Снежный Тайфун

Но сейчас непогода защищает лондонцев от этого адского оружия, и можно не опасаться, что скользящая над крышами серая тень неожиданно ударит в стену какого-нибудь дома и через пару секунд разразится яростью взрыва шестисот фунтов Триалена8.

Но на глубине нескольких десятков метров, под толстым слоем земли и армированного железобетона, все эти заботы простых лондонцев ощущались как-то мало. Тут текла особая, размеренная и неторопливая жизнь; и единственное, что могло угрожать местным обитателям – так это вторжение германской армии на Британские острова. Недаром же в ходе войны Черчилль разрешал себя срочно беспокоить исключительно по поводу начала вторжения, поскольку остальные сообщения вполне могли подождать до планового доклада.

Как раз такой плановый доклад сейчас Черчиллю делал глава британской разведки Стюарт Мэнзис, и касался этот доклад положения дел на германском Восточном фронте. Там в конце августа начали происходить просто дивные чудеса, а просвещенные мореплаватели – люди недоверчивые, прямо сказать, подозрительные, старающиеся докопаться до самой сути вещей. Именно поэтому еще тогда, когда все это началось, Черчилль и поручил Стюарту Мэнзису собрать по этому феномену всю доступную информацию. Нельзя сказать, что британской разведке было легко и просто. НКВД бдело, в том числе и по этому вопросу, поэтому британским агентам, интересовавшимся запретной информацией, было непросто избегнуть внимания его сотрудников.

Но как от упавшего в воду камня расходятся волны, так от событий, происходивших на фронте, расходились рассказы очевидцев, постепенно превращающиеся в приукрашенные вымыслом слухи. Верить или не верить этим слухам, было личным делом каждого, но факты говорили сами за себя. С определенного момента Совинформбюро каждый день бодрым голосом Левитана принялось перечислять разгромленные советскими войсками вражеские соединения и освобожденные населенные пункты. Британские разведчики – и легальные и нелегальные – разумеется, тоже слушали эти сообщения и при этом дивились происходящему. Немецкая армия попала под град сокрушительных ударов и выглядела как шайка уличных хулиганов, в тесном переулке столкнувшаяся с чемпионом по боксу. Что ни удар, то нокаут. Но, к счастью британской разведки, до расчистки литвиновского гадюшника в НКИДЕ у НКВД еще не дошли руки, поэтому через используемых втемную советских военных и журналистов британцам удалось получить кое-какую достоверную информацию… И эта информация вызвала у них шок.

В первую очередь был шокирован глава британской военной миссии в Москве генерал-лейтенант Фрэнк Мэйсон-Макфарлан. «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда!» – в сердцах произнес он, когда из нескольких независимых друг от друга источников поступили сообщения о том, что на стороне Сталина сражаются полностью моторизованные войска из России будущего. Конечно, было бы желательно вступить в контакт хоть с одним солдатом или офицером этих войск, но непосредственно в районах их присутствия контроль НКВД был чрезмерно плотным, и проникнуть туда постороннему человеку было невозможно.

Людям Литвинова и прочим задействованным в темную лицам приходилось буквально по крохам собирать информацию об этих пришельцах, которых гунны называли «марсианами». В основном картина составлялась по косвенным данным, полученным из разговоров с жителями тех мест, через которые прокатилась железная лавина русских из будущего. А впечатления у тех остались яркие – и о том, как выглядят бравы добры молодцы, и о том, как драпала от них немчура. В конце сентября через Мурманск в Москву даже прибыл военный корреспондент «Таймс», некий Джон Карпентер, желающий побывать на местах отгремевших сражений, чтобы по горячим следам описать для британцев героическую борьбу русского народа против германских захватчиков.

К этому времени активная фаза боев уже завершилась, и только в Смоленске группа войск генерала Рокоссовского утрамбовывала в землю остатки 9-й армии немцев. Вот на эту кровавую мясорубку и свозили британского корреспондента. Естественно, что никаких пришельцев из будущего он там не увидел, но по недосмотру местных особистов смог побывать в тяжелом саперно-штурмовом батальоне, экипированном и частично вооруженном по стандартам армии будущего. Сделанные им фотографии бойцов в тяжелых армейских бронежилетах, титановых касках-сферах, вооруженных, наряду с прочим, пулеметами «Печенег» и ручными противотанковыми гранатометами, рассматривал не только генерал Макфарлан в британской военной миссии в Москве, но и некоторые особо доверенные специалисты по вооружению в Лондоне. Впрочем, местное начальство быстро спохватилось и спровадило британского журналиста в Москву – как им казалось, от греха подальше. Но от этой высылки важного зарубежного гостя их проблемы не уменьшились, а только усугубились.

