Джинсы, стихи и волосы
- -
- 100%
- +
– А где они водятся?
Нина и Коля переглянулись.
– Ты чего, совсем не в курсе?
– Нет.
– Где могут водиться волосатые? У памятника самому волосатому русскому писателю.
– А это кто?
– Ну подумай, включи мозги, раз уж ты решила занимается литературой.
– Толстой?
Нина и Коля захохотали.
– Еще подумай.
Я судорожно начала вспоминать русских писателей. Ни один из них мне не казался достаточно волосатым.
– Гоголь! Николай Васильевич Гоголь, – наконец прервала мои мучения Нина. – Ну все, мы пошли.
Мы помахали друг другу, и я повернула к метро.
Вот это удача, думала я, вот это попадание. Осталось только узнать, где памятник Гоголю.
5Гоголей в Москве оказалось два – сидящий и стоящий. Около сидящего никого не было. Там вообще библиотека, и, кроме старушек и очкариков, никто не появляется. На бульваре со стоящим Гоголем действительно собирались именно те персонажи, которых я искала. Я неделю моталась на Гоголевский бульвар, стояла там в кустах, присматривалась и жаждала познакомиться хоть с кем-нибудь, но они даже не замечали меня и проходили мимо. А я очень, очень стеснялась.
На восьмой день я наконец выбрала себе жертв. Они сидели на скамейке. Оба волосатые. У одного волосы придерживал шнурок, а другой собрал их в хвостик. Тот, с хвостиком, еще носил шинель, но не длинную, по колено.
Я подошла поближе, чтобы услышать, о чем они разговаривают. Говорил тот, который в шинели:
– Противно это все. Ты просто сам не видишь, до какой степени здесь невыносимо. Это не город, азиатчина какая-то. И совок. Слово «архитектура» этому городу не знакомо. Посмотри сколько тут всего понатыкано как попало. А это что? – Он махнул рукой в сторону Калининского проспекта. – Это нормально? Ненавижу этот город.
– Ага, лучше по-вашему, по-питерски ходить в ногу, строем и по линиям. Не город, а казарма с позолотой. Лучше уж наша толчея, чем ваша диктатура прекрасного на болотах.
– Ты меня не убедишь. Посмотри, что это? – Хвостатый показал на здание.
– Сталинский вампир.
Я выдохнула, вытащила из кармана заготовленную сигарету и подошла к ним.
– Ребят, спичек не будет?
Тот, который с распущенными волосами, вытащил из кармана коробок и начал зажигать спички, прикрывая пламя от ветра. Получилось это не сразу, и слава богу, потому что пока он пытался зажечь спичку, я мысленно умоляла: «Пожалуйста, пусть он о чем-нибудь спросит». Потому что я никак не могла придумать тему, которую с ними можно было обсудить.
И он услышал мои молитвы:
– Сестренка, ты как считаешь, где красивее, в Москве или в Питере?
Я остолбенела:
– Я в Питере не была никогда.
– Это как?
– Ну так. Родители не возили…
– Ни фига себе. Это надо было умудриться за столько лет жизни… Тебе сколько лет?
– Четырнадцать.
Черт, черт, черт! Надо было хотя бы год накинуть!
– И что, за четырнадцать лет родители ни разу не возили тебя в Питер? Да ладно!
Тот, который с распущенными волосами, сжалился:
– Смотри, это же чудо какое-то!
Тот, который в шинели, посмотрел на меня очень внимательно:
– Надо тебе съездить обязательно. Я послезавтра туда поеду.
– Просто так?
– Не, у меня отец там живет, так что считай, что вписка есть. Хочешь со мной?
– Не знаю, меня родители с незнакомыми людьми не отпустят.
– А ты до сих пор спрашиваешь?
Я кивнула.
– А скажи, у тебя шинель какого рода войск? Мне страшно интересно…
Он долго смеялся, потом положил мне руку на плечо:
– Мать, это не шинель, а бушлат фельдшера скорой помощи. – И нажал указательным пальцем мне на кончик носа.
– Я Бранд, это Ангел, а ты кто?
– Я Саша.
– А человеческое имя у тебя есть?
– Не-а.
– Так ты чего, не из системы, что ли?
– Из системы, из системы. Только я новенькая.
Ангел и Бранд переглянулись.
