Я тебе изменяю

Глупо. Нужно было быть полной дурой, чтобы питать какие-то надежды после того, как муж самолично сказал, что изменяет.

Впрочем, это ничего не меняло. Ни моих намерений, ни моей решимости заставить себя уважать. Да, внутри болело, но эта боль делала меня даже сильнее. Прочнее. Решительнее.

– Я подаю на развод, – уведомила мужа.

Снова обвела взглядом знакомую обстановку, уже зная, что на этом точно все.

– Квартиру предлагаю продать. Я здесь жить не буду и не желаю, чтобы ты приводил своих баб туда, где я все обустраивала с такой…

Слово «любовь» буквально застряло в горле, ощущаясь сейчас, как насмешка, как что-то мифическое, чего никогда не было. Поэтому, сглотнув ком, я договорила:

– Туда, где я обустраивала все с такой надеждой на счастливое будущее.

– Развода не будет, – мрачно перебил муж. – Я же говорил уже…

– Это не тебе одному решать, – отрезала сухо. – Мы не в позапрошлом веке живем.

Развернувшись к выходу, я резко толкнула дверь, больше не желая продолжать этот бессмысленный разговор. Глеб мог кричать и грозиться чем угодно, но отобрать у меня ребенка ему будет не так-то просто. Как бы ни пыжился он сейчас.

– Я тебя не пущу, – донесся в спину голос мужа, и его рука вцепилась в мой локоть в последней отчаянной попытке удержать.

Дверь недовольно заворчала, распахиваясь и являя нашим взорам маму и Тео. Мамины глаза тут же устремились к моему лицу и на душе стало легче от того, какое волнение и переживание я увидела в ее взгляде.

Я не одна – и это было сейчас самым главным.

Повернувшись к мужу, я попыталась освободить руку от его хватки. Бросила устало и равнодушно:

– А зачем тебе держать разжиревшую жену? Иди к тем, кто тебя больше радует своим видом. Удачи.

Я сделала еще один рывок и наконец освободилась: от его рук-цепей, и вместе с тем – от пут всего того, то нас связывало еще так недавно.

Я уже нажала на кнопку лифта, когда вновь ощутила движение позади себя.

– Ты не можешь так просто уйти! – с неожиданной горячностью заявил Глеб.

В голосе его читалась растерянность, почти беспомощность. Как у ребенка, внезапно потерявшегося в шумной толпе и не понимающего, что делать дальше.

– Могу и уйду.

Я шагнула в раскрывшиеся двери лифта, но муж протиснулся следом за мной, мешая им закрыться.

Все происходящее превращалось в нелепую драму, достойную какого-нибудь дешевого сериала.

Но тут свою лепту внесла мама, удивив меня в очередной раз.

– Отстань от моей дочери!

С таким суровым выражением лица, какого я у нее никогда еще, кажется, не видела, она грозно замахнулась увесистой сумкой с вещами Глеба, которую мы собирались оставить у консьержки, и от всей души приложила этим грузом моему мужу по ногам.

Он яростно взвыл, невольно отступая от лифта, а мама быстро шмыгнула внутрь, увлекая за собой Тео, и нажала на кнопку первого этажа.

Лифт стремительно помчался вниз, унося меня прочь от прежней жизни.

***

– Тебе нужно развеяться! – решительно заявила Катя, придя ко мне на второй день моего добровольного заточения.

Ну как, заточения? Я просто сидела дома у мамы, почти никуда не выходя. Едва ела, почти не спала. Та моральная травма, что нанес мне Глеб, только-только давала о себе знать в ее полной мере. С одной стороны, я убедила себя, что восприняла этот удар стоически. С другой, понимала – ложь самой себе была уж очень очевидной.

– Я не хочу, – помотала головой и бросила быстрый взгляд на часы.

Мама гуляла с Тео во дворе, а ко мне забежала подруга. Не то чтобы я не была ей рада, но и через полчаса нашего вымученного (с моей стороны) общения поняла, что меня тяготит даже простой разговор. Особенно когда Катя завела беседу про «развеяться».

За два дня, что мы провели у мамы, которая называла это не иначе как возможность прийти в себя, мой муж звонил мне по пять раз на дню. Наше общение в основном сводилось к обсуждению Теодора и моему нежеланию говорить по телефону о важных вещах. Оно выражалось в том, что как только Глеб пытался начать беседу о нашей семейной жизни, я просто вешала трубку.