Кстати, помимо газетной статьи для «Таймс», восхваляющей мужество русских солдат, журналист Джон Карпентер, по совместительству носящий чин майора британской разведки, написал и отчет для Стюарта Мэнзиса. Из этого отчета следовало, что солдаты в той части, как ему кажется, были обычные русские, подобранные исключительно за силу, ловкость и фанатическую преданность большевистскому режиму, а вот снаряжение у них совсем необычное, хоть на «марсианское», как его описывают, похоже весьма отдаленно. Это может означать, что «марсиане» могли поставить большевикам некие устаревшие образцы, уже вышедшие у них из употребления и хранившиеся на складах «про запас», но вполне эффективные в нынешнее время. Дополнительно журналист-майор сделал вывод, что, учитывая из высокого уровня боевой подготовки «марсиан» и наличия у них больших запасов устаревшего вооружения, тот мир отягощен множеством острых пограничных конфликтов и мелких войн, которые по какой-то пока неизвестной причине не перерастают в одну большую войну.

Впрочем, к тому моменту, когда Стюарт Мэнзис в Лондоне в первый раз читал этот доклад, сопоставляя его с другой имеющейся информацией, в Москве, очевидно, спохватились, что несколько заигрались в секретность. Мышку под ковром можно спрятать легко, бульдога – значительно сложнее, а вот если ковром накрыть слона, то скрыть ничего не получится – только украсить. Практически не получится сохранить полную тайну в ситуации, когда на фронте воюют пять дивизий из будущего, когда их бомбардировщики и штурмовики бьют не только по группе армий «Центр», но также и севернее и южнее, а взятые со складов мобхранения пулеметы, ручные гранатометы и ПЗРК разошлись почти по всей действующей армии. И к тому следует учитывать местное население в освобожденных областях, которое видело много всякого разного; а ведь на каждый роток не накинешь платок. Не загонять же их всех оптом в ГУЛАГ. И вообще, получается секрет Полишинеля. Все его знают, но старательно делают вид, что это не так, чтобы не дай Карл Маркс и Фридрих Энгельс, не было неприятностей.

К такому выводу советское руководство пришло в середине октября, а уже в параде 7-го ноября в честь Октябрьской революции (который окрестили «победным»), участвовала сражавшаяся за Кричев штурмовая (бывшая штрафная) стрелковая бригада РККА и 182-й мотострелковый полк 144-й дивизии экспедиционных сил, с которого и началась вся эта история. Когда глава британской военной миссии генерал-лейтенант Фрэнк Мэйсон-Макфарлан увидел лязгающие гусеницами по заснеженной брусчатке Т-72, у него от удивления натурально упала челюсть – то есть рот раскрылся настолько, что пара воробьев могла бы начать вить в нем гнездо. А ведь на том параде были не только танки из будущего, но и многое другое, из-за чего британскому разведчику захотелось бежать к рации и стучать, стучать, стучать ключом. Впрочем, и это было еще далеко не все. В обращении к советскому народу Сталин открыто упомянул о существовании экспедиционных сил и о том, какой большой вклад они внесли в разгром германских орд в Смоленском сражении. Шок и трепет. Для советских граждан этот шок был приятным, а вот для британцев – таким, будто им насыпали холодного снега за шиворот. И именно для того, чтобы изложить эту информацию, глава британской секретной службы потребовал срочной аудиенции у премьера. А что тот сделает с этой информацией дальше – это уже исключительно его дело.