– Отлично! Давай тебе имя придумывать! – сказал Ангел. – Пойдем старым дедовским способом.
Он взял меня за руку, три раза провел вокруг памятника Гоголю, потом остановил первого встречного волосатого и торжественно сказал:
– Отец, остановись! И, не сходя с этого места, рекни первое слово, которое подумал при виде этой девушки!
О мои уши можно было прикуривать, так они у меня горели. Я чуть было не сбежала, но Ангел крепко держал меня за руку. Волосатый посмотрел на меня, а потом громко сказал: «Дева!»
– Благодарю тебя, иди с миром!
И Ангел повел меня к скамейке, на которой умирал со смеху Бранд.
– Крестил, значит? – спросил он.
Ангел кивнул.
– Теперь он твой крестный.
Я совершенно не могла понять, к чему это меня обязывает и в каких мы теперь отношениях, поэтому начала спрашивать в лоб:
– А вы часто тут бываете?
– Ангел отсюда, по-моему, и не уходит, а я – по мере возможности.
– А что вы тут делаете?
– Как что? Разговариваем.
– О чем?
– О чем – о чем, о жизни, об искусстве…
– А конкретнее?
– Разное. Я, например, терпеть не могу Москву, а Ангел обожает… У нас непримиримые противоречия.
– А ты чем занимаешься? – спросила я Ангела.
– Я художник.
– А в школе ты учился?
– В училище, пока меня не выгнали. Короче, я разочаровался в официальной системе образования. А для корочки хожу в ШеРаМе.
– Куда?
– В школу рабочей молодежи. Контора есть такая, на Курской. Там таких, как я, полно.
– Ну ты даешь! А это что?
– Это, мать, называется фенечка. – Ангел снял со своей руки браслет из бисера и повязал на мою. – Носи, крестница. Первая фенька в твоей жизни.
Бранд потянулся и сказал:
– Что-то кофейку захотелось.
– На Петровку или в Пентагон?
– В Пентагоне сейчас от пятидесятисемитов не продохнуть. Пойдем на Петровку, заодно и прогуляемся. Ты с нами?
Мы пошли по бульварам. Только сейчас я увидела, сколько в Москве уродливых зданий. Проходя мимо каждого из них – ТАСС, МХАТа, «Известий» – Бранд тыкал пальцем и с раздражением спрашивал: «Что это? А это?» На что Ангел каждый раз вздыхал и отвечал: «Совок».
Когда мы проходили мимо Дома актера, там стояла толпа. Люди читали газеты, прикрепленные к специальным стойкам, и бурно обсуждали. Мы прошли по Страстному бульвару и на перекрестке с Петровкой зашли в кафе, в котором людей с длинными волосами было видимо-невидимо. Бранд и Ангел со всеми здоровались, иногда представляли меня и мне кого-нибудь.
– Это Дева. А это Собака, Хоббит, Валенок, Ли, Шнурок, Афганец…
Я не смогла запомнить все имена. Бранд исчез в толпе, потом вернулся с чашкой кофе.
– Держи. Сегодня угощаю, но потом платить будешь сама.
Мне было так хорошо рядом с ними! Кофе был крепкий, не то что родительский, который они для меня разбавляли до воды. Я таяла от запаха кофе, дыма сигарет и счастья. Я их нашла! Я здесь!
– А можно я приду сюда завтра?
Бранд опять коснулся кончика моего носа:
– Запомни первое правило. Никогда ни у кого не спрашивай разрешения. Второе правило: если пачка сигарет лежит на столе – она для всех.
– А третье?
– Это я тебе, дорогая, потом как-нибудь расскажу.
А про то, что было дома, я даже думать не хочу.
Глава вторая
1Когда я зашла в студию, там были уже почти все. Леночка, как обычно, сидела в углу и зыркала на Колю, который как обычно о чем-то говорил с Ниной. Через несколько минут после того, как я вошла, дверь приоткрылась, и в эту щелочку влез Вова. Обратно в щель он сказал: «Мама, мама иди уже. Я приду. Пожалуйста, иди». Говорил он тихо и ласково. Нина и Коля переглянулись.
– Как ты живешь с этим?
– Как-то.
– Я не представляю как это, когда тебя пасут двадцать четыре часа в сутки.
– Она меня до сих пор из школы встречает. А я в девятом.