Пока я и представить себе не могла, что стану делать дальше. Знала лишь, что простить Ланского за то, что он сотворил, буду не в силах. Он перешел все границы, надругался над тем, что было ему дозволено.

Небольшой приятностью мог стать тот факт, что пока жила у мамы, скинула аж целых два килограмма. Но меня это не радовало. Так и рисовалось в голове, что причиной сброшенного веса стали выжженные нервы, которые буквально исчезли. Растворились. И это, мягко говоря, ужасало. А в целом, я не нравилась сама себе. Это была не жизнерадостная Оля, которая во всем видела только хорошее. Это было бледное подобие меня прошлой.

– Никакого «не хочу»!

Катька даже притопнула ногой от возмущения.

– Слушай, мне не до чего, – вздохнула в ответ.

– Значит, надо завести мужика.

Сначала мои глаза округлились, а брови поползли наверх, после чего я запрокинула голову и расхохоталась. Катя терпеливо выждала, пока мой приступ веселья утихнет, и продолжила «вести бой»:

– Зря смеешься. Клин клином вышибают, слышала?

Она присела на край дивана, на котором я лежала и смотрела в потолок, и принялась рыться в своем телефоне. При этом закусила губу и выглядела так серьезно, будто в данный момент как минимум открывала новые галактики.

– Вот! Сайт знакомств! – провозгласила Катька и, подсунув мне мобильник, велела: – Тыкай на первые попавшиеся анкеты.

Я откинула от себя телефон, словно тот был ядовитой змеей.

– С ума сошла? – зашипела на подругу. – Какой еще сайт знакомств?

– Обычный, Ланская, – закатила Катька глаза. – Или тебе не нравится перспектива попереписываться с каким-нибудь мачо, потом встретиться с ним и приятно провести время в койке?

Она стала листать те самые анкеты, и я, скосив взгляд на экран ее телефона, поморщилась.

– Я не хочу никаких коек и сайтов знакомств.

– Будешь киснуть?

К моему облегчению, Катя отложила мобильник и посмотрела на меня с прищуром в зеленых глазах.

– Не то чтобы я настаиваю, Оль. Но я ведь действительно видела своими глазами, как твой Глеб встречался с какой-то бабой, которая разве что в него не встроилась, настолько крепко его держала.

– И что? Теперь нужно ответить тем же?

Я поднялась с дивана и заходила туда-сюда по комнате. Сейчас мне хотелось лишь покоя. Хотя, я и понимала, что это ни черта не решит сложившуюся ситуацию. Но ведь имела право на передышку? Имела право просто заняться сыном и материнством?

Да, многие уже в полгода отдавали детей по всяким яслям и няням и продолжали жить своей жизнью, но ведь я знала, что это неправильно. И что я должна дать Тео всего по максимуму. Иначе зачем я его рожала?

– Перестань предлагать то, на что никогда не соглашусь, – отрезала я, складывая руки на груди. – У меня сейчас нет ресурсов на то, чтобы начать бегать по мужикам.

Я увидела, как Катя собирается протестовать и, вскинув ладонь, завершила этот диалог:

– Нет ни ресурсов, ни желания, ни потребностей, – отрезала я. – И давай уже ты поможешь приготовить для нас всех ужин. А то я расслабилась и все повесила на маму, а это неправильно.

Договорив, я направилась в сторону кухни, и Катька, вздохнув, через секунду присоединилась ко мне.

***

Хотелось забыться, раствориться, размазаться в моменте, который прежде доставлял обычное человеческое счастье: вкусный ужин с близкими за одним столом, бутылочка полусладкого, разговоры о чем-то откровенном или совсем неважном…

Я умела получать удовольствие от таких, самых обыденных, в общем-то, вещей. Получала его и сейчас, рядом с мамой и Катей, вот только…

Глупо было отрицать, что где-то внутри меня образовалась огромная дыра. Невозможно было не признать, что в миллионный раз поворачивала голову, ожидая увидеть рядом мужа, порываясь что-то ему сказать, и ощущая укол в сердце всякий раз, как понимала: Глеба тут нет. И не будет. Его просто не должно быть, потому что он сам это выбрал. Выбрал не меня.

Я знала: однажды это пройдет. Кровоточащая рана затянется, превратится в шрам, который лишь изредка будет напоминать о себе. Но сейчас… все было вот так. Я невольно искала Глеба там, где ему больше не было места. Я подспудно, против собственного желания тосковала по тому, кто этого совсем не заслуживал.

