Кон-Тики

«Мне не хватает тебя». Я должен осмелиться быть. Предстать. Я должен стать собой!.. Я не функция! Я не фикция! Тогда – кто? Куда иду? Кому нужно? Зачем? Выдох – вдох. Выдох – вдох. Это истерика. Нет, это не истерика. Это правда. «Ты когда у отца был последний раз на кладбище?»

… Девять лет назад.

Щекотно. Холодная капелька пота катится по спине, между лопатками. На мгновение замирает и катится дальше. Под рубашкой. Ну вот, вроде всё. Больше не щекотно. Ни капельки. Нет – капельки.

Спина вжата в перекладины белого пластмассового кресла. Руки на подлокотниках. Ноги свалены в кучу на влажный мозаичный пол с налетом скрипящего песка. Я сижу в кресле. Нет, не сижу. Я по нему растёкся. Как та самая капелька.

Переносица ноет. Никогда не носил очков. Зачем надел? Новые, модные, итальянские. Противосолнечные. Хамелеоны. Красиво. Стильно. Под браслетом часов – щиплет. Жарко. Жа-а-а-рко. Белый столик. Стакан с коктейлем. Барменом залапанный, запотевший. Лед. Прозрачная маслянистая жидкость. Растекается по нёбу. По небу растекаются облака. Батуми. Август. Рай. Странно – и горячо, и прохладно. Закрою-ка я глаза.

Ветер гладит по лбу. Волосы треплет. Трепать после армейских сборов нечего, а все равно – приятно. Сил нет как приятно. Я не ваш – я ушел. Товарищ капитан, сержант Кузьмин, пшенная каша, стертые до крови ноги – вас больше не существует в природе. Вы мне не нужны. Я о вас больше не вспомню. Динамик хрипит итальянцами – сверху, над левым ухом. Того и гляди грохнется. Углы оббиты, через решетку – волнистая трещина. Ничего, ему падать не впервой. «Мам-ма-ма, мам-ма Мария, мам-ма-ма…». В такт качается парус у горизонта.

Еще глоток. Такой законченный, всеобъемлющий, с оттяжкой. На дне – пусто. Полминуты – и льдышки растают. Щелчок пальцами. Взгляд. Встать нет сил. Новый стакан. Тоже залапанный, но полный. Хорошо-то как.

Бар на набережной. В двадцати метрах от прибоя. Прибой. Сколько лет я его не видел? Вчера был шторм. Банки, обрывки бумаги, водоросли – плещутся под ленивыми волнами. Странное ощущение – вроде грязь, да? – а приятно. Мужичок двух лет от роду никак палкой по банке не попадет. Уплывает проклятая. Уплывает и возвращается. Мужичок сосредоточенный. Бронзовый. Голенький. Волосики золотистые, кудрявые, выгоревшие. Как без панамки отпускают? Жарко.

Домик бара выстроен спрутом. Весь в стеклянной мозаике. Головой двинешь – сверкает. Мы – между щупалец. Бармен в черном. Местный. И что они так черное любят? Неужто не жарко?

Кто придумал коктейль через соломинку тянуть? Пижонство. Хлебать надо. Надуваешь щеки, втягиваешь полстакана. И потом – мелко-мелко – струйкой, паутинкой – сглатываешь. Горько и сладко. Вон там, на горизонте – там Турция. Заграница. Никогда не был за границей. Говорят, каждое лето кто-то туда плавает – из любопытства. И всех пограничники подбирают. Хотя, может, иногда и доплывают. Чё там делать – в плавках, без паспорта и без денег?

А три часа назад, в аэропорту. Шереметьево-раз. Костюм. Галстук уродский зачем-то… Сорок минут до конца регистрации. Буфет приличный. Цинандали в аэрофлотовской расфасовке по ноль двадцать пять. Мужик из Магадана – забавный. Улыбка до ушей. Полный рот золотых зубов. Сколько мы этих цинандалек уговорили? Шесть, не меньше. Вот теперь изжога мучит. Съесть бы чего. А в «спруте» пирожные оплывшие. И все. Весь выбор.