Черчилль с хмурым видом, перекатывая в углу рта огрызок сигары, перелистал доклад Мэнзиса, заостряя внимание только на отдельных избранных моментах, потом поднял голову, внимательно посмотрел на своего собеседника и с кривой усмешкой спросил:

– И это все, мистер Мэнзис, что вы смогли узнать? Мне и так понятно, что никто не сможет на равных тягаться с парнями, сумевшими играючи свернуть шею наступлению гуннов, так что ничего нового вы тут не сообщили. Подробности о мощи их танков и армейской выправке пехоты оставьте для военных. Мне интересны совсем другие вещи. Во-первых – я хотел бы знать, каковы отношения между этими «марсианами» и большевистским руководством. Насколько и те, и другие доверяют друг другу, и нельзя ли вбить между ними клин. Во-вторых – необходимо выяснить, каково отношение «марсиан» к Великобритании в своем и нашем мире, а также насколько их солдаты преданы своему командованию, или же их дисциплина держится на страхе наказания? И вот что, Мэнзис – вы должны выяснить, какое положение занимает Великобритания в двадцать первом веке, по возможности установив связь с правительством Его Величества в том мире. Это самое главное задание, так как этого требуют интересы Британской империи.

12 ноября 1941 года, 23:05. Жлобинский плацдарм, позиции 4-й танковой бригады

Командир бригады полковник Михаил Ефимович Катуков

Наш эшелон прибыл в Жлобин уже затемно. Несмотря на то, что станция и железнодорожный мост находились всего в нескольких километрах от передовой, функционировали они бесперебойно. Да это и неудивительно, поскольку от вражеской авиации, и так немногочисленной, этот стратегически важный мост охраняют зенитные установки из будущего, а в контрбатарейной борьбе нашим артиллеристам помогает установка со смешным названием «Зоопарк». В нашей бригаде тоже есть артиллерийский дивизион из восемнадцати самоходных орудий 2С1 «Гвоздика», и этот дивизион также оснащен «Зоопарком».

И вообще наша бригада, можно сказать, самая-самая… Батальон тяжелых танков Т-55 доставленных из будущего, два батальона новейших Т-34М, имеющих расширенную трехместную башню улучшенной планировки с командирской башенкой, длинноствольную пушку с дульным тормозом и длиной ствола в пятьдесят один калибр, новую пятиступенчатую коробку передач и мелкозвенчатые гусеницы. Хоть по своим возможностям модернизированная тридцатьчетверка не идет ни в какое сравнение с танком Т-55, но это наша, полностью советская машина, даже несмотря на то, что в ее конструкцию по указанию потомков были внесены изменения.

Помимо трех танковых батальонов, уже упомянутого артиллерийского дивизиона и самоходного зенитного дивизиона, в котором все три батареи укомплектованы 37-мм зенитными пушками 61-К, установленными на шасси «импортного» БТР-50, в состав бригады входят два мотострелковых батальона, посаженных на все те же БТР-50. Только вместо зенитки на «пехотных» бронетранспортерах установлен крупнокалиберный пулемет ДШК, который, впрочем, тоже имеет возможность вести огонь по воздушным целям. В качестве средства усиления в каждом батальоне имеется минометная батарея из четырех тяжелых 120-мм минометов, установленных на те же БТР-50, и артиллерийская батарея из четырех пушек ЗиС-3.

Есть в составе бригады и разведывательный батальон9 двухротного состава на БРДМ-2. Броня у этой машины тонкая, защищает только против пуль и осколков, главное оружие этой машины – подвижность и крупнокалиберный пулемет. В поединке между немецкой «колотушкой»10 и БРДМом победа будет за машиной потомков – быстрой, верткой, компактной, и к тому же больно кусающейся из своего крупнокалиберного пулемета. В случае входа в прорыв во время наступления две роты этого батальона будут по очереди «бежать» впереди бригады, разведывая путь на предмет возможных неприятностей и неожиданно захватывая у противника разные важные вещи вроде стратегических мостов. В случае нашей обороны разведбат, напротив, разными окольными путями и проселочными дорогами должен проникать в ближний тыл гитлеровцев и стараться ухватить их за интимное место, устраивая засады и нападения на штабы и колонны снабжения, а потом быстро возвращаться к главным силам, минируя за собой пути отхода. В разведбате считается особым шиком заманить в засаду и уничтожить преследователей, желающих отомстить за разгромленную колонну или штаб. Флаг, как говорится, этим мстителям в руки и бревно в задницу.