Испытала даже некоторое облегчение, когда мы покончили с ужином. Уже убегая, Катя остановилась у двери и негромко шепнула:

– Слушай, я тут вспомнила кое-что… У меня есть один знакомый…

Я едва не взвыла. Ну как она не понимала?!

– Я ведь сказала уже…

– Знаю-знаю, – отмахнулась подруга. – Но если надумаешь…

– Не надумаю, – отрезала решительно, хотя от очередной попытки Кати подтолкнуть меня к тому, что считала отвратительным, даже замутило.

Когда дверь за ней закрылась, я прислонилась к деревянной поверхности и шумно выдохнула. Мама уже ушла спать, Тео давно был уложен, и я в конечном итоге осталась одна.

Простояла так несколько мгновений, а может… часов? Вслушивалась в глухую тишину квартиры, в далекий гул за окном, в ворчание трамваев, движущихся своими путями… и в себя саму.

Что хотела найти – не знала и сама. Просто позволяла себе вести внутренний диалог, чувствовать и… переживать. Испытывать все те ощущения, что гнала от себя обычно, чтобы не развалиться и не расклеиться…

Внезапный стук заставил вздрогнуть, подскочить испуганно на месте. Он раздался так близко, что по спине прошла дрожь, но я не сразу осознала, что это стучат в дверь, на которую я все еще опиралась.

Наверно, Катя. Скорее всего, опять что-нибудь забыла: с ней это случалось постоянно…

Я приоткрыла дверь и постаралась выпалить как можно бодрее:

– Ну, что на этот раз?

Но когда увидела стоявшего на пороге, сердце с грохотом покатилось вниз.

Интересно, кто придумал, что время лечит? Я не видела его два дня, но мне совсем не стало легче. Наоборот: сейчас, когда муж был передо мной, все те чувства , что старательно запихивала куда поглубже, бешено вскипели во мне, взбесились, взорвались, словно один лишь взгляд на него был подобен броску спички в керосин…

Конечно, однажды это наверняка пройдет. Я научусь без него жить. Научусь не реагировать так на его близость… но сейчас мне было больно. И на эту боль я имела все права.

– Что тебе нужно? – выдохнула, осознав, что молчание между нами затянулось.

Глеб качнулся на месте. Я со смесью удивления и брезгливости поняла, что он пьян.

– Нам надо поговорить, – заявил он, тем не менее, достаточно четко.

– Мы и так каждый день говорим по телефону. Этого достаточно.

Он подался ближе ко мне. Я уловила полынно-горький запах того, что он, должно быть, пил, когда Глеб процедил:

– Ни черта. Ты постоянно вешаешь трубку.

– Ты пьян, – проговорила неодобрительно.

– А ты…

Он задохнулся, словно не смог подобрать подходящего слова. Но, судя по выражению лица, это должно было быть что-то уничижительное.

– Права была мама, – наконец выплюнул он. – Ты не подходишь мне.

Он окинул меня взглядом: тем самым, что уже был до боли мне знаком. Тем самым, который я вряд ли когда-нибудь сумею забыть. С такими же глазами муж говорил, что изменяет, потому что я себя запустила…

– Тогда что ты тут делаешь? – откликнулась сдержанно, хотя все внутри ревело и рвалось. – Иди к более подходящей женщине.

– Пришел сказать, что правильно сделал, что тебя бросил!

Его слова били больно, хлестко, резко. Но я едва не расхохоталась, услышав это заявление.

– Иди и проспись, Ланской.

Он стремительно, порывисто притянул меня ближе. Так, что мы едва не стукнулись лбами…

– Думаешь, я пьян? Нет… Я тебе и завтра скажу, что ты подлая, лживая, отвра…

Я вырвалась из его захвата. Не собиралась и дальше слушать оскорбления, которых мне уже хватило с лихвой. Которые никогда не смогу забыть…

– Убирайся, – прошипела, отступая вглубь квартиры.

Но он шагнул следом.

– Я не все сказал…

– А я – уже все услышала. Вон!

Но его это не остановило. Он попытался протиснуться следом и мне не оставалось ничего иного, как с силой толкнуть его…

Он пошатнулся, неохотно отступив, взглянул на меня с удивлением…

Я захлопнула дверь.

Темнота обступила меня со всех сторон, укрыла надежным непроницаемым покрывалом…

И я была ей благодарна. За то, что никто не мог видеть сейчас моих слез.