Мысль. Курить. Сигареты «Ах-Тамар». Ереванская табачная фабрика. Сухие. Шуршат под пальцами. Фильтр коричневый, почти черный. Я люблю «Ах-Тамар». Спасибо отцу. Снабжает. Огонек зажигалки из ниоткуда.

– Ах, да, спасибо! Моя где-то в кармане затерялась.

– Да ладно вам. Еще бы пять минут искали.

– А что, был вчера шторм?

– Еще какой. Шесть баллов. Град, ураганный ветер. А вы первый день?

– Первый. Что, не похоже?

– Не знаю. Лицо и руки у вас очень загорелые. Не как у новенького.

– Спасибо. На добром слове. А загар – армейский. Специфический.

– Офицер?

– Студент.

– Ладно, студент, удачи тебе. Не врасти в кресло.

Исчез из поля зрения. Так же незаметно, как и появился. Шляпа-сомбреро, шорты, тросточка. И зажигалка на месте. Человек. Тебе, Кузьмин, в жизни в голову бы не пришло дать прикурить без просьбы.

У папы вчера был. Улыбается. Устал только очень. Вторую неделю в кардиологии. Палата большая, двухместная. С телевизором, телефоном и кондиционером. Соседа нет – выписался. С улучшением. В санаторий на долечивание.

Я ведь и не понял ничего. Когда из лагеря приехал. Видок! Кеды сорок шестого размера. Чужие. Джинсы тертые – свои. Рюкзак. С поезда слез, на Каланчевку вышел – красота. Цивилизация. Вижу – что-то не то. Народу мало. И не понял сначала. Дождь, оказывается. Люди прячутся. А мне после рязанской степи – что дождь, что не дождь. Домой прихожу. Никого. А в прихожей – две картонки на столике. Пропуска в больницу – на маму и на меня. Не понял. Душ принял, пива открыл. Потом только дошло – папа в больнице. Третий раз за год.

Рецидивирующий инфаркт. Говорят, что «микро». Опасность миновала. Да он и сам веселый. Я говорю – куда мне ехать-то, если ты в больнице. А он – брось, тебе же месяц до шестого курса остался. Даже меньше. Потом ведь припашут по полной. И путевка на два срока готова. Дома в моем столе пошуруешь, найдешь.

Третий стакан. Ба-а-а! Чистый, ни пятнышка! Еще «Ах-Тамарчику». Какой бесконечный день. Если у этого дня не предусмотрено вечера, я готов остаться с ним навсегда. Хочу, хочу, хочу.

Больница утопает в зелени. Уходил из главного корпуса через парк. По асфальтовой дорожке. На ней всё метки стоят – двести метров, пятьсот… Прогулочная трасса для сердечников. Листья, клочки неба и птицы. Оборачиваюсь – папа в окне стоит, рукой машет вслед. Помахал я, пошел. Через минуту обернулся, а он все там – стоит и машет. Зрение у него негодное. Не видит он так далеко. А все стоит, все машет рукой. Рука красивая – суховатая, пальцы тонкие, длинные. Как у скрипача.

Добрый он. Только сдал сильно за год. Скоро семьдесят. Не шутки шутить. Сон, говорит, Стёпа, мне вчера приснился. Будто выхожу я на больничную крышу. А там – площадка, вертолет стоит. Весь черный. Сажают меня в вертолет. Поднимаемся мы, поднимаемся. Уже и небо кончилось. Космос вокруг. Страшно мне, Стёпа, страшно так… Тут сестра пришла укол делать – я проснулся.

Мне пять. Март, день рождения. Воскресенье. Папа говорит – пойдем, погуляем. Берег моря – другого. Шторм. Пирс обветренный, просоленный. А папа – пойдем, волнами подышим. Мы по пирсу идем, буруны шумят, я его за руку держу, страшно мне. А с ним – вроде как и нет. И тоже – вертолет над морем. Настоящий, не из сна. Стрекочет.

– Эй, парэнь, с тиба сэм восэмэсат. Или ишшо будэш? Кофэ па-турэцки у мэна хороший, син варыт.

– Спасибо, отец! Давайте кофе.

