Вихри враждебные

– Я сделаю все, что в моих силах, ваше величество, – сказал Обручев, – но, по правде говоря, вы меня весьма и весьма заинтриговали. Вы говорите об этих самых месторождениях с такой уверенностью, будто сами там были и видели их собственными глазами… Но я знаю, что это не так, и сейчас меня терзает ощущение, что я прикоснулся к какой-то большой тайне…

– Владимир Афанасьевич, – император пристально посмотрел в глаза профессора, – вы правы: за всеми моими словами кроется огромная тайна. А потому не каждый может быть в нее посвящен. Вы, как я знаю, достойны того, чтобы прикоснуться к ней. Только запомните: после этого вы окажетесь навечно связанным обетом молчания, чтобы вольно или невольно не нанести ущерб интересам нашей Отчизны. С другой стороны, вам откроется много нового, доселе никому не известного. В числе прочего, вы узнаете о научных открытиях, о новых представлениях о геологии и строении нашей планеты. И мы не будем против, если эти знания в научном мире отныне будут связанными с вашим именем. Секретен только источник информации, а не сами знания. Вы это заслужили своими предыдущими трудами на благо нашей державы. Решайтесь.

– Хорошо, ваше величество, – после недолгого раздумья сказал Обручев, – если это поможет развитию науки и пойдет на пользу России и нашему народу, то я согласен на все ваши условия.

– Вот и замечательно, – сказал император, – сейчас вы вместе с Николаем Арсеньевичем проедете в «Новую Голландию», где вас посвятят в суть этой самой великой тайны. После чего вы, на основании полученной вами информации, должны будете составить план изыскательских работ с точным расчетом на ближайший сезон, включая потребность в людях, приборах и необходимом финансировании. Через трое суток я жду вас снова здесь, со всеми вашими расчетами…

Профессор Обручев вышел из Готической библиотеки навстречу своей судьбе, еще не успев окончательно прийти в себя от обилия информации, обрушившейся на него во время аудиенции с императором. Он даже и не подозревал о том, что ему предстоит узнать в самом скором времени…

25 (12) мая 1904. Швейцария. Базель. Статья в газете швейцарских социал-демократов «Volksrecht» («Народное право»)

Чудовищное предательство или как Ленин продал душу коронованному палачу

Итак, свершилось! Человек, который долгие годы был моим другом и соратником, продал свои идеалы революционера и пошел в позорное услужение к царю. Произошло то, что часто бывает с партийными бонзами – они ради карьеры и высокого жалования отказываются от борьбы за счастье народа и предают тех, кто им доверял и безропотно под конвоем шел на каторгу, а порой и на эшафот, отдавая свою жизнь за будущую мировую революцию.

Таким предателем оказался Владимир Ульянов, также известный в кругах российской и международной социал-демократии как товарищ Ленин. Только теперь он уже никакой не товарищ. Он стал «господином Ульяновым», министром при дворе душителя свободы и коронованного палача императора Михаила II. Нас, истинных революционеров, абсолютно не интересуют причины, по которым этот ренегат оказался в одной компании с погромщиком Плеве и сатрапом и душегубом Дурново. Но факт остается фактом – мы стали свидетелями самого мерзкого зрелища, которое может вызвать только отвращение у подлинных борцов за свободу и справедливость.

В числе негодяев, последовавших вслед за бывшим «товарищем Лениным», оказался и один из представителей социал-демократического движения из Грузии некто Иосиф Джугашвили. Как сообщили мне грузинские товарищи, еще во времена его нахождения в Батуме и Тифлисе он был уличен ими в сотрудничестве с царской охранкой. Так что его грехопадение закономерно. Он был пригрет главой новой «Тайной канцелярии», новым «Малютой Скуратовым» – господином Тамбовцевым, и стал тем самым козлом-провокатором, который привел доверившихся ему рабочих к порогу Зимнего дворца, где припал губами к хозяйской туфле и выразил свое почтение брату того, кого покарала рука народных героев. И это в то время, когда русские рабочие должны были начать бескомпромиссный штурм устоев самодержавия и в ходе кровопролитной борьбы с царизмом брать один бастион за другим, во имя торжества мировой пролетарской революции! Массы созрели для этого, но в решающий момент оказались преданы своими вождями.