– Фигассе. А чего ты ее не пошлешь?
– Жалко ее.
– Парень, а у тебя не стокгольмский синдром, часом?
Володя грустно посмотрел на Колю.
– Я хорошо знаю, что такое стокгольмский синдром, не щупай мою эрудицию. Просто ты мою бабушку не видел.
Он сказал это так просто и так печально, что мне стало страшно.
– Подожди. То есть ты это все… Ты вот так… Изображаешь, что ли?
– Подыгрываю. Ну а что делать? Сказать ей «явка провалена»? Бросить ее? Она же по-другому жить не может. Вот так не объяснишь…
Тут в комнату влетел Володарский.
– Дорогие мои студийцы! – начал он с порога. – Последнее время мы были заняты только обсуждением стихов друг друга…
Врал. В основном мы слушали его стихи и иногда выдавливали из себя комплименты.
– Я закончил пьесу! Это будет постановка о поэзии, о словах, о людях, которые говорили слова и этим изменили мир!
– Наверное, про революционеров, – сквозь зубы сказал Коля.
– Ходовая тема, – вздохнула Ниночка. – И война еще.
– Послушайте! Петербург, начало века. В одном из домов города есть необычная квартира, выстроенная в форме башни. И в этой башне, как мы с вами здесь, собираются великие писатели, поэты, художники и философы.
Коля закатил глаза:
– Это он нам Иванова начнет рассказывать.
– В этот дом приходили великие – Мережковский, Гиппиус, Бальмонт, Блок. Они разговаривали о поэзии и в результате изменили не только жизни друг друга, но и русский язык!
– А как же мы будем играть?
– Как я полагаю, мы пойдем парадоксальным путем. Поскольку девочек у нас больше, чем мальчиков, мы дадим девочкам три постоянные роли. Я вижу в роли Лидии Аннибал вас, Ниночка. Зинаиду Гиппиус может сыграть Саша. А Маргариту Сабашникову сыграет Леночка.
Нинка старательно пыталась не фыркнуть. Наша Леночка-для-статистики – и будет кого-то играть? Да вообще не предполагалось, что она окажется на сцене. Чудом было уже то, что она пришла на все шесть занятий. Мы, конечно, понимали, что она делает это исключительно для того, чтобы понравиться Коле. Но чтобы всерьез писать для нее роль?
Володарский проскакал по комнате.
– Возьмите текст. Я каждому отпечатал экземпляр. Пожалуйста, пройдитесь по нему, скоро у нас начнутся читки.
Он подошел к каждому и раздал по стопочке бумаги. Пролистав несколько страниц, Нина тут же начала возражать:
– Нет, Мережковский никак не мог хвалить Иванова, потому что они находились в жутких контрах.
Она полистала еще:
– Ну и вот тут. Аннибал точно не могла говорить никаких комплиментов Гиппиус. Наоборот, она считала ее страшной занудой и задавакой.
Володарский изумленно посмотрел на Нину:
– Откуда у вас такие познания?
– Подготовительный лекторий к филфаку. Университет, – презрительно сказала она.
– Хм. Я уточню этот вопрос. Возможно, вы мне подсказали несколько интересных драматургических ходов. Но вот здесь, – он наклонился над Володей, – отметьте, пожалуйста, это место… Мне кажется, что из вас получится замечательный Бальмонт.
Потом Коля и Ниночка еще что-то говорили про «Среды», «Золотое руно», Бакста, Соловьева… И, честно говоря, в том, что они говорили, я различала только некоторые фамилии. То есть я знала, кто такой Блок. Дома даже был томик Бальмонта, правда, я его никогда не читала, видела только корешок. Догадывалась, кто такой Брюсов, потому что дома была антология поэзии Серебряного века. Но вот Соловьев? Кузьмин? Макс? Эти имена мне ни о чем не говорили. Поставила галочку «прочитать».
Еще грустнее выглядела Леночка, которая сидела, уткнувшись в рукопись, и по ее стеклянным глазам было ясно, что она не понимает ничего. Мне даже неловко стало. Втянули девочку. Ходила бы она в какой-нибудь кружок кройки и шитья, жила бы спокойно. Вот, бедолага, ведь заставляет себя ходить зачем-то на эти наши занятия, слушать то, чего вообще не понимает.
Между тем Ниночка продолжала читать:
– Подождите! Обыск? Какой обыск на башне?
– Но это как раз известно, – перебил Коля. – Во многих мемуарах о нем есть упоминания.
Нина недовольно хмыкнула и как будто даже обиделась на то, что Коля хоть в чем-то поддержал Володарского.
– А на кого мне еще посмотреть? – спросил Володя.
– Подумайте про Блока и Волошина.
– Ну какой же из него Макс? – опять Ниночка. – До Брюсова его еще можно дотянуть, но Макс это вот Коля, он может.
– Давайте попробуем. Давайте не будем решать все сразу, подумаем, сделаем несколько этюдов и посмотрим, кто будет исполнять роль лучше.
Мы опять взяли паузу на чтение. Тут уже возмутился Коля:
– Подождите, это что такое? Они поют. Это что, финал? Тут написано: «Они зажигают свечи и поют».
– По-моему, это неплохо, – сказал Володарский, но уже не очень уверенно.
– Вы хотите закончить пьесу хоровым пением? Это какой год?
– Ну, предположим, седьмой.
– То есть вы не знаете, в каком году у вас заканчивается действие?
– Скажем так, седьмой.
– И вот они у вас стоят, взявшись за руки, поют, притом что буквально через несколько месяцев Аннибал умрет, все участники «Сред» друг с другом переругаются, а вы хотите, чтобы они основали клуб самодеятельной песни?
– Но в этом и есть некоторый драматургический подтекст. Мы, актеры, это знаем, и для нас это финальная песня будет трагической.
– Только у меня большие сомнения в том, что зрители, которые будут смотреть, вообще знают, кто такая Лидия Аннибал и что она умрет через несколько месяцев.
Володарский икнул. Он был растерян и начал фразу, точно не зная, чем ее завершит:
– Нашего зрителя мы можем образовывать постепенно… – И тут его осенило: – А давайте перепишем финал? Давайте вместе продумаем финал пьесы с точки зрения драматургии!
Мы захлопали. И потом еще послушали новое творчество Володарского. На наше счастье, по мере чтения все больше становилось очевидно, что преподавателю захотелось в туалет. Он держался, сколько мог, но потом быстро завершил занятие и рванул за дверь.
Мы как один начали наблюдать за Володей, который надел шарф и пальто. Когда он подошел к дверям, плечи его повисли, и у нас на глазах он превратился в Вовочку. За порогом его ждала мама.
– Мы закончили, пойдем, – ласково сказал он ей и взял за руку.
Мама требовала, чтобы Вовочка тоже со всеми попрощался и уже тянула его к выходу. Коля смотрел ему вслед с большим сочувствием.
Тут к нам подошла Леночка, которая едва не икала от смущения, но подняла глаза на Колю и спросила:
– Слушайте. Откуда? На уроках же такого не рассказывают.
– Библиотека, – отрезала Нина.
Лена опустила глаза и побежала вон из студии.
– И зачем ты так? – спросил Коля. – Что она тебе сделала? Ну дура, ну нет у нее книжек, какого черта ты на ней злость-то срываешь? Как будто я не вижу, что ты бесишься оттого, что я один раз похвалил не тебя, а Володарского.
– Потому что он дурак, – огрызнулась Нина.
– Он полезный дурак. К тому же что-то такое он чувствует, раз выбрал сюжет о башне. Смотри. Для нас с тобой это возможность читать людям Мережковского, Кузьмина. В первую очередь, конечно, Кузьмина, потому что фиг кто его теперь помнит. Можно зацепиться за это его предложение о доработке пьесы и ввернуть туда еще парочку. Что-нибудь про Гиппиус и коммунистов.
– Не пропустят, – ответила Нина.
– А мы так как-нибудь сделаем…
– А что Гиппиус думала о коммунистах? – спросила я.
– Ты вообще ничего не знаешь? Она их ненавидела.
Ого. Тяжелее всего мне было признаваться в том, что я чего-то не знаю, но в последнее время, кажется, я только этим и занималась.
– А чего ты так быстро перешел от концепции самовлюбленного дурака к концепции дурака полезного?