Одним словом, танковая бригада у нас – загляденье, укомплектована всем самым лучшим, а бойцы и командиры прошли полный курс боевой подготовки. Осталось только сдать экзамен, который будут принимать самые строгие экзаменаторы, то есть немцы. Ну да, для этого мы сюда и прибыли – куснуть немчуру за бок, чтобы никто не думал, что русский медведь лег в зимнюю спячку. Зажились эти гады на нашей земле, пора гнать их отсюда – чем дальше, тем быстрее. Ничего, мы им так сдадим свой экзамен, что у них головы на пупок завернутся. Они еще проклянут своего фюрера, свою фашистскую партию, свой рейхстаг, который не понимает, что чем дольше он сопротивляется, тем страшнее будет расплата.

Как я уже говорил, наш эшелон с первым танковым батальоном и управлением бригады прибыл на станцию «Жлобин» уже затемно. Никто бы не подумал, что станция функционирует. Вместо яркого электрического света ярко-желтых фонарей, обычного для мирного времени, через щели маскировочных ламп на землю падали только узкие полоски синеватого света. При этом падающие с низкого неба снежинки скорее угадывались во мраке, чем были видны. Вроде бы снегопад не сильный, но уже к рассвету свежий снежок полностью засыплет следы наших танков. А еще падающие с неба снежинки глушат и искажают звуки, благодаря чему бригада не выдаст себя шумом моторов, работающих на пониженных оборотах. Со станции разгрузки мы буквально на цыпочках прокрались на отведенное нам место, натянули над заглушенной техникой маскировочные сети и старательно принялись делать вид, будто нас тут нет. Никаких прогулок бойцов и командиров по окрестностям, никаких встреч и разговоров с местными жителями, никаких контактов третьего рода или поисков горючей жидкости. Наши особисты и местные чекисты бдят, и я не завидую тому, кого они поймают на месте преступления.

Вся эта секретность и маскировка необходимы для того, чтобы не спугнуть вражеское командование, которое уверено, что удар будет нанесен севернее, под Рогачевым, где специально для немцев проводятся дезинформирующие мероприятия. Ведь успех наступления определяет не только сила нашего удара, но и ошибки противника в определении места и времени его нанесения. И я не думаю, что мы долго будем находиться в ожидании. Как только вся бригада сосредоточится на исходных рубежах, последует приказ наступать.

13 ноября 1941 года, 10:05 СЕ. Берлин. 12.000 метров над землей, борт Ту-22М3 из состава авиагруппы экспедиционных сил.

Полковник авиации Александр Евгеньевич Голованов

Берлин в ясную погоду, кое-где разбавленную облачностью, с высоты двенадцати километров выглядел гигантской серой каменной паутиной, наброшенной на землю неведомым злым колдуном. Я сижу в кресле второго пилота (или, как говорят в будущем, помощника командира) и испытываю острое желание взять управление на себя, чтобы ощутить свою власть над могучей и стремительной машиной, которая мчится на высоте двенадцати километров в два раза быстрее скорости звука. Но тут все автоматизировано и пилот может делать только то, что позволит ему автоматика. Фактически пилот тут не управляет самолетом, а отдает команды мощному вычислительному устройству, которое само решает, как выполнить поступившую команду и насколько отклонить закрылки, элероны, рули направления и высоты.

К тому же для этой стремительной машины расстояние от Москвы до Берлина – все равно что рукой подать. Один час сорок пять минут назад мы взлетели с аэродрома в Кратово (нынешний Жуковский) – и вот мы уже над вражеской столицей. Мне, привыкшему проводить за штурвалом множество часов, совершенно непонятно, зачем в этой машине еще и второй пилот, в то время как командир и сам прекрасно справляется с управлением. Тут и одному делать нечего, тем более что когда ты тянешь за штурвал и жмешь на педали, сопротивление тебе создают не тяги управления, прикрепленные к рулям и элеронам, а специальные имитаторы нагрузки.

Так что мне остается только наслаждаться открывающимся видом вражеской столицы. Там, внизу, этот огромный злой город живет своей обычной жизнью; берлинцы спешат по своим делам, наверное, даже не обращая внимания на три тонкие белые полоски инверсионных следов, разматывающиеся в бледно-голубом осеннем небе. И только мальчишки, выскочившие на воздух во время школьной перемены, тычут в небо пальцами, азартно споря по поводу того, что это такое летит там, высоко в небесах. Жителям Берлина кажется, что им не о чем беспокоиться – и наша, и британская авиация совершают свои налеты по ночам, а сейчас совсем не ночь, и к тому же воздушную тревогу не объявляли. Не правда ли, фрау Крюгер и герр Мейер?