***

– Ты связался с Коневым? Ну, тем самым, кто должен помочь тебе отсудить Тео? – потребовала ответа мать, когда Глеб приехал к ней после того дня, когда нетрезвым заявился к жене.

Голова трещала, в висках беспрестанно бился вопрос: «Правильно ли он поступает, когда желает получить от Оли подтверждение слов мамы об измене?».

А Римма Феликсовна словно сорвалась и решила пойти в атаку. Беспрестанно говорила ему о том мужике, с которым видела Ольгу. Разумеется, Глеб поверил. У него просто не было повода не доверять родному человеку. И во что это вылилось? В отвратительную сцену, когда вновь наговорил жене неприятных слов.

– Связался, – мрачно отозвался Ланской. – Он постарается помочь.

Глеб и сам не мог понять, почему его так тянет к матери. Будто бы в мире не осталось места, где ему были бы действительно искренне рады. Мало того, он сам приложил к этому руку. И вот он приезжал в квартиру Риммы Феликсовны, а она только и делала, что его накручивала. Не говорила, как ей жаль, что жизнь сына летит к чертям. Не поддерживала. А постоянно с упорством отбойного молотка поднимала вопросы скорого развода, измены Ольги. Ну и обязанности забрать Теодора у этой «ужасной женщины».

– Постарается? – Римма Феликсовна возвела глаза к потолку, и Глебу стало неуютно.

Она столько для него сделала, а он так и не ответил ей хоть чем-то, похожим на благодарность.

– Он сделает, мам, – отозвался Ланской и перевел разговор в то русло, которое ему показалось безопасным: – Ты так и не рассказала мне о визите к врачу. Что он выписал на этот раз?

***

Я стояла и вертела головой по сторонам. Хотелось сбежать. Сорваться с места и исчезнуть, потому что казалось, что поступаю отвратительно по отношению к Глебу. Тому человеку, который «меня бросил и правильно сделал». Эта мысль отрезвила. Я не делала ничего из того, чего не могла бы себе позволить свободная женщина, которая стала таковой вовсе не по собственной воле.

А именно – я пришла на свидание.

Конечно, не прибудь ко мне Ланской в подпитии и не наговори всех тех отвратительных слов, я бы и думать не думала об ужине с другим мужчиной, да еще и в таком шикарном ресторане, в который он меня пригласил. Однако согласилась на Катькино предложение познакомить меня с Дмитрием, и вот теперь приехала за двадцать минут до условленного времени и готова была сорваться и сбежать, будто была школьницей, поцеловавшей преподавателя и уличенной на месте преступления.

Мне сейчас хотелось лишь одного – отвлечься от всего того ужаса, в который меня погрузил самый близкий человек, мой муж. Вновь почувствовать себя той, с которой хочется просто провести время. Той, от которой не будут шарахаться только потому, что вес превысил стандартные рамки. Я просто хотела переключиться.

– Ольга? – окликнул меня приятный мужской баритон.

Бежать стало поздно. Передо мной стоял высокий темноволосый мужчина, тот самый знакомый Кати по имени Дмитрий.

– Доб-брый вечер, – чуть запнувшись, ответила я и улыбнулась. – Да, я Ольга.

Ощущала себя при этом дискомфортно. В первую очередь потому, что слова Ланского уже дали свои всходы в виде комплексов, которые он во мне насадил. Казалось, что рядом с высоким и поджарым Дмитрием я смотрюсь чужеродно и нелепо.

Впрочем, это чувство исчезло в тот момент, когда Дима открыто улыбнулся и, подав мне руку, сказал:

– Идем, наш столик нас ждет.

Я просматривала меню ничего не видящим взглядом. Лишь только цеплялась подсознанием за тот факт, что выбираю еду, исходя из желания не показаться обжорой.

Ресторан, в котором мы оказались, был фешенебельным. Мы с Глебом были в таком лишь единожды, когда только начинали встречаться. Впоследствии же предпочитали уютные небольшие кафешки или бары, куда можно было забежать выпить бокал пива после работы.

– Сибас, – наконец, сказал Дима после того, как долгое время изучал меню, поглядывая поверх него на меня.

Под этими взглядами мне было не слишком комфортно, потому приходилось делать вид, что я тоже увлечена блюдами.

– Что, прости? – не поняла сразу.