Чашечка маленькая, аккуратная. Пенка плотная. Если приглядеться, каждый пузырек – как линзочка. Блестит-переливается. И обязательно – холодная вода в фужерчике – рядом. До Турции час на катере. Кофе по-турецки в часе от турецкой границы… Жаль, что маленькая чашечка кончается быстро – в полглотка. Как хорошо начинается первый день…

Вечером – телеграмма. Ночь на телефоне, с водкой, без сна. Утром – самолет.

Не успел. «Ты когда у отца был последний раз на кладбище?»

Выдох – вдох. Выдох – вдох. Погодинка. Выдох – вдох. Плющиха. Арбат. Мне очень нужно. Очень нужно стать собой.

– Что с тобой, Стёпа? Сам не свой. Что, что случилось?

«Ничего не случилось. Охотничья пуля пропела».

– Спасибо вам за все, Серафима Самойловна.

– За что?

– За все.

– Бежишь, Степа?

– Бегу.

– Вижу.

– Вы всегда все видите.

– Зрение с возрастом падает, ви́дение обостряется. Это нормально. Такие наши стариковские дела. Люди всегда бегут от себя. Бег – не лучшее решение. Лучше – по капле, по крупице, к себе.

– Серафима Самойловна, как понять – от себя или к себе?

– Компас не поможет, Степа. Нет такого компаса. Просто нужно успеть. И, когда все окончится, поймешь.

– Вы успели?

– Нет, Степа. Не успела. По итогу, – что от себя, что к себе… Круг замкнулся…

Выдох – вдох. Улица Фрунзе. Большой Каменный мост. Улица Серафимовича. Дом на Набережной. Выдох – вдох. Улица Димитрова…

– Что же делать, Серафима Самойловна?

– Пытаться. Пытаться, Степа. Всякий раз – пытаться. Не задавай вопросов. Ищи сам ответы. Иди с богом…

Улица Димитрова. «Октябрьская-кольцевая». Выдох – вдох. Выдох.

Круг замкнулся… Круг замкнулся, Цапля.

***

– Паспорт давайте, – сказала женщина за маленьким стеклянным окошком.

– Сейчас, – кивнул я и полез во внутренний карман пиджака. Паспорта не было. Я проверил второй внутренний. Нет. Левый и правый наружные – нет. Полез в портфель.

– Вы мне паспорт дадите? – поинтересовалась женщина за маленьким стеклянным окошком.

– Не могу найти… – расстроено прошептал я.

– Ну, тогда в сторону отойдите, и там ищите, – не поднимая на меня глаз, сухо и безразлично подытожила женщина. – Не задерживайте очередь.

Я отошел в сторону. На проходной было тихо. Щелкая поворотным турникетом, отшлюзовывались внутрь посетители: шестнадцать ноль-ноль, начало времени посещений. Изредка туда-сюда проходили люди в белых халатах – кто просто в халате, кто в халате с наброшенной поверх курткой или пальто. Эти турникетом не пользовались. Для них на проходной была отдельная маленькая калитка. Возле нее на основательном деревянном стуле, стоявшем на таком же основательном деревянном возвышении, сидел основательный охранник в форме прапорщика внутренних войск.

– Простите… – обратился я к нему. Основательный охранник повернул голову и вопросительно мне кивнул. – Откуда можно позвонить?

– Так вот же, телефон на стене, – махнул рукой прапор. Пальцы были толстыми, поросшими черной шерстью. На проксимальных фалангах угадывалась полусведенная, а, может, и выцветшая от времени татуировка «ВОВА».

– Так он местный, – сказал я.

– Ну да, – подтвердил охранник.

– А по городскому?

– А по городскому – автомат на улице, двадцать метров налево от входа.

– Спасибо, – сказал я. Основательный охранник основательно кивнул и отвернулся.

Телефон-автомат в будке оказался совсем новый, модный, – кнопочный. Я добрался до дна портфеля, выудил коровкинскую бумажку, набрал номер.

– Да! – после четвертого зуммера громко гаркнула трубочная мембрана.