Все дело в том, что потомки, занятые решением фронтовых и стратегических задач (например, бомбардировками Плоешти и долбежкой железнодорожных узлов и мостов в Польше), пока еще ни разу не навещали вражескую столицу с визитом вежливости. Но теперь время для такого визита пришло – и три стремительные белоснежные машины с красными звездами на крыльях приближаются к Берлину. У каждого бомбардировщика в бомболюках по двадцать тонн бомб, а это все равно, что удар полнокровной дивизии ДБА11. Правда, перед нами не стоит задача превращать в щебень весь Берлин, наши цели – это административные здания, электростанции, паровозные депо и мосты через реку Шпрее, протекающую через город. Пусть не получится раздолбать все с первого налета, но после первого будет второй, третий – и так далее – удары, пока берлинцы не поймут, что значит жить в средневековье, в совершенно целых домах, но без электричества, воды, канализации, метро и железнодорожного транспорта.

Вот на приборной панели загорелся сигнал, что система автоматического бомбометания привязалась к рельефу местности и «видит» введенные в ее память цели. После этого командир корабля полковник Васильев щелкнул переключателем, передающим управление автоматике, и убрал руки со штурвала. В составе экипажа есть еще штурман-бомбардир, но, как мне объяснили, он нужен только тогда, когда применяется управляемое вооружение, и при ударе свободнопадающими бомбами, как сейчас, он такой же пассажир, как и я. Вот машина чуть вздрогнула – значит, вниз пошла первая серия из шести бомб; после этого самолет сам чуть изменил курс, выходя на новую цель. И как раз в этот момент полковник Васильев начал декламировать стихи: «Под крылом горят кварталы, смотрят в небо тыщи глаз. Вам пространства было мало, мы пришли – встречайте нас!» Говорил он вроде бы негромко, но так, что в кабине его слова было хорошо слышно, несмотря на гул двигателей. А может, дело в наушниках с системой шумоподавления, не знаю…

– Правильно, Николай Александрович, – подтвердил штурман корабля майор Шаров, – вот им, сукам немецким, лебенсраум, вот им поместья со славянскими рабами, вот им, недоноскам арийским, раса господ!

Пока шел это разговор, самолет еще раз пять сам сбрасывал бомбы, как правило, минимальными сериями – по четыре или по шесть штук. Потом машина заложила глубокий вираж и один раз, но щедро (можно сказать, от души) отсыпала по какой-то цели весь остаток бомб.

– Ну все, товарищи, – сказал полковник Васильев, – пожалуй, Герингу пришел песец, отхрюкался арийский боров, гадить больше не будет.

В ответ на мой недоуменный вопрос, а почему это Геринг должен был отхрюкаться, товарищ Васильев с милой улыбкой пояснил, что последняя партия из шестидесяти пятисоткилограммовых осколочно-фугасных, бетонобойных и зажигательных бомб предназначалась для родного Герингу рейхсминистерства авиации. Мол, если Геринг находился там, на месте, в своем служебном кабинете, то в самом ближайшем будущем, когда сброшенные нами бомбы долетят до земли, от толстого наркомана останутся только рожки да ножки, равномерно обжаренные в пламени пожара…

– Товарищ полковник, – азартно выкрикнул штурман-бомбардир, – есть накрытие рейхсминистерства авиации, хорошо попали, прямо по помидорам! Горит так, что просто смотреть приятно.

Если так, подумал я, то так этому козлу и надо. За утро двадцать второго июня, за внезапное нападение и бомбежку мирно спящих советских городов. А если он каким-то чудом выжил, то мы достанем его позже, обязательно достанем.

13 ноября 1941 года, 11:35 СЕ. Берлин. Рейхсмаршал авиации Герман Геринг

Полковник Васильев ошибался. Герман Геринг не погиб под пылающими руинами здания рейхсминистерства авиации, потому что редко появлялся на службе раньше полудня. Сейчас он ехал на своем «Хорьхе» по засыпанной битым стеклом улице Луизенштрассе и ужасался увиденному. То тут, то там, оттуда, где упали русские бомбы, в бледно-голубое небо над Берлином поднимались густые клубы черного дыма. По правую руку от Геринга, бегемотом развалившегося на заднем сиденье машины, жарким пламенем горел Центральный Берлинский вокзал. На самом деле горели угольные склады и паровозные депо, но отсюда с Луизенштрассе, казалось, что полыхает само здание и дебаркадер над пассажирскими платформами. По левую руку тоже что-то горело, но особенно густо пожары полыхали впереди за Бранденбургскими воротами – там, где Луизенштарассе переходила в Вильгельмштрассе, улицу, буквально нашпигованную зданиями министерств и ведомств. И именно там горело особенно жарко, дым в небо поднимался особенно густо, а сирены пожарных машин и санитарных карет выли особенно громко. Мост через Шпрее, по счастью, уцелел. Предназначенные ему бомбы достались институту Коха, и сейчас там занимался яростный пожар12. Стены здания, правда, уцелели, но почти из всех окон вырывались языки пламени или шел дым. При этом Геринг не увидел большого количества пожарных машин, и причину этого он понял, только когда подъехал к Бранденбургским воротам, от которых уже начиналась Вильгельмштрассе.

У самых ворот его «Хорьх» остановил усталый закопченный шуцман и сказал, что дальше по Вильгельмштассе, проезда нет. Улица, мол, завалена обломками, через которые не проехать на машине, а по обеим ее сторонам на месте разрушенных зданий ключевых германских министерств все еще продолжаются пожары, которые не потушить. И в самом деле – впереди, за Бранденбургскими воротами, творилось что-то кошмарное, локальный филиал ада, вздымающий к небесам сплошную стену пламени и едкого черного дыма в почти неповрежденном городе. К примеру, на Унтер-ден-Линден, совершенно неповрежденной бомбежкой, владельцы дамских модных магазинов даже не соизволили закрыть свои заведения. А с чего их закрывать, если сирены воздушной тревоги завыли только после того, как русские бомбардировщики удались восвояси, а стрельба зенитных батарей по ним и вовсе напоминала приветственный салют, пальбу в чистое небо. Стремительные стреловидные самолеты давно улетели, а зенитки все продолжали стрелять, будто стремились оправдаться за внезапность вражеского налета.

Наорав на шуцмана за пораженческие речи, Геринг вылез из своего «хорьха» и пешком пошел по улице в сторону Рейхсминистерства авиации. Он никогда не был трусом – ни в небе Великой войны, когда геройствовал в составе летающего цирка Рихтгофена, лучшей авиационной части Германской империи, ни позже, когда во время так называемого Пивного путча низом живота словил две пули, чуть было не отправившие его на тот свет. Но, несмотря на все это, сейчас ему было по-настоящему страшно. Когда Берлин бомбили англичане, они равномерно посыпали город бомбами, не делая различия между правительственными кварталами, жильем для среднего класса, заводами и рабочими районами. Но это краснозвездные самолеты бомбили прицельно и очень кучно, так что в районе выбранной ими цели бомба буквально падала на бомбу. И все это с чудовищной высоты в двенадцать километров и скорости под тысячу километров в час. От этой мысли Герингу захотелось прибегнуть к своему обычному средству – то есть ввести себе в вену очередную дозу морфия.

И тут он вспомнил, что забыл коробочку с ампулами и шприц в машине. Все, что угодно, за одну единственную дозу! Все, что угодно, за возможность снова мыслить легко и свободно, а не брести вперед мимо занятых непонятно чем людей, разбирающих развалины, тушащих пожары и складывающих в штабеля изуродованные тела тех, кого все же удалось найти и откопать. Ну ничего, в служебном кабинете в министерстве, огромном, как иной стадион, есть запасная коробка с ампулами морфия и запасной шприц, ведь второй человек в нацистской партии заранее не знал, где его настигнет ломка. Как сомнамбула, Геринг прошел мимо пылающих и изуродованных домов, мимо старой и новой Рейхсканцелярий, мимо руин бывшего британского посольства, и подошел к перекрестку Лейпцигерштрассе и Вильгельмштрассе. Тут он застыл, не поверив своим глазам. Новенького, отстроенного только в 1935 году, здания рейхсминистерства авиации не было на месте. Вместо него пылала бесформенная куча развалин, как бы намекавшая на то, что ни рейхсминистерства авиации, ни главного штаба люфтваффе, располагавшегося в том же здании, больше не существует, а все его соратники – Мильх, Удет, Рихтгофен и прочие – погибли под этими пылающими развалинами, которые сейчас тщетно пытаются потушить немногочисленные пожарные.