– Здесь готовят роскошного сибаса. Понимаю, не бог весть какая рыба, но… Будет вкусно, обещаю.

Он отложил меню и, вновь мне улыбнувшись, спросил:

– Или хочешь что-то другое?

Я пожала плечами и, убрав на первый взгляд скромную, но явно дорогую книжицу, в которой был перечислен список предлагаемых блюд, кивнула:

– Сибас, значит, сибас.

Дмитрий выгнул темную бровь и вдруг выдал то, чего я услышать никак не ожидала:

– Ты во всем такая сговорчивая?

Пока же сидела, переваривая услышанное и пытаясь понять, действительно ли Дима имел в виду то, что мне послышалось в его вопросе, рядом со мной внезапно отодвинулся стул.

Я охнула, поняв, что возле нашего столика нарисовался Глеб собственной персоной. А рядом с ним – изящная девушка, которая показалась невесомой.

– Садись, милая, – велел ей Ланской и когда та посмотрела на него озадаченно, пояснил: – Сегодня компанию нам составят моя жена и ее любовник.

Показалось, что кто-то ударил меня в грудь: сильно, жестко, выбивая из легких весь воздух.

Захотелось открыть рот, жадно вдохнуть, ощутить, что еще способна дышать…

Но я представила, как жалко это выглядело бы. Какое довольство испытал бы Глеб при виде моей растерянности.

Он сидел рядом: самоуверенный, злой, полный неясного мне презрения. Он обвинял меня, хотя сам заявился в это дорогущее заведение с другой женщиной…

С той, кого, видимо, не стыдно было водить по таким местам.

Я рассеянно обвела взглядом ресторан: глаза слепило от его блеска и великолепия. Стало вдруг стыдно и неловко за свой достаточно простой наряд, за каждый лишний килограмм, который, казалось, в свете хрустальных люстр был еще весомее, еще отвратительнее…

Но стыдно ведь должно было быть вовсе не мне! Не я предала брак, в который столько вложила. Не я нашла более подходящего человека на стороне. И не я судила того, с кем прожила много лет, так, словно это был злейший враг.

Гордо выпрямившись, я повернула голову к мужу и насмешливо поинтересовалась:

– Ты что, следишь за мной?

Он фыркнул: слишком громко и поспешно, словно торопился откреститься от одного лишь этого предположения.

– Не льсти себе, – процедил сквозь зубы.

Я улыбнулась.

– Это ты себе льстишь, Ланской, если думаешь, что мы останемся в вашей компании.

Я резко поднялась со своего места и едва не поморщилась от того, как заскрипел по натертому паркету стул. Да и плевать! Главное – оказаться подальше отсюда. От того, кто так цинично, так упорно выматывал мне нервы, бил по больному, искал все новые способы унизить и ужалить.

Я вспомнила о присутствии Димы только тогда, когда он поднялся за мной следом, ясно давая понять, что намерен меня сопроводить.

Но не успели мы сделать и пары шагов, как Глеб выскочил нам наперерез.

– Я тебя не отпускал, – выплюнул он угрожающе.

– А я у тебя не отпрашивалась. Иди, займись своей милой, а то ее, чего доброго, вентилятором сдует со стула, если оставить без присмотра.

Но Глеб словно и не слышал этих слов. Больно вцепился в мою руку, прорычал:

– Ты никуда не пойдешь!

Я уже хотела ответить, когда в наш разговор вмешались.

– Отпустите Олю, – отчеканил Дима тоном настолько спокойным, что стало даже жутко.

– А то что?

Ланской развернулся к нему с самым боевым видом, но руку мою все же выпустил.

Дима внимательно оглядел Глеба, все так же невозмутимо заметил:

– Вам, похоже, давно морду не били. Могу напомнить, как это бывает.

Я пришла в ужас. Перед глазами уже замелькали жуткие картинки драки, но, к моему удивлению, Ланской резко сдулся и отступил.

– Мы еще поговорим, я этого так не оставлю, – поспешно бросил он мне, прежде, чем развернуться и пойти к своей Дюймовочке.

Я тоже не стала медлить: не оглядываясь, направилась к выходу, даже не замечая, идет ли за мной Дима.

Но он шел.

Мы вышли на улицу, в молчании свернули к набережной. Только когда прохладный ветер с реки ударил мне в лицо, остужая разгоряченные мысли, я сумела выдохнуть:

– Ты реально набил бы ему морду?

– Почему бы нