Белладонна

Машка покинула убежище и вышла на подиум. Её рубашка с аккуратным бюстом почти не конфликтовала, а вот брюки пришлось подвернуть на пару оборотов.

– Это судьба, Машуня! Меняемся! – заржал я.

– Ага! – пискнула Маша, споро стягивая операционные штаны.

– О-о-о, да-а-а, да-а-а, милая!.. – проурчал Джинн, полируя моим ненасытным взглядом стройные Машкины бёдра и выпуская в юный системный кровоток пару дополнительных боевых молекул тестостерона.

Тут дверь, за которой ранее пропала в небытие «неопределённая женщина», отворилась. Из проёма в комнату шагнула моя ослепительная незнакомка. Остановившись, она недоумённо уставилась на Машку в неглиже, на меня со спущенными до колен штанами, – и звонко расхохоталась.

– Мы брюками от оперформы меняемся, – светя в полутьме стремительно пунцовеющими щеками, пролепетала Маша. – Мне длинно очень…

– Да я так и поняла! – с напускной строгостью поддакнула незнакомка, – дело нужное! – Тут её серьёзность иссякла, и она снова прыснула молодым девчоночьим смехом. – Ладно, ладно, простите меня… – незнакомка выудила из нагрудного кармашка халата с вышитой монограммой «Н.Т.» кружевной платочек и аккуратно промокнула им выступившие в уголках бездонных зелёных глаз слёзы. – Пойдёмте наверх!

Мы поднялись по хорошо освещённой лестнице и оказались в коридоре первого этажа.

– В ординаторскую! – скомандовала незнакомка.

В ординаторской было тесно и чисто. Четыре столика-«половинки», стулья, радиоточка на стене. На шкафу с посудой – прямо на нижней дверце – был меленько бездарно намалёван красной краской самопальный инвентарный номер:

– Эр. Дом. Рэ-дом. Дом-м-м. Эр. Р-р-р. Вот если без номера, точно бы спиздили! – беззлобно придуривался Джинни.

Ещё в комнате громоздился потёртый фиолетовый диван, застеленный двумя старыми салатовыми операционными простынями. Довершали картину педальная мусорница – в углу, да низко прилепленная к стене раковина с нависшим над ней единственным медным краном и крюком с вафельным полотенцем рядом.

– Только покойник не ссыт в рукомойник! – осведомлённо напомнил мне тонкости повсеместного врачебного быта Джинни.

Незнакомка села за стол. Мы нагло без приглашения примостились на диване.

– Ну, кто тут… – она украдкой взглянула в записную книжку, – …Сапожникова, а кто Дёмин, я спрашивать не стану. Смекалки мне хватит. – Её, похоже, снова пробивало на «ха-ха». – А моя фамилия – Талова. Наталья Васильевна Талова. Я старший ординатор, заместитель заведующего родильного дома с женской консультацией.

Медной горы хозяйка, понял я. «Натала-Тала, Натала-та!» – отбарабанил Джинни.

– Расскажите теперь, кто вы и зачем? – Натала-Тала сложила руки на столе, словно школьница младших классов. – Начнём с тебя, – улыбнулась она Машуне.

– О-о-о, на «ты», уже нормалёк, дело будет, ребята-а-а… – мурлыкнул Джинн.

– Занимаюсь в кружке судебной медицины, – спокойно ответила Маша. – Собираюсь стать судебно-медицинским экспертом-криминалистом.

– Хорошо, – Тала встала из-за стола, подошла к распахнутому окну, прислонилась поясницей к подоконнику и достала из кармана длинную плоскую сигаретную пачку. – Надолго хочешь у нас остаться?

– «Мо» с ментолом, «сотка»! – присвистнул Джинн. – Такие двадцать пять рублей ноль-ноль копеек на плешке!

– Как будет нужно, Наталья Васильевна. У меня нет предпочтений.

Тала перевела взгляд на меня.

– Председатель студенческого научного общества факультета. Занимаюсь гистологией и патоморфологией. Имею четыре журнальные публикации, пятая в печати. Победитель всесоюзного конкурса на лучшую научную работу среди студентов медвузов… – я, отчего-то смутившись, запнулся. – Второе место занял. В этом году. Недавно, то есть… – я заткнулся, окончательно запутавшись в словах.

– О-о-о! – с интересом, словно букашку под микроскопом, изучала меня Талова. – Целеустремлённый молодой человек. А что же в роддоме делать будешь, патологоанатом?

– Акушером работать! – обиженно выпалил я. – Мой любимый учебник – «Оперативное акушерство» Михал Сергеичя Малиновского!

– Всё понятно! Тогда покажу вам наше царство! – Натала-Тала затушила распространявшую по ординаторской невообразимый аромат сигарету в роскошной, явно «неинвентарной» хрустальной пепельнице, и сделала шаг к двери.

Тут дверь открылась, и в проём вставилась лохматая медвежья голова без шапочки – рыжая, с всклокоченными волосами, веснушчатыми щеками, высоким лбом, большими вывороченными как у негра губами, картошкообразным здоровенным носом и седой небритостью на подбородке, распаханном надвое продольной ямочкой. Странное моментально западающее в память лицо сообщало: обладателю лет сорок пять, не меньше.

– На-та-а-аш!.. – неожиданно нежно не то чтобы проговорил, а почти пропел с утёсовской интонацией «медвежонок». Увидев посторонних, осёкся, продолжил уже «служебным» тоном, – …Наталья Васильевна, зайдите ко мне в кабинет на минуту!

Мы остались с Машуней одни.

– Просто Мишка Олимпийский собственной персоной… – прошептала на ухо Маша. – Он не улетел, а в Григорьевске с шара спрыгнул и в роддоме остался!

Талова вскоре вернулась: пошли! Роддом оказался маленьким, но «крепеньким». Несмотря на явно ощущавшийся недостаток площади, все вещи стояли по местам, везде чисто. Двое нянечек то и дело сновали с вёдрами и тряпками туда-сюда.

– Будет корпус, четыре этажа, со всеми службами, с большим отделением патологии, с неонаталкой по последнему слову, с реанимацией.

– Когда? – спросил я.

– Через год начнут, в восемьдесят пятом обещали сдать.

– А сейчас?

– Знаешь, – Натала-Тала взглянула, словно уколола зелёными беспощадными прожекторами, – три года назад тут вообще ничего не было. Шарага. Богадельня. Сложных всех в область возили. А теперь у нас патология – хоть и одна палата, а своя. И не хуже других. Пошли!

Мы поднялись по центральной лестнице на второй. Дверь в просторную палату была открыта. Талова зашла, остановилась. Засунула руки в карманы халата.

– Так, девулечки. Вот ваш новый палатный доктор. Он на врачебной практике, после четвёртого курса. Зовут Михаил… – она вопросительно повернулась ко мне.

– Владимирович.

– …Михаил Владимирович Дёмин. С ним, пожалуйста, без вольностей. Он как я. Его слово – закон. Понятно?

– Понятно, Наталь-Васильн, – нестройным хором закудахтали «девулечки».

Я же тем временем считал койки. Раз… два… восемь… девять… двенадцать. Полна коробочка. И всё под завязку.

– Оставляю вас на попечительство Михаила Владимировича, – завершив тронную речь, Натала-Тала вышла в коридор. Я чуть ли не бегом хвостиком выскочил за ней. Она обернулась.

– У тебя, а заодно у Сапожниковой два часа на рекогносцировку в патологии. Проверю, от зубов должно отскакивать. Хотя, ей-то что налегать? Я так понимаю, она у нас транзитом. Потом у нас с тобой и твоей… – усмехнулась – …Машей обед. После Маша идёт домой, а мы остаёмся «в ночное». План понятен?

– Понятен, Наталья Васильевна.

– Ну, флаг тебе в руки, – добродушно промолвила Натала-Тала, шагая по лестнице вниз.

