поверил своим глазам. Нота была чрезвычайно грубой и оскорбительной по стилю и наглой по содержанию. В ней правительство короля Эдуарда VII предписывало Российской империи: немедленно снять морскую блокаду с Японских островов; рассмотреть международным судом неправомерные действия командиров российских военных кораблей, занимающихся «пиратством» в международных водах (это о наших моряках – они совсем там с ума посходили на своих островах?!); при посредничестве европейских держав немедленно приступить к переговорам с правительством Японской империи о заключении «вечного и справедливого мира».

Вот так – «вечного и справедливого», ни больше, ни меньше. Не далее, как три дня назад, Государь, встречаясь со мной, предупредил, что, по имеющимся у него сведениям, в ближайшее время со стороны Британии может последовать довольно резкий дипломатический демарш. Но такой наглости, наверное, не ожидал даже он. Таким тоном дипломату невместно разговаривать даже с диким африканским вождем, а не что с Императором Всероссийским. Внутренне я был просто взбешен такой наглостью, но, как дипломат и министр иностранных дел огромной империи, не мог себе позволить проявить эмоции, которые меня переполняли.

Усилием воли я сохранил спокойное и невозмутимое выражение лица и ровным голосом сообщил сэру Чарльзу Скотту, что нота будет немедленно доведена до сведения Государя, и ответ на нее, в том или ином виде, будет доведен до сведения британского Кабинета Министров.

Скотт открыл рот, собираясь что-то сказать, но после такой ноты всякие разговоры были излишни – так что я прервал его, сказав, что аудиенция окончена и я его больше не задерживаю. На лице у посла не дрогнула ни одна мышца, и он, чопорно поклонившись, покинул мой кабинет.

Сердце у меня громко билось где-то под самым горлом. Полвека назад Британская империя в союзе с Францией уже напала на Россию. Все закончилось тогда гибелью Черноморского флота, захватом полуразрушенного врагом Севастополя и позорным Парижским миром. Никто не снискал большей славы, чем героические защитники Севастополя. Я был тогда совсем ребенком, но хорошо помню горькое чувство бессилия и стыда, которое мы все испытывали тогда. Господь покарал нас за спесь и самодовольство, овладевшие нашими отцами и дедами после разгрома Наполеона и Венского конгресса.

И вот над нашими головами снова сгущаются тучи. Сможем ли мы достойно ответить на этот вызов и смыть позор полувековой давности?

Позвонив в колокольчик, я приказал послать гонца в Зимний дворец с сообщением, что намереваюсь испросить срочной аудиенции у Его Величества по неотложному государственному делу.

Тот же день, около полудня, Санкт-Петербург. Зимний Дворец.

Министр иностранных дел Российской империи Петр Николаевич Дурново.

Государь принял меня безотлагательно. Как я уже говорил, он ожидал со стороны британцев подобного демарша, но даже он не мог себе представить всей беспрецедентной наглости британцев. Самообладание не изменило ему и на этот раз. Дочитав ноту, он аккуратно положил ее на стол.

– Ну, Петр Николаевич, что вы об этом обо всем думаете? – голос государя был ровным и спокойным.

– Ваше Императорское Величество, мое мнение таково. Британия к войне прямо сейчас не готова, – ответил я, – в ноте нет никаких угроз применения силы или торговых санкций, а есть только голые требования. Расчет здесь на то, что мы испугаемся и хоть что-то из этого списка выполним.

– Может быть, – уклончиво ответил Государь, и усмехнулся в усы. – А что у них там с этим Сердечным Согласием?

– Пока заминка, Ваше Величество, – ответил я, – сумятицу в переговоры внесла та выволочка, которую вы устроили месье Бомпару. Теперь франки и бритты торгуются между собой, как на восточном базаре. Видите ли, для Франции цена соглашения выросла и стала почти неоплатной, поскольку заключение союза с Великобританией теперь означает разрыв с Россией. Для Британии же, наоборот, ценность этого соглашения резко упала в связи с тем, что Франция не приведет вместе с собой в британские конюшни Россию, что лишает смысла эту затею. Что такое Франция сама по себе, мы видели тридцать пять лет назад: Мец, Седан и Парижская коммуна…

– Так вы считаете, что Британия еще не готова… – Государь прошелся по комнате. – Это очень хорошо. Это значит, что мы сможем подготовиться получше к возможному конфликту… И определиться с союзниками…