С каждой репликой Нины эта сцена ревности становилась все тягостней. Но Коля был терпелив как слон:
– Как тебе сказать… Полезные дураки всегда интереснее. Я еще окончательно не решил, но сама по себе идея мне нравится. Начнем с финала. Потом еще чего-нибудь допишем. Да только тут надо Вовку взять с собой, чтобы он тоже с нами был заодно.
Мы договорились, и начались наши бесконечные перезвоны, болтовня и работа над пьесой.
2Все дома и в школьной библиотеке было прочитано, изучено, рассмотрено и выучено наизусть. Я день за днем рассматривала альбомы по искусству и особенно рисунки Бакста. Залипла на Саломее. На рисунке танцевала женщина, в ее руках развевалось покрывало. Каждый изгиб даже не тела ее, а зависшей в воздухе ткани отзывался истомой внизу живота. Я смотрела на ее соски, которые проглядывали сквозь прозрачное платье, и прикасалась к своим.
Терпеть это было уже невозможно, нужно с кем-то поговорить. Сунуться к Коле и Нине боязно, вдруг они начнут ржать и говорить колкости? Я еще не забыла, как Нина отшила Леночку. Казалось, что лучше всего на роль собеседника подходит Ангел. Все-таки тоже художник.
И я пошла на Петровку. Но Ангел был занят – какая-то девушка сидела у него на коленях, и он наглаживал ее задницу.
Я пошла за кофе, привалилась к прилавку. Толстая буфетчица Петровна, которую, кажется, звали даже не по отчеству, а по названию кафе, поставила турки на горячий песок. Сначала ничего толком не происходило, потом кофейная вода постепенно густела и превращалась в корочку. Корочка поднималась, и сквозь нее начинали прорываться сначала маленькие пузырьки, они становились все больше и больше, пока кофе не убегал. «Вот так и мои стихи, – думала я. – Еще совсем недавно, в сентябре, это была просто кофейная вода, слова, в которых я видела смысл, но не понимала, что даже их порядок в строке может о чем-то говорить. Теперь это скорее корка. Тут главное понять, в чем фокус…»
Кто-то положил руку мне на плечо. Я вздрогнула и обернулась. Рядом стоял Бранд.
– Взяла уже? Уступай место.
Я села за столик, вскоре и он подсел, кинул пачку сигарет на стол, мы закурили.
– А у вас в Питере все еще есть дом с башней?
– У нас полно башен. Тебе какой?
– В котором Иванов, Брюсов, Мережковский, Блок…
– А… Ты про эту башню. Есть. Я там сто раз был. Ну как был… Не в самой квартире, а на крыше.
– Там что, можно просто так на крышу забраться?
– Можно. Я же говорил сто раз: поедем, покажу.
– Я высоты боюсь. Слушай, ты еще что-нибудь о них знаешь?
– О ком?
– Ну вот о них. Понимаешь, я все уже прочитала. В библиотеке больше нет, в детскую городскую ходить бессмысленно, а во взрослую меня не записывают.
Бранд секунду что-то соображал, потом сказал:
– О! Он же тут где-то ошивается! – Он повертел головой, начал махать руками, щелкать пальцами и кричать: —Валенок! Валенок!
И тут же к нам за стол подсел высокий парень. В отличие от остальных, он был одет, как гопник или детдомовский: болоньевая куртка ни о чем, коротковатые школьные штаны вместо джинсов и очень коротко подстриженные негритянские кудри. Немедленно стало понятно, почему его зовут Валенок.
Бранд показал на меня:
– Валенок, тут надо, чтобы ты помог.
Валенок пристально посмотрел на Бранда:
– Да не дрейфь. Ей по делу, и ничего такого.
Валенок вздохнул:
– Что на этот раз? Сразу предупреждаю, Солжа еще долго не будет.
– Да не, все проще, расслабься. Ей четырнадцать. Во взрослую библиотеку не пускают, а книжки ей нужны элементарные – Мережковский, Брюсов, Гумилев, Ахматова…
– Ахматова «Без героя»?
– Если подгонишь издание семьдесят четвертого года, будет просто отлично. Ну и от меня «Питер» Белого. Мой дома остался. В смысле там, дома.
– Это можно. С Гумилевым будет сложнее, но там тоже есть издания. Посмотрю у родаков. Только возврат обязателен. Отвечать ты будешь, – и потом уже мне: – Телефон дай свой. Когда соберу, позвоню.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.