– Флаг в руки, барабан на шею, топор в спину и электричку навстречу! – интерпретировал ослепительную женщину Джинни.

Проводив заворожённым взглядом тяжёлым узлом закрученную копну вороных волос, стройный стан, тонюсенькие щиколотки и длиннющие ноги, атонально выстукивавшие каблучками по ступенькам, я мотнул головой, освобождаясь от наваждения, и обречённо двинулся назад в отделение. Постовая сестра за столом подшивала свежие результаты анализов в истории болезни.

– Дайте мне, пожалуйста, шесть листов бумаги и моток пластыря. И ещё – длинную линейку.

Я сложил бумагу пополам, приложил линейку по линии сгиба и аккуратно оторвал. Из шести бумажек получилось двенадцать. Вернулся в палату.

– Послушайте меня, дамы! Сейчас каждая получит от меня по листочку бумаги. На одной стороне крупно, печатными буквами, пишем ваши имена, отчества и фамилии. Крупно, разборчиво. На обратной стороне пишем всё, что вы хотите у меня выяснить – ваши вопросы, жалобы, пожелания. Пластырем прикрепляем листочки в изножьях кроватей, фамилиями наружу. Через час приду на осмотр. Будьте на местах, не гуляйте где ни попадя. Всё ясно?

«Девулечки» закивали. Я вышел из палаты и снова отправился на пост.

– Дайте мне все истории из патологии.

– Вот, пожалуйста… – молодая медсестра испуганно пододвинула ко мне толстую стопку. – Только… только я ещё не все анализы успела вклеить, дневные назначения делала.

– Давайте как есть, без разбора. Я сам вклею.

Засунув истории подмышку, я ссыпался по лестнице в ординаторскую. Там в одиночестве куковала Маша.

– Машунь, вот истории из патоложки принес. Давай девок изучать. Ты с верха стопки, я снизу. Потом поменяемся.

Машка выудила из сумки общую тетрадь. У меня ничего с собой не было, поэтому Маша дала мне блокнот, тот самый, по которому утром искали дорогу в главный корпус. И мы плотно засели за изучение будущих мамочек.

Обедали в отдельной комнатёнке рядом с кухней. Есть хотелось страшно. Я жадно проглотил щедро сдобренный сахаром при варке борщ, тарелку перловой каши, два паровых тефтеля, три куска хлеба с маслом, – и меня беспощадно и бездарно повело. Вместо того чтобы поддерживать умную профессиональную беседу, мне навязчиво думалось лишь об одном: как бы тут не заснуть! Джинн, так тот вообще не думал – увалив за гипоталамус, храпел там, никого не стесняясь.

– Ну, какие впечатления? – на столе перед Наталой-Талой стояла чашка жутко горячего чая. Над чёрным кипятком стелился тонкий нервный слой молочно-белого пара, двигавшийся в ответ на дуновения из открытого окна словно живой. В руке у Талы блестела маленькая серебряная ложечка с длиннющей ручкой. Ложкой этой Натала-Тала влезла в открытую баночку душистого липового мёда, зачерпнула и стала поднимать ложку выше и выше. Мёд тончайшей струйкой полился из ложки и словно завис в невесомости над поверхностью тёмно-оранжевого блестящего сладостного зеркала.

– Она… она тягучая… как мёд… я не могу… нет сил… – пробормотав это, эрот Джинни перевернулся на другой бок, снова подмяв под себя мой гипоталамус и определённо кладя с прибором на то, что теперь и без того несгибаемый юношеский тестостерон зашкалит до небес от наглых потусторонних манипуляций по оси «гипоталамус—гипофиз—яички».

– Наталья Васильевна, у меня наибольшие опасения вызывают Кондакова и Рахматуллина. Остальные, на мой взгляд, в пределах, – прервала мой сладкий морок Маша.

– Дёмин?

– Я согласен с Марией. Ещё Хвостикова – та питьевой режим не держит. И «свечки» у неё, нестабильное давление. Её бы на мониторинг.

– Ага, истину глаголешь, – вздохнула Тала («…отрок!» – вставил свои пять копеек Джинни). – Мониторный круглосуточный контроль давления, ага? Только вот нет у нас мониторов! Есть измерение «А-Дэ» по методу Короткова с помощью ртутного сфигмоманометра…

– Фигвам – дом индейский! – неуклюже схохмил Джинн.

– …и фонендоскопа, вот и весь наш мониторинг. А ещё есть акушерский стетоскоп. Не в Лозанне мы и не в Лондоне. Про ультразвук слышали?

– Да.

– Вот и мы слышали. Только взять-то негде. Но в новом корпусе всё будет. Точно – будет! А пока, в отсутствие инструментальных методов, обходимся клинической наблюдательностью. Или, если её нет, тогда нам – вон из профессии. Какой твой вывод по Хвостиковой?

– Преэклампсию ставлю.

– Зачем гипердиагностикой занимаешься?

– Я так не считаю, Наталья Васильевна. Причём тут гипердиагностика…

– Ладно, доктор. Сколько она лежит?

– Третьи сутки.

– Белок в моче?

– Да.

– Значит, повторить. А то неясно, какой – клубочковый, или грязь лоханочная пиелонефритная. Срок какой?

– Тридцать пять… но я не уверен.

– Не уверен – проверяй!

Я полез в записи:

– Так и есть, Наталь-Васильн! Тридцать пять недель.

– Уже не «фаталь». Если что не так поедет, поможем родить, когда сочтём нужным. Не можешь – научим, не хочешь – заставим! – Натала-Тала явно была в хорошем расположении духа.

В столовую грузно ввалился «Мишка Олимпийский». Поняв, что мы – уже не чужие, «официоз» включать не стал.

– Наташа, я домой!

Натала-Тала выпорхнула из-за стола, обняла «медвежонка» за мощную шею, чмокнула в щеку:

– Давай, Аристаш, до утра.

«Мишка Олимпийский» поцеловал Талу в лоб, махнул нам рукой и исчез за дверью. Вскоре за окном послышался звук заводимого двигателя, а следом – басовитое бубнение глушителя. Опять тот самый прямоток, понял я.

– Аристарх Андреевич Берзин. Наш заведующий. И мой муж, – предварила ответом мой вопрос Натала-Тала. Помолчала и добавила, как-то обречённо, жёстко, совсем не по-женски:

– Кабы не он, тут до сих пор были бы разруха да дикое поле.

Я вышел на главное крыльцо – проводить Машу. Та, уже в уличной одежде, появилась из-за корпуса.

– Машунь, скажи Лёшке и Юрке, я только завтра утром буду.

– Скажу.

Маша полезла в сумку:

– Конфету хочешь?

До того хочу, что в глазах темно. Против воли поплыли картинки: ложка, мёд, тонкое запястье, длиннющие пальцы с аккуратным маникюром… А вслух лишь – лживо и коротко, в глаза не глядя:

– Да нет, спасибо.

* * *

…Натала-Тала рассеяно облизывает медовую ложку, звякает ей о блюдце, и – как-то бесцветно, буднично:

– Ну, что рассиживаться да чаи гонять. Поднимайся. Пошли в родовую.

Встаёт и идёт. А я остаюсь. Мелкой-мелкой дрожью вибрируют ноги, не могу встать со стула. В дверях оборачивается, без тени иронии – не спрашивает, констатирует:

– Боишься.

Боюсь. Сколько бывал в родовых – но иначе. Не так: зрителем. Тем, от кого ничего не зависит. А теперь – вот как оно всё повернулось. Теперь – пора. А она снова смотрит на меня: без тени улыбки, без ухмылки, без насмешки:

– В первый раз и я боялась. Так нормально. Пошли!

Я поднимаюсь над собой. Тошнотно сглатывая пересохшим горлом, перебирая ватными чужими ногами, плетусь к двери. Тала пропускает вперед: вот я и в коридоре. Стена слева. Стена справа. Сзади – четкий метроном её каблучков: заградотряд.

– Господин назначил тебя любимой женой! – старый охальник тут как тут.