– Здравствуйте, Николай Васильевич, я к вам на собеседование к шестнадцати часам, я…

– Так мы собеседование по телефону будем проводить? – бесцеремонно прервала меня мембрана.

– Нет, Николай Васильевич, но дело в том…

– В чем? – еще более недовольно снова прервала меня мембрана.

– Я… я паспорт забыл. Меня в бюро пропусков завернули.

– Больше вы ничего не забыли?

– Нет, Николай Васильевич.

– Хорошо. Ждите меня через три минуты в вестибюле проходной, – мембрана разразилась короткими гудками, не обратив внимания на мое «большое спасибо».

Ровно через три минуты, секунда в секунду, в помещении проходной появился повелитель телефонной мембраны – высокий, крепкий, статный, лет, наверное, пятидесяти, одетый в одну операционную форму на голое тело, как будто на улице был июль. Сквозь чуть затуманенные стекла модных очков он коротко взглянул на меня, сказал основательному охраннику:

– Пропустите. Товарищ ко мне, – и, не дожидаясь реакции, развернувшись, двинулся в обратном направлении. Я хвостиком поспешал за ним следом. Мы прошли небольшой дворик, вошли в опрятный корпус желтого кирпича, поднялись по лестнице на третий этаж.

– А… пальто?.. – спросил я, пока поднимались по лестнице. Николай Васильевич посмотрел на меня через плечо и ничего не сказал. В коридоре он толкнул четвертую или пятую по счету дверь, и мы оказались в маленьком, но светлом и опрятном кабинете: высокое окно, стол, несколько стульев, диван, рукомойник, вешалка, шкаф, портрет Пирогова на стене, чуть ниже – с десяток фотографий в деревянных рамочках.

– Раздевайтесь, руки мойте, садитесь, – приказал мне начмед Московской бассейновой больницы.

– Куда? – спросил я.

– Что – куда?

– Садиться куда?

– Куда понравится. У нас теперь демократизация и новое мышление. Слыхали? – иронично поинтересовался Николай Васильевич.

– Слыхал, – с той же интонацией подтвердил я.

– Бумаги давайте.

Я извлек из портфеля диплом, свежие корочки врача-хирурга первой категории, свой отчет для квалификационной комиссии, две характеристики, отдал тоненькую пачечку начмеду и робко присел на краешек стула. Не обращая на меня вообще никакого внимания, горообразный Николай Васильевич внимательно читал мой восьмистраничный отчет, периодически останавливаясь, перелистывая на страницу-другую назад, что-то там примечая и снова двигаясь вперед. Закончив чтение, он впервые поднял на меня взгляд.

– Так-так, Степан Иваныч, хорошо, очень хорошо… Как к нам попали?

– По рекомендации доктора Коровкина, Николай Васильевич.

– Так-так. А Коровкин вам кем приходится?

– Другом… Институтским другом, – поправился я.

– Так-так. И что вы себе думаете?

– Я хочу работать врачом на флоте.

– Море любите? Романтика там, паруса, человеки-пароходы? А? – человек-гора смотрел на меня безо всякого юмора. Я понял: вопрос не просто так. Отвечать следовало честно. Очень честно.

– Нет, Николай Васильевич. Море не люблю. Романтикой не страдаю.

– Вы серьезно?! – прогремел Николай Васильевич, глядя на меня в упор из-под спущенной на нос оправы дорогих очков.

– Да, – твердо парировал я.

– Фу, слава богу, уже легче, – впервые улыбнулся мне начмед. – Значит, без глупостей. Зачем вам тогда в море?

– Мне деньги нужны, – глядя ему прямо в глаза, твердо сказал я.

– А я еду, а я еду за деньгами, а за туманом едут только дураки… – тихо промурлыкал под нос начмед. – Остается спросить устами незабвенного героя незабвенного романа: Стёпа, зачем вам деньги?

А он не страшный, и даже юморной, подумал я, а вслух сказал:

– Женюсь.

– Женюсь, женюсь, какие могут быть игрушки?.. – снова мурлыкнул Николай Васильевич. Я улыбнулся. – Так-так. Приятно иметь дело. Не врете, уже хорошо. Какой раз женитесь-то?

– Первый, – ответил я, и отчего-то смущенно покраснел.

– Ну, если старый убежденный холостяк… вы, ведь, старый убежденный?.. – я кивнул, – если старый убежденный холостяк решает изменить себе, значит, все серьезно. Так? – я кивнул снова. Этот большой человек начинал мне определенно нравиться. – Всюду деньги, деньги, деньги, всюду деньги, господа… Ну, ладно… – Николай Васильевич снял очки, положил на стол, зажмурился, потер веки, открыл глаза. Без очков взгляд его оказался по-детски беззащитным. – Ладно, вы, Стёпа. Можно вас так называть? – Я поспешно кивнул. – Ладно, вы. А как же ваша избранница? Только обретет мужа, и вот уже вам – звон склянок, и карета в тыкву, и раскинулось море широко…

– Мы справимся, – твердо сказал я.

– То, что вы справитесь, я не сомневаюсь. А она?! Вы в поход – в море, наполненное морем новых впечатлений. Это потом, года через два спустя, вам все обрыднет, а пока – пока будет ново и интересно. О вас не беспокоюсь. А она останется одна. Не боитесь?

– Боюсь, – очень тихо сказал я.

– Так какого черта?! – подался вперед начмед.

– Нам помочь некому. Мы всё сами. Нам деньги нужны. Очень.

– Хотите чаю? – после длинной паузы спросил Николай Васильевич.

Мы пили чай с ватрушками, появившимися из начмедовского стола. Васильич поглядывал на меня светло и ласково.

– Я поначалу думал, не возьму тебя. Знаешь, почему? – Я мотнул головой. – Переквалификация у тебя. Нам люди такой высокой квалификации в плавсоставе не нужны. Нам бы там чего попроще. Я бы тебя к себе сюда взял.

Я напрягся.

– Да ладно, не дрейфь. Успокойся. Понимаю твою ситуацию. Тут у нас валюты-то и таких окладов как своих ушей не увидать. Но только помни: ты Русалочкой будешь.

– Это как? – спросил я.

– Да так. Русалочка – она что? Хвост потеряла, ножки обрела. А дара речи лишилась.

– А я?

– Ты – денег поднимешь. А квалификацию свою растеряешь.

– Как так, Николай Васильевич?

– Да просто все как божий день, Стёпа. Послушай, что скажу. К нам во флотскую медицину по объявлениям в газетах не попадают. Почему? Да потому что нет в природе таких объявлений. Если их давать, косяком пойдут романтики и прочие идиоты. Как их отсеивать? Поэтому у нас только по рекомендации, по наводке тех, кто уже работает. Чтобы человек мог поручиться за новичка, что тот без закидонов. У нас ведь как? Система хитрая. Двойное подчинение. Ты, с одной стороны, врач, и подчиняешься начмеду бассейна. А, с другой, ты помкапитана, и подчиняешься… – он вопросительно взглянул на меня.

– Капитану, – закончил я фразу.

– Молодец, – улыбнулся начмед. – И вот тут-то собака и порылась. Если ты капитану не понравишься, если терки с ним какие, проблемы, он, ведь, с тобой церемониться не будет, он тебя с судна спишет прямо посреди рейса, – и все дела.

– За борт, что ли?

– За борт – это, в крайнем случае, – засмеялся Николай Васильевич. – Разжалует в пассажиры. И будешь сидеть в кубрике – никем и ничем. Без денежного довольствия и на баланде, до ближайшего порта советской юрисдикции. А если поход на полгода и наших берегов не видать, так и просидишь все полгода. Были случаи.

– Какие случаи, Николай Васильевич?

– Малохорошие. Когда коса на камень. У нас же какая основная проблема на советском торговом флоте? – Я недоуменно пожал плечами. – Сухой закон. На советском торговом флоте принят сухой закон. – Я кивнул. – Только вот незадача, юнга. Закон принят, а пьют все. Иногда не просто пьют, а до чертиков и белочек. Вот, допустим, ты видишь – человека списывать надо…

– Ну?

– А как ты его спишешь, если капитан против?!

– По показаниям.