– Петр Николаевич, – обратился ко мне император, – я попрошу вас пригласить ко мне сегодня вечером посла Германской империи графа Альвенслебена. Я считаю, что нам есть о чем с ним поговорить…

Я понимающе кивнул. В последнее время в здравомыслящих кругах нашего общества, авторитет Государя (ранее, признаться, не очень невысокий) резко вырос. Во-первых, это было связано с громкими победами в войне с Японией, а во-вторых, с изменениями во внешней политике после демарша Государя в сторону правительства Франции по поводу готовящегося к подписанию франко-британского договора «О Сердечном Согласии». Свою роль сыграла, несомненно, и отставка Витте, этого злобного интригана, который при каждом удобном случае старался поссорить общество с монархом и его семьей. Конечно, выйдя в отставку, Сергей Юльевич продолжил заниматься любимым делом, но теперь ему труднее было это делать. Узнав о подлинном лице господина Витте, многие просто отказали ему от дома.

Ну, а пока мы поговорили с Государем о состоянии европейских дел. Мне было что ему рассказать. Стоит отметить, что смена руководства МИДа положительно повлияла на его работу. Господин Ламсздорф, прекрасный дипломат и честнейший человек, был слишком мягок и бесхарактерен. В его ведомстве царили склоки и интриги, товарищи министра ненавидели друг друга, что не могло не сказаться на работе министерства. После отставки господина Ламздорфа я изрядно почистил его «авгиевы конюшни». Кое-кто ушел в отставку, кто-то поехал усмирять свои амбиции в качестве послов в Южную Америку, или еще куда подальше.

В первую очередь Государя интересовало состояние франко-британских и австро-германских дел. Я понимал направленность его вопросов – если оторвать Австрию от Германии и толкнуть в объятия нарождающейся Антанты, это закончится печально – и в первую очередь, для Австрии. Она лишится покровительства Германии, а новые союзники предадут ее при первом же удобном случае.

Так, за деловым и обстоятельным разговором, подошло время, назначенное для аудиенции германскому послу. Граф был по-немецки точен. Вошедший адъютант доложил, что посол Германской империи в приемной, и Государь велел пригласить его.

– Ваше Императорское Величество, добрый вечер. Я рад видеть вас, хотя и не знаю, чем вызвано ваше столь внезапное и срочное желание увидеться со мной? – произнес посол, несколько натянуто улыбаясь.

– И я рад видеть вас, граф, – кивнул в ответ государь, – столь внезапное желание побеседовать с вами появилось у меня после утреннего визита посла Британии в Российский МИД. Посол вручил господину Дурново ноту, которая, как мне кажется, войдет в учебники по истории дипломатии. В качестве примера того, как европейские государи не должны обращаться друг к другу. Вот, посмотрите, на некоторые «перлы» извлеченные из этой ноты…

Государь протянул фон Альвенслебену листок, куда были выписаны некоторые требования, предъявленные нам Британией.

По мере чтения лицо графа стремительно меняло выражение – от изумления к негодованию, а потом к брезгливости. Закончив читать, он осторожно положил бумагу на стол и внимательно посмотрел на меня и на Государя.

– Ваше Величество, но ведь это можно считать объявлением войны?!

– Не думаю, – ответил император. – Британия сейчас не готова к полномасштабной войне с Россией. Вы ведь прекрасно помните слова вашего коллеги, покойного канцлера фон Бисмарка: «Британия может воевать лишь тогда, когда в Европе найдется простак, который будет готов подставлять свои бока за ее интересы». Таких простаков в Европе сейчас нет. А вот нам с вашим императором стоит подумать над сложившейся ситуацией. Граф, я попрошу вас срочно сообщить кайзеру Вильгельму II о моем желании встретиться с ним. Я слышал, что он мечтает принять участие в охоте на медведя.

Граф Альвенслебен понимающе кивнул.

– Ваше Императорское Величество, я сегодня же отправлю соответствующее донесение кайзеру Вильгельму II. С вашего позволения, я сообщу ему о той возмутительной ноте, которую вы сегодня получили от Британского правительства.

Государь кивнул и стал прощаться с графом, которому, как я видел, не терпелось побыстрее попасть в посольство, чтобы сообщить своему монарху новость, которая со временем полностью поменяет расклад сил в Европе, да и в мире. Я прекрасно его понимал: такой «звездный час» случается в жизни не каждого дипломата.

23 (10) февраля 1904 года. Вечер. Где-то между Челябинском и Уфой, Поезд литера А.