Адажио отыграно. Дирижёр поднял палочку. Теперь – престо! Открытая дверь родового зала с вырывающимся светом – врата рая. Почему в раю туман и сияние?!

             Я.

                    Держу…

                                     Её!

                                              Руками!!!

Она: красная, морщинистая, измазанная первородной смазкой. И она так ор-р-рё-ё-от!.. Джинни, ты слышишь, как она рвёт мои перепонки?! Голос, чей-то, незнакомый, сзади: «Девятка по Апгару!». И Тала, в ответ, тихо-тихо: «А скажи, он держался молодцом!» Прикосновение. Снова её голос:

– Смотри! На неё смотри! Во все глаза смотри, какая она! Первая принятая тобой жизнь! Смотри! Навсегда запоминай!..

И вскоре, следом, у другого стола:

– Всё хорошо! Всё правильно делаешь! Не торопись! Молодцом. Так, секунду, пусти меня. Не напирай. Всё нормально. Продолжай!..

Тут как тут – Джинни:

– Между первой и второй перерывчик небольшой!

Теперь у нас мальчик. Апноэ. Я хлопаю его по сдобной заднице, он взбрыкивает, вскрикивает и награждает меня первой в жизни горячей струйкой из крантика.

– Сразу видно, самэ-э-эц! Камо грядеши?.. – смеётся Натала-Тала. А моча-то – на вкус солёная, и потная физиономия моя расплывается в дурацкой несмываемой улыбке…

Три ночи. Возвращаемся в ординаторскую. Меня пошатывает, я треплюсь без умолку. Не могу остановиться.

– Наташ, дай покурить чего крепкого, ну, «приму» там или «беломор»!

Ого, я говорю ей «ты»!

– Держи! – вынимает из стола открытую пачку папирос, бросает мне на диван, – дежурные «любительские» Берзина!

Ого, выходит, на «ты» – можно?!

– Не наглей, – мгновенно одёргивает меня Джинни.

– Ладно, – довольно щурится Тала, устало потирая виски, – посиди, покури, чай допей. Ну и возвращайся. – Выходит из ординаторской.

Я расплющиваю в пепельнице бычок, умываюсь из-под крана холодной, незаметно для себя прикладываюсь щекой к дивану. И в ту же секунду отключаюсь.

* * *

– Доброе утро, Вьетнам! – пропел над ухом благоухающий свежим парфюмом голос Наталы-Талы.

Меня подбросило, как ошпаренного:

– Сколько времени?

– Восемь…

Господи, да я же обосрался!.. проспал всё на свете!

И, предваряя мой постыдный вопрос:

– Не стоит перегружаться в первый раз. Можно перегореть. Ты так сладко сопел в две дырочки, я не решилась будить. Да и не было ничего интересного. Теперь же: умывальник, обход, пересдача – и пора по домам.

* * *

Преодолев шесть ступенек ввысь к небу, джинном из бутылки я вырвался из мрачного подвала роддомовской раздевалки. Белый свет встретил меня теплом. Потянувшись до хруста, я подпрыгнул на месте, словно не двадцатилетний врач, а теннисный мячик. Задрал голову: была бы на макушке шапка, так свалилась бы. Небо обрадовалось взгляду. Молодое сильное солнце светило всем. Идти – дышать – жить! Дорога пролегала по маленьким улочкам – прямым и кривоватым, ровным и перекопанным, асфальтированным и булыжным. Качество тротуарного покрытия заботило мало – мой шаг лёгок и пружинист.

Мир изменился. Ещё вчера навстречу шли просто люди. Люди – и всё. А сегодня «просто люди» перестали существовать. Появились мужчины и женщины. Первые не для меня, а вторые обрели глубинный смысл. Я бесстрастным роботом, радаром захватывал в поле зрения объекты и немедля подвергал анализу. «Обычных» женщин мой взгляд пропускал – не маньяк же я, в самом деле. Мне были нужны беременные. Вчера они были безразличны, а сегодня замечал каждую: рост, возраст, телосложение, цвет лица, отёки, походку, форму и размер живота… – как будто вооружился невидимым акушерским циркулем! Откуда-то свыше я знал срок для каждой из них. Купался в странном, неведомом ощущении: нет, ты не ускользнёшь от меня, не пройдёшь мимо. Мы обязательно встретимся, и день нашей встречи ты будешь с благоговением вспоминать до последнего вздоха – потому что придёшь ко мне одна, а когда уйдёшь, вас будет двое. Я вскоре забуду, как тебя зовут. А ты, – ты запомнишь меня навсегда: это я был с тобой в самый высокий момент твоей прекрасной жизни! Именно я, господи!

За размышлениями я не заметил, как из-за поворота мне навстречу выехала наша общага. Входная дверь тамбура распахнута настежь, на крыльце никого. Сквозняк устраивают, жарко. Морщинистая бабуля, сидящая в пенале на входе – как уродец в банке в институтском анатомическом музее, – пялясь воспалёнными красными слезящимися глазёнками, тормознула властно и бесцеремонно:

– Ты куда, молодой человек?

– Я… я из пятьдесят второй, мы на практику приехали.

– На практику, говоришь? А где доку́мент на заселение?

М-да, я попал. Позавчерашней Бастинде всё было до лампы, даже когда мы не раз и не два тёмной ночью шастали мимо бухие в сиську – и с Артуром, и без. А эта какая-то… гиперактивная. Доку́мента у меня не было. Наверняка у Машуни есть все бумаги. Но ведь до неё на четвёртом ещё надо как-то добраться, – а уж эта мегера мне, точно, ни пяди общажной земли не сдаст. На лестнице послышались быстрые шаги, мгновение спустя я увидел Толяна.

– Доброе утро, баб Клава! – пропел Толяныч.

– Доброе-доброе… – проворчала старая карга.

– Это Миша Дёмин, они втроём в пятьдесят второй, на практику в больницу приехали, доктора.

– А ты ничего не путаешь? – старуха оценивающим взглядом окинула мою, очевидно, по её мнению, недостаточно презентабельную для доктора, фигуру.

– Нет, баб Клава!

– Нет, баб Клава! – эхом зарефренил я вслед за Толяном.

– Ну, тогда чё… тогда проходи, давай…

Я пожал Толяну лапу.

– …давай, не задерживайся в проходе! – прокаркала окаянная бабка мне вслед.

– В заднем проходе! – тихохонько прыснул Джинни.

– Я акушер, а не проктолог! – гордо парировал я очередную неудачную потустороннюю шутку.

Лёшка с Юркой восседали за покосившимся столом. В качестве ортопедической коррекции нарушений столово́й осанки под одну ножку был заботливо подсунут деревянный брусок. На столе громоздились алюминиевый чайник с кипятком, – судя по виду, времён гражданской войны, – и пузатый, весь в намалёванных розочках, фарфоровый заварняк. Дразня слюнные железы, пахло цейлонским. Но не это поразило меня, – прямо посреди стола, на мокрой марлевой тряпке возлежала увесистая четверть головки свежайшего ноздреватого «российского» сыра. По соседству с сыром притулилась открытая пачка масла, а весь стол был усыпан крошевом от недавно порезанного толстыми ломтями ещё тёплого белого хлеба.

– Не, ну н-надо! – присвистнул я. – Не было ни гроша, да вдруг алтын! Откуда дровишки?

– За бабки, вестимо, – прошамкал с туго набитым ртом Лёшка; наконец, прожевав, членораздельно закончил, – Лось телефон директора центрального гастронома сосватал. Теперь проблем не будет.

– Ага, – насмешливо протянул Юрка, – проблем нет, когда деньги есть. А с деньгами у нас пока если не швах, то уже близко.

– Коро-о-ову заведем, молочко попивать бу-у-удем… – Котом Матроскиным промурлыкал Лёшка.

Я не сдержался:

– Лёх, да где тебе корову! Тебе бы с тёлками разобраться!

Лёшка взглянул на меня словно инженю из «Небесных ласточек»; потупив взор, отвернулся, прошептал обиженно:

– Про-о-о-ти-и-и-вный, фу-у-у, как тебе не стыдно…

Юрка, забулькав, чуть не навернулся со стула с куском сыра во рту.

– В лесу настал голодный год; ворона, ёбаная в рот, у хахаля кусочек сыра спизданула… – начал декламацию Джинни. Тут уже заржал я.

– Садись, наворачивай, дежурант! – Лёшка пинком подвинул ко мне стул. – А то ведь сожрём всё, пока ты клювом щёлкаешь!

Минуты две сосредоточенно ели-жевали молча.

– У вас сегодня чего? – спросил я.

– У Лося на шабад сутки. Сказал, поутряни нам делать нечего, а часам к одиннадцати – чтоб подошли. Так что мы скоро сваливаем до завтрашнего утра. – Юрка налил себе ещё заварки.

– Да-а-а, – расстроился я, – попали мы в противофазу.

– А у тебя как?

– Нормально. В ночном был, с Таловой. Это жена Берзина.

– Жена? – ухмыльнулся Юрастый.

– Ну да, жена, замзав роддомом. А Берзин – зав.

– Эт-та мы знаем, – гадкая ухмылка не покидала Юркиного лица. – Только она не жена.

– А кто? – не понял я.

– Пэ-пэ-жэ.

– Что?

– Пэ-пэ-жэ. Походная полевая жена.

– А тебе откуда известно?

– Да дырёнка-то крошечная, все про всех знают. Сдали вчера в отделении постовые девки…

– А что там за история? – спросил Лёшка.

– История как история, – ответил Юрка. – С географией. Берзин сам из Красноярска. У него там жена, дети. Отделение своё было, практика частная нехилая. Только вот хо́дя он знатный. Какую-то там высоко подвешенную дамочку на четыре кости поставил, а у той муж начальник был, видать. Муж ему рогами-то палок в колёса насовал. Кислород перекрыл. А Берзин нажрался, да не стерпел, рожу мужу поправил. Ну, его выпиздили отовсюду. Он сюда и приехал.

– А Талова тут причём? – стало доходить до меня.

– А Талова твоя у него ординатором была. Когда Берзина из Кырска выставили, его здешний главврач приютил, они в институте вместе учились, кирюхи. Он сюда сбежал, а Талова за ним следом. Декабристка. – Юрка замолк. Так вот оно в чём дело, – стала складываться у меня картинка.

– А дети у них есть? – спросил я.

– Какие дети… ты о чём!.. И так на ниточке всё подвешено.

Я молча пережевывал толстый бутерброд. Пэ-пэ-жэ, говоришь. Ни Лёшка, ни Юрка не знали: я родился у такой же декабристки, поехавшей из Ленинграда, от освещённого асфальтированного Невского и премьер в БДТ за своим непутёвым инженером Дёминым на край света, в казахскую промёрзлую степь. Там я и родился, с прочерком вместо папы в свидетельстве. Чтоб отдать меня в школу на отцовской фамилии, знакомый отца, нотариус, подделал копию свидетельства о рождении. И лишь когда мне стукнуло четырнадцать, отец развёлся с «бумажной» женой, женился на матери и официально меня… усыновил. Мне выдали новое свидетельство. Там отец уже присутствовал, но на второй странице разворота стоял жирный штамп «повторное», который понимающие люди замечали ещё до того, как собирались прочитать в свидетельстве мою фамилию.

– Тебе сигарет оставить? – заботливо поинтересовался Лёшка.

– Вам на дежурстве нужнее. Схожу, если что. Или, вон, Толяна сгоняю.

– Ладно, Михалыч, не скучай. Давай петушка…

Я закрыл за мужиками дверь, скинул штаны с майкой и с размаху плюхнулся в койку.

– А зиппер флай-флай-флай, герла мне «ай-ай-ай»!15 – долетел с лестницы удаляющийся мелодичный Лёшкин баритон.