Теперь я вижу, что дело мировой революции в России в опасности. Нет прощения и оправдания предавшим идею, за которую шли на казнь народовольцы, отправлялись в Сибирь на каторгу революционеры, подвергались преследованиям полиции те, кто находил в себе силы подать голос против произвола царизма.

Я призываю всех истинных социал-демократов решительно порвать с изменниками и предателями, примкнувшими к господам Ульянову и Джугашвили, и дать им решительный бой. Эти ренегаты стали врагами мировой революции, и с ними следует поступить так, как поступают с царскими сатрапами и палачами.

Российскому пролетариату необходимо подняться на борьбу с самодержавием. Надо начать забастовки, в ходе которых экономические требования должны перейти в требования политические. Мускулистая рука рабочего свергнет прогнившее самодержавие, и понесет зажженный факел народной свободы по всему миру. Грянет очистительная буря, сметая с лица земли все эксплуататорские классы. Народные правительства, созданные в странах, освобожденных от гнета капитала и тирании, протянут друг другу руки, приветствуя своих братьев. Весь мир насилья будет разрушен до основания! Кто был ничем – тот станет всем!

Начнем же, товарищи, решительный и окончательный штурм насквозь прогнившего самодержавия! Мировая революция победит окончательно и бесповоротно! Вперед, друзья, на бой кровавый, святой и правый!

Александр Парвус, член Российской социал-демократической партии.

27(14) мая 1904 года. Вечер. Санкт-Петербург. «Новая Голландия»

Глава ГУГБ Тамбовцев Александр Васильевич

Сегодня я встретился и поговорил со своим старым знакомым – генералом Ширинкиным. Встретились, посидели, поговорили. О чем могут разговаривать двое пожилых мужчин? Конечно, о дамах. Как же обойтись без этой темы…

Впервые мы заговорили о прекрасном поле еще месяца полтора назад. Все дело было в том, что вместе со мной из Порт-Артура в Питер приехали спецназовцы и технический персонал для обслуживания нашей боевой техники и аппаратуры связи. Парни в своем большинстве молодые и здоровые (со всеми положенными рефлексами), у которых длительное отсутствие в шаговой доступности женского общества вызывало определенный дискомфорт.

Я прекрасно понимал, что «основной инстинкт» – штука серьезная, но не делать же мне из наших орлов евнухов. В то же время мне бы не хотелось спустить все на тормозах и закрыть глаза на возможные самоволки, тем самым давая возможность страждущим знакомиться с разного рода девицами легкого поведения. Ведь, во-первых, так называемую «медовую ловушку» изобрели уже давно, и подобные случайные связи чреваты утечкой совершенно секретной информации, а во-вторых, существовал серьезный риск заражения разными трудноизлечимыми в этом времени нехорошими болезнями. В-третьих, большинство из наших парней с брезгливостью относятся к подобным «потворенным» дамам полусвета, а значит, будут искать себе приключений в других слоях общества, что тоже чревато.

Евгений Никифорович, выслушав мои соображения по поводу сложившейся ситуации, понимающе покачал головой, похмыкал и пообещал по возможности помочь.

И не прошло и месяца, как он сдержал слово. С недавних пор в штате обслуживающего персонала «Новой Голландии» появилось десятка два новых вольнонаемных сотрудниц – горничные, официантки, работницы на кухне. Все они, как на подбор, были молодыми, симпатичными, и бойкими. Они охотно отвечали на ухаживание наших парней, при этом ведя себя вполне пристойно, а не вульгарно, как барышни с Коломны и других злачных мест Петербурга.

Евгений Никифорович заверил меня, что все эти девицы достаточно образованы, прошли тщательнейшую проверку, и среди них нет ни больных, ни неблагонадежных в плане вербовки их вражескими спецслужбами или революционерами. Впрочем, насчет того, будут ли эти девушки информировать самого Евгения Никифоровича обо всем происходящем у нас, ничего сказано не было. Впрочем, главное, что стараниями начальника Дворцовой полиции эта проблема была решена.

Но на этот раз я беседовал с генералом Ширинкиным о дамах, с, так сказать, производственной точки зрения.