– Ай, молодца! Списывай. По показаниям. А следом капитан тебя спишет. Капитан – между прочим, тоже человек. Ему тоже нужны две вещи. Какие? – Я опять пожал плечами. – Первое. Деньги. – Я кивнул. – А второе, еще поважнее первого, потому что без него никакого первого не будет. Ти-ши-на. Тише, мыши, кот на крыше… Нужна тишина. А как только ты кого спишешь, то…

– Кирдык тишине, – сказал я.

– Именно, – глотнул остывшего чаю начмед. – Так и это еще не все. На каждом судне у тебя десятки, а то сотни членов команды. Они все – люди. Правильно? – Я вновь кивнул. – Только они особые люди. Им болеть нельзя. Им, как и тебе, деньги нужны, валюта нужна. А если заболел – все, завертелась машина. Пиши пропало, спишут, и накроется его валюта. Дай бог, если потом вэ-ка-ка на берегу пройдет, и обратно возьмут. А если не пройдет? А если – не возьмут?! Что из этого следует? Ну?

– Из этого следует, Николай Васильевич, что они жаловаться на здоровье не будут.

– Именно, Стёпа! Именно так! Он у тебя на вахту полутрупом заступать будет, а не расколется. Пока не упадет. А если упадет – кого шкурить будут?

– Меня, – сказал я.

– Ну и последнее. Ладно, если команда небольшая. А если плаврыббаза? А там баб двести штук? Что тогда?

– Наверное, тогда не все спокойно.

– Тогда к пьянке в команде, Степа, присоединяются поножовщина на почве ревности и заболевания, передающиеся половым путем!

– На море клипер, на палубе шкипер, у шкипера триппер! – заржал я.

– Молодец, в общем фольклоре ориентирован!.. – загрохотал начмед. – Ну и, помни, не будет тебе никакой хирургии. Будешь лечить ушибы, фурункулы, алкогольный делирий, пневмонии, растяжения, переломы, поверхностные ножевые ранения, зубы драть будешь. Спасавиацию на себя вызывать, если что посерьезнее, и воды наши, или в чужом загранпорту больного до госпиталя и обратно сопровождать. Тю-тю твоя квалификация, даром, что получил первую категорию. Все честно тебе рассказал. А теперь – решай сам.

– Вы меня возьмете в плавсостав? – спросил я. Начмед лишь грустно кивнул.

– Твоего Коровкина я так же отговаривал. Не помогло. Настырные вы. Ну, да ладно. Господу видней.

Я ждал Цаплю внизу, у глухой стены кольцевой «Парк культуры». Увидел еще на эскалаторе. Рассекая серое море голов и плеч, она белой лебедью плыла ко мне через всю станцию – и глаза ее лучились, и походка была грациозна, и волна тепла, одному мне предназначенная, накатила девятым валом, и вот я, весь теперь внутри ее родного облака, тихо прошептал:

– Цапелька, они меня берут…

***

– Ну же, Шура! Ну-у-у, куда едешь?! Все колдобины собираем! Того и гляди, колеса отвалятся! – выставив руку в открытое окошко орала, ошалевшая от солнца и «крепляка» из горла, Дерюгина.

– Да ладно тебе! Вот же указчица нашлась! – смеялся в ответ Коровкин, сжимая двумя руками узкую черную баранку. – Тут как не поедешь, все равно – яма на яме! И вообще – младший состав действия штурвального попрошу не обсуждать! Что ты прицепилась?!..

– Сам дурак… – обиженно надула губки Дерюгина.

Мы с Цаплей, обнявшись, врастали друг в друга на заднем диване. Места для цаплиных ног не было совсем. Даже сильно сдвинутое вперед дерюгинское кресло не помогало; Цапле пришлось каким-то невероятным образом сложиться и скрючиться. Она напомнила мне улитку в тесном домике. Я ухмыльнулся, развязно подумав: да, такая женщина достойна совсем другого автомобиля, – и тут же осекся от стыда: у меня для нее не было никакого.

С пыльной Ленинградки, крутанувшись на развязке-«клевере», свернули на такой же пыльный, четырехполосный, с разбитой бетонкой и газоном-разделителем МКАД.