Ротмистр Познанский Михаил Игнатьевич.

Весь день наш почтенный Александр Васильевич Тамбовцев ходил какой-то смурной. О чем он думал, трудно было понять. Можно было только догадываться. Иногда он останавливался у окна вагона и долго смотрел на бескрайнюю белую даль, на ели и сосны, засыпанные снегом.

Вечером, когда все собрались в салон-вагоне, прапорщик Морозов снова извлек свою легендарную гитару, что-то пытался на ней исполнить. Мрачно наблюдавший за его экзерсисами Тамбовцев отобрал у него гитару, побренчал немного, подкрутил колки – и инструмент стал издавать более-менее приличные звуки. Александр Васильевич вздохнул, прикрыл глаза и под стук колес своим хрипловатым баритоном запел:

Сидевшая за столом наша, всегда невозмутимая и даже немного чопорная Нина Викторовна вздохнула, и стала подпевать Тамбовцеву красивым контральто:

Я с удивлением слушал эту песню. Из книг наших гостей из будущего я уже знал, что в их времени Ленинградом называли Санкт-Петербург. Слышал я и о той страшной осаде, в которой находился этот город во время войны с германцами в 1941 – 1945 годах. Но вот в словах этой песни я услышал нечто былинное, такое, что брало за душу. А Тамбовцев и Антонова продолжали петь дуэтом под гитару:

Тамбовцев закончил петь и отложил гитару. Глаза у него подозрительно блестели. Обведя взглядом своих спутников, он сказал:

– Эх вы, господа-товарищи офицеры! Видать, забыли, какой сегодня день?

– Батюшки-светы! – воскликнул поручик Бесоев. – Двадцать третье февраля! Действительно, заработались, зарапортовались, и о главном празднике всех мужчин и позабыли.

– Ну, не только мужчин, – вклинилась в этот разговор полковник Антонова, – а в праздник всех, кто носит погоны и защищает Родину.

– Простите, Нина Викторовна! – поспешил с извинениями Николай Арсеньевич. – Вы правы, это мой мужской шовинизм мне подгадил.

– Извинения приняты, – добродушно сказала та, – ну что, друзья-товарищи, может, по нашей старой традиции выпьем за НАШ день?

Возражений не последовало.

Капитан Тамбовцев, с любопытством посматривавший на меня, сказал:

– А вы, Михаил Игнатьевич, присоединитесь к нам? Я понимаю, что то, о чем вы сейчас слышите, для вас сплошная китайская грамота. Но поверьте – праздник, который мы хотим сегодня отметить, ничего крамольного не несет. Это память о боях с германцами в 1918 году, а не кровавой междоусобицы. И так уж сложилось, что в этот день у нас в стране все, кто служил или служит, отмечали его как общий праздник.

Когда коньяк уже был разлит по рюмкам и выпит, я спросил у Тамбовцева:

– А что за песню вы пели вместе с Ниной Викторовной?

– Эту песню, Михаил Игнатьевич, помнят и знают все те, кто жил, работал и умирал в блокированном немцами Ленинграде, – пояснил он. – В Блокаду у меня в Питере погибла половина родни. И я еще маленьким запомнил слова этой песни, когда во время семейного застолья мои родители, тетка, бабки, оставшиеся вдовами, вспоминали войну и начинали петь эту песню. Это «Застольная Волховского фронта».

– Волхов – это река такая в Санкт-Петербургской и Новгородской губерниях, – вспомнил я, – неужели немцы дошли до нее?

– Дошли, Михаил Игнатьевич… до самого Тихвина дошли. – вздохнул Александр Васильевич. – Но были выбиты оттуда. – Он посмотрел мне в глаза. – Эх, дорогой вы мой, вы даже представить себе не можете, как та война пропахала по судьбам всех наших соотечественников! Какой кровью и какими страданиями далась та Победа! Спросите у любого из нас, кто у них погиб в войну. И каждый вспомнил своих дедов, прадедов, других родственников. Причем, Михаил Игнатьевич, германцы убивали не только солдат в бою. Из двух сестер и брата моей бабки, которые оказались под немецкой оккупацией в Белоруссии, в живых осталась лишь одна сестра. А остальных немцы сожгли вместе с их весками – селами по-белорусски. Каждый четвертый житель Белоруссии был расстрелян, повешен, сожжен заживо.

– Не может быть! – воскликнул я, содрогнувшись от услышанного. – Каждый четвертый! Так ведь это миллионы людей!