Сегодня ко мне в «Новую Голландию» с утра пораньше примчались два наших «вождя» – Ленин и Коба. Оказывается, вчера им на глаза попалась мерзкая статейка, которую тиснул в газете швейцарских социал-демократов «Volksrecht» некто Александр Львович Парвус – он же Израиль Лазаревич Гельфанд. Статья эта имела длинное и хлесткое название: «Чудовищное предательство или как Ленин продал душу коронованному палачу».

К тому моменту, как мы встретились, я уже имел возможность познакомиться с этим пасквилем. В Европе у нас уже были люди, ранее работавшие там по линии заграничной резидентуры охранного отделения; их задачей было отслеживать все публикации, касающиеся России, делать вырезки и с первым же курьерским поездом отправлять их в Санкт-Петербург.

Скажу вам сразу: статья сия была довольно гнусной, полой грязных обвинений в отношении как Ленина, так и Кобы. В ней Парвус клеймил позором и нехорошими словами Ильича за «предательство идеи мировой революции» и за «пресмыкательство перед кровавым самодержавием». Досталось и нашему Сосо – Гельфанд-Парвус назвал его агентом охранки и «целователем царской туфли». Меня тон и содержание статьи этой «акулы пера» совершенно не удивили. Нечто подобное в нашем времени в большом количестве можно было обнаружить в различных изданиях, принадлежащих к так называемой «свободной прессе», старательно отрабатывающей забугорные гранты.

Я отнесся к этой мерзости равнодушно. Собака лает – караван идет. Но вот Ленин и Коба, прочитав эту самую статью и не имея нашего иммунитета к печатному дерьму, разозлились не на шутку.

Если Ильич стал картавить больше, чем обычно, и употребил в разговоре несколько специфических выражений из лексикона симбирских извозчиков и волжских бурлаков (сказать честно, подобного я от него не ожидал), то товарищ Коба просто пылал гневом. На полном серьезе он заявил мне, что немедленно отправится в Базель, где самолично выпустит кишки этому «маймуно виришвило». Тем более что, как сказал Коба, в Базеле он уже был, и с тамошними порядками знаком.

Я попытался успокоить наших товарищей, но они оба еще долго кипели благородным гневом, возмущались и грозили Гельфанду и его сторонникам самыми страшными карами. Дав им выпустить пар, на что понадобилось минут десять, я наконец остановил их словоизвержения, и мы вместе стали думать, как нам лучше отреагировать на этот выпад Парвуса, за которым, как нам уже было известно, явственно вырисовывалась фигура куда более крупного калибра.

– Мне уже приходилось иметь с ним дело, – задумчиво сказал Ленин, – он сотрудничал с «Искрой». Парвус – умный человек, но абсолютно беспринципный. Он хочет совершить революцию, поднять народ против богатых. Но в то же время, сам мечтает при этом разбогатеть. Он не гнушался никакими средствами. Помнится, в 1902 году в Германии Парвус, будучи литературным агентом писателя Горького, обокрал Алексея Максимовича, присвоив деньги, полученные в качестве авторского гонорара.

– Кстати, – добавил я, – в конечном итоге мечта этого мерзавца разбогатеть сбылась. Правда, Парвус к тому времени, как это часто случается с подобного рода деятелями, успел превратиться в полного подонка. Причем подонка циничного. Он так и говорил о себе: «Я царь Мидас, только наоборот: золото, к которому я прикасаюсь, делается навозом».

– Вы полагаете, что эту статью Парвус написал за деньги? – поинтересовался уже успокоившийся Коба. – Только вот кто ему за это заплатил?

– А тот, кому все происходящее сейчас в России не нравится, – ответил я. – Надеюсь, вам не надо объяснять, кто мечтает устроить новую Смуту на Руси, и не жалеет для этого ни сил ни средств…

– Вы имеете в виду господ Ротшильдов? – прохаживаясь по моему кабинету, спросил Ленин. – Думаю, что и самом деле все обстоит именно так. С агентами этих венских и парижских банкиров Парвус поддерживал весьма тесные и очевидно выгодные отношения. Да и близкие к ним американские банкиры тоже давали ему немалые суммы на агитацию за свержение самодержавия в России. Нам в «Искре» от них тоже, гм… – Ильич замялся, – ну, одним словом, эти толстосумы денег не жалели.