– Пусто как сегодня… – протянул я, глядя в окошко.

– Так все савейские граждане еще со вчерашнего, а то и с позавчерашнего по дачам сидят, Стёпский, – отозвался Коровкин. – Первомай, как положено, справляют. Это мы из-за твоего дежурства припозднились.

– Ничего, наверстаем! – заорала Дерюгина, в очередной раз присасываясь к бутылочному горлышку.

– Дерюгина, хорош тебе жмотничать! Ты так все сама допьешь! Передай в президиум! – Цапля сзади левой рукой обняла подругу за шею, а правой вытащила у нее бутылку.

– Чаплина, блин! Отдай взад! Взяла моду обижать маленьких! – дурашливо звенела Дерюгина.

– Девки, не ссорьтесь! Как допьете, я остановлю, еще достану! У нас полбагажника – бухло, а остальное – жратва!.. – как мог, пытался усмирить бунт на корабле морской волк помкапитана Коровкин.

Наш путь продолжался двухполосным шоссе. Вскоре свернули; дорога стала еще уже; петляя, пошла через лес, пару раз прохватывая маленькие мостики через узкие ручьи. Потом вдали замаячило озеро, но до него мы не доехали, – оно как-то внезапно скрылось из виду.

Цапля протянула мне бутылку. Я отстранил ее руку – нет, сначала ты. Цапля сделала глоток, – и вот только тогда я, с нескрываемым наслаждением смакуя вкус следов ее слюны, втянул в себя крепленую дрянь, которая, будучи приправленной терпким ароматом губ Цапли, была для меня желанней какого угодно райского нектара.

Коровкин свернул на полуразмокший проселок. Из-под колес по сторонам полетела грязь. Совсем скоро «шестерка» скрипнула тормозами возле обшарпанной штакетной ограды, за которой виднелся такой же облезлый от дождей и снегов немолодой двухэтажный дощатый домик с несуразно огромной телевизионной антенной на крыше.

– Приехали, граждане, – доложил честно́му сброду Коровкин.

Как наиболее сознательный член коллектива, я вылез из машины и, разминая затекшие ноги, отправился открывать ворота. Хозяйственный Коровкин лихо заехал в дворик задним ходом: «так выезжать удобнее будет».

Внутри домик оказался каким-то таким очень крепко сбитым: чистым, незахламленным, неожиданно для меня – уютным, будто хозяева час назад были здесь, а незадолго до нашего появления куда-то вышли.

– Родители с начала апреля, по снегу еще, в этом году приезжали на неделю – расконсервировали с зимы. Мороз не страшен, тут печка. Стоит оставить постройку, как она начинает сыпаться, – обстоятельно говорил Коровкин. – Отец перед зимой всю гидроизоляцию крыши обновил, так нет же, все равно натекло.

– Живите в доме, и не рухнет дом…5 – обняла меня сзади Цапля.

Коровкин еще говорил что-то. Дерюгина разгружала сумки, гремела тарелками. Коровкин открывал бутылки, потом, прихватив пару оцинкованных ведер, убежал на улицу к водопроводной колонке. А я стоял. Стоял, не шелохнувшись, боясь, что вот сейчас Цапле надоест, или позовут ее помочь у стола, тогда она разожмет руки; ослабнут, упадут объятья, считанные секунды спустя растает тепло от ее тела – и вот я останусь совсем один, такой же – ненужный, такой же – беззащитный, как и прежде, когда не знал никакой Цапли; и обочиной шел, пиная пыльные земляные комки, неизвестно откуда и неизвестно куда. Но были крепки руки, и обнимало сводящее с ума тепло, и стучало мне в спину ее сердце, и я взлетал, глупо улыбаясь; взлетал над чужим домом, что в эту минуту стал единственным и – я нутром знал это наверняка – незабываемым навсегда причалом моего счастья. Того самого, настоящего, о котором не принято говорить вслух. Оказывается, счастье – это не когда хочется петь и смеяться. Счастье – это когда ты наполнен, и наполнен так, что знаешь: не расплескать.