– По нашей информации, – сказал я, – кроме Ротшидьдов, Парвус сотрудничает с американским банкирским домом «Кун, Леб энд компани», а точнее, с его главой Джейкобом Шиффом. Похоже, что и в этот раз он снова получил от Шиффа солидную сумму для того, чтобы раздуть в России «мировой пожар в крови». Вертелись вокруг этого «гешефтмахера от революции» и другие темные личности. Но нам надо установить точно, кто именно начал компанию по вашей, Владимир Ильич, дискредитации, и обвиняет вас, Иосиф Виссарионович, в связях с охранкой. А установить сие будет возможно лишь тогда, когда Израиль Лазаревич из базельского кафе, где он пьет кофе с круассанами, переберется сюда, в «Новую Голландию», в камеру внутренней тюрьмы, к кружке кипятку с ломтем черного хлеба. Вот тогда-то мы и сможем развязать ему язык.

– Если бы такое случилось, Александр Васильевич, – оживился Ленин, – то это было бы просто архизамечательно! Но как это все сделать? Впрочем, – тут Ильич видимо вспомнил свои недавние швейцарские приключения, – мне кажется, что вашим людям – таким, как милейший Николай Арсеньевич, – можно поручить и не такое задание. Я не сомневаюсь, что они справятся с ним блестяще.

– Владимир Ильич, – серьезно сказал я, – вы – единственный из здесь присутствующих, кто лично знает этого прохвоста Парвуса. Скажите, пожалуйста, есть ли у него какие-нибудь слабости? Я имею в виду не только деньги, но и то, на какую наживку его можно было бы поймать?

– Парвус – большой любитель разных амурных утех, – ответил Ленин после недолгого размышления. – Чтобы добиться благосклонности какой-нибудь красотки, он готов буквально на все. Мы ему за это даже не раз пеняли, но он лишь смеялся, заявляя, что жизнь, дескать, одна, и надо ее прожить в свое удовольствие.

– Гм, – подумал я, – «медовая ловушка»… Правильно говорил один персонаж знаменитого телесериала: «Бабы и водка доведут до цугундера…» Ну, что ж, надо будет переговорить с Евгением Никифоровичем Ширинкиным, он найдет подходящую кандидатуру, которая станет наживкой для сластолюбивого Парвуса.

После того разговора я по телефону договорился о встрече с генералом Ширинкиным. Тот сразу понял, о чем речь, и пообещал подобрать мне соответствующую даму с подходящей фигуркой и тем, что мужчины называют шармом, которая гарантированно вскружит голову Израилю Лазаревичу. Причем в самое ближайшее время.

А я стал готовиться к спецоперации. Похоже, что Николаю Арсеньевичу и некоторым его орлам предстоит еще одна заграничная командировка…

29 (16) мая 1904 года, 10:05. Санкт-Петербург. Зимний дворец. Готическая библиотека

Присутствуют:

Император Михаил II

Начальник ГАУ генерал-майор Белый Василий Федорович

Начальник МТК контр-адмирал Григорович Иван Константинович

– Здравствуйте, господа, – сказал император вошедшим в его кабинет военным, – проходите, присаживайтесь, и давайте приступим к деловому разговору. Должен вам сообщить, что положение, при котором армия и флот действуют отдельно, сами по себе, без всякого согласования, недопустимо и должно быть исправлено в самые кратчайшие сроки. Осуществляемое сейчас объединение военного и морского ведомств в единое министерство обороны послужит именно этой задаче. В связи с отсутствием в настоящее время подходящих кандидатур обязанности министра обороны я взял на себя. По крайней мере, на ближайшее время, а там будет видно.

– Ваше императорское величество, – спросил генерал Белый, – неужто у нас не нашлось подходящих генералов, пригодных стать министром обороны? И вам, самодержцу, придется взвалить на себя эту ношу?

– Увы, не нашлось, Василий Федорович, – ответил император, – двадцать пять лет мирной жизни привели у нас к тому, что генералов у нас вроде много, а по факту командовать войсками некому. Михаил Иванович Драгомиров – он, конечно, военный гений, но его нелюбовь к скорострельному оружию и военным играм довели нашу армию до того, что наши старшие офицеры и генералы, прошедшие при нем полный курс Николаевской академии Генерального штаба, совершенно не представляют себе, как именно следует руководить войсками в условиях современной войны.

Нет у наших генералов и понимания того, какие силы и средства нужны для решения тех или иных боевых задач. Да вы и сами должны бы знать по Порт-Артурским делам, как у нас обстоят дела с генералами, да и не только с ними. Адмиралы мирного времени оказались тоже не у дел. Таких, как адмиралы Старк и Ухтомский, генералы Стессель, Фок и Смирнов, уже не исправить. Смену им необходимо как можно скорее воспитать из нынешних штаб-, и даже обер-офицеров, проявляющих таланты и рвение по службе.

– Ваше императорское величество, – сказал адмирал Григорович, – даже с учетом всего вами сказанного, не совсем понятно, а так ли необходимо объединять ведомства? Ведь у армии и флота совершенно разные задачи.

– Задачи, Иван Константинович, может быть и разные, но и армии и флоту следует помнить одно: их предназначение – защищать Россию, – ответил император. – Именно это и диктует необходимость взаимодействия между двумя родами войск – сухопутной армией и военно-морским флотом. А то до сих пор у нас получалось, как говорят в народе, кто в лес, кто по дрова. У армии свои планы, у флота свои, а в результате правая рука не ведала, что делает левая. Скажите спасибо адмиралу Ларионову и полковнику Бережному за то, что они фактически выиграли за нас и для нас эту войну с Японией. А то хлебнули бы мы горя с этой нашей флотско-армейской неразберихой.

– Так все же, ваше императорское величество, – спросил генерал Белый, – кто теперь кому подчиняется – армия флоту или флот армии?

– Вы будете подчиняться лично мне, – отчеканил император, – а вот на местах мы будем смотреть исходя из поставленных задач. Но сейчас главное не это. В первую очередь нам необходимо определить, какие силы и средства потребуются для достижения тех или иных целей. Начнем с полевой армейской артиллерии, где вашим предшественником великим князем Михаилом Николаевичем было принято авантюрное, не побоюсь этого слова, решение о приеме на вооружение единой скорострельной пушки трехдюймового калибра, имеющей единственный на все случаи жизни шрапнельный боеприпас. Вам уже наверняка известно, что по опыту боев в Корее эта пушка оказалась неспособна поражать противника, укрытого даже простейшими оборонительными сооружениями, и что устаревшая четырехфунтовая пушка в смысле фугасного действия ее гранат показала себя выше всяких похвал…

– Да, не это известно, ваше императорское величество, – кивнул генерал Белый, – и что из того следует?

– А то, Василий Федорович, – сказал император, доставая из ящика стола расчерченный лист бумаги, – что нашей армии необходимо полевое орудие именно калибром в три с половиной дюйма. Точнее, сперва нам с вами предстоит определиться с единой для армии и флота сеткой калибров и единым стандартом для применяемых боеприпасов. Должна существовать возможность стрелять одним и тем же снарядом и из сухопутных и из морских орудий. Да, я знаю, что в сухопутной артиллерии, за исключением крепостной, современные орудия калибра крупнее трех дюймов отсутствуют. На вооружении до сих пор находятся пушки образца 1877 года с совершенно недостаточной на настоящий момент дальностью стрельбы и фугасной мощностью снаряда. Тем проще нам будет воссоздать крупнокалиберную армейскую полевую и осадную артиллерию, основываясь на уже имеющихся на флоте калибрах. Сетка калибров должна выглядеть следующим образом. Чисто армейский легкий полевой калибр – в три с половиной дюйма. Длина ствола – двадцать пять – тридцать калибров. Максимальный угол возвышения – двадцать пять градусов, Углы горизонтальной наводки – по тридцать градусов в обе стороны от директрисы. Не удивляйтесь, Василий Федорович… Когда будете в «Новой Голландии», поинтересуйтесь у штабс-капитана Бесоева – я предупрежу его, чтобы он предоставил вам все необходимые материалы. Вы увидите, как все просто и удивительно. Заряжание унитарное. Снаряды: осколочно-фугасная граната, шрапнель, дымовой, бронебойный…

– Ваше императорское величество, а для чего полевой пушке бронебойный снаряд? – не утерпев, спросил генерал Белый.

– А дело в том, Василий Федорович, – ответил император, – что уже во время войны англичан с бурами в Южной Африке в боевых действиях стали активно применяться бронированные поезда. Чем наши артиллеристы должны стрелять по таким вот сухопутным броненосцам? Шрапнелью?

– Понятно, – кивнул Белый, занося сказанное императором в свою записную книжку, – и куда катится этот мир…

– Мир катится к большой войне, – серьезно сказал император, – запомните, господа, что, вне зависимости от заключенных союзов и политических комбинаций, в которых участвует Россия, большая война в Европе неизбежна. Нападение на нас Японии было только первым звоночком. Дело в том, что к началу ХХ века вся территория планеты, за исключением только пока еще никому не нужной Антарктиды, полностью поделена между великими державами. Все дальнейшие приращения подконтрольных территорий теперь возможны лишь за счет передела этих территорий, в том числе и за наш счет. Это в том случае, если мы окажемся слабы в военном и экономическом отношении. Кстати, пока не забыл, Василий Федорович. Причисление пулеметов к легкой скорострельной артиллерии – неверное решение. Пулемет – это оружие непосредственной огневой поддержки пехоты и кавалерии, и в бою он должен находиться в боевых порядках, а не в составе артиллерийских батарей. В связи с этим вашему ведомству поручается разработать для пулеметов легкий разборный полевой станок, вместо использующегося сейчас артиллерийского лафета.

– Сделаем, – кивнул генерал Белый. – Будут ли еще какие-либо указания, ваше императорское величество?

– Объявите среди инженеров конкурс, – сказал император. – Народ наш обилен талантами, так что недостатка в проектах не будет. Нам же останется выбрать из них наилучший. Теперь, господа, вернемся к артиллерии… Следующий калибр – четыре дюйма, общий для флота и армии. Требования к тяжелому полевому орудию аналогичны требованию к легкой пушке калибром три с половиной дюйма. Только длина ствола должна быть уменьшена до двадцати – двадцати пяти калибров, а максимальный угол возвышения увеличен до сорока градусов. В конструкции необходимо предусмотреть возможность как унитарного, так и раздельного заряжания. На флоте орудие данного калибра должно идти на вооружение минно-артиллерийских кораблей 3-го ранга от шестисот до двух тысяч тонн водоизмещением. Длина ствола – пятьдесят-шестьдесят калибров. Максимальный угол возвышения – двадцать пять – шестьдесят градусов. Заряжание только унитарное. Снаряды: осколочно-фугасная граната, шрапнель, дымовой, осветительный, бронебойный…

– Ваше императорское величество, а как же трехдюймовые противоминные пушки Канэ? – спросил Григорович.

– Пора о них забыть, Иван Константинович, – ответил император, – водоизмещение миноносцев быстро растет, и уже сейчас эти пушки не способны топить корабли с водоизмещением триста пятьдесят – четыреста тонн. Дальше водоизмещение миноносцев будет только увеличиваться. К примеру, вы же знаете, что «Адмирал Ушаков» в эскадре Ларионова считается миноносцем, хотя размерами превосходит все наши крейсера 1-го ранга. Так что имейте в виду: то что мы с вами сейчас планируем – это на перспективу. И от наших удачных или не очень удачных решений зависит будущее армии и флота. Трехдюймовки Канэ у нас еще повоюют в другом месте и в другое время. Так что при перевооружении кораблей на четырех – пятидюймовый противоминный калибр, данные орудия должны обязательно быть законсервированы и помещены на длительное хранение.

Адмирал Григорович только пожал плечами: законсервировать так законсервировать. Ведь явно же государь что-то недоговаривает. Он то ли не доверяет, то ли не хочет, чтобы они отвлекались от текущих задач.

– Далее – калибр в пять дюймов, – продолжил император, – в сухопутном варианте – гаубица с длиной ствола четырнадцать калибров и максимальным углом возвышения шестьдесят градусов. Заряжание в обоих вариантах только раздельное. Набор снарядов аналогичен четырехдюймовому калибру. В морском варианте – пушка с длиной ствола пятьдесят калибров и максимальным углом возвышения двадцать пять – шестьдесят градусов. Как и с четырехдюймовой пушкой, необходимо сразу предусматривать возможность стрельбы по воздушным целям. Главный калибр – для кораблей 2-го ранга от двух тысяч до четырех тысяч тонн водоизмещения, и противоминно-противовоздушный калибр – для кораблей 1-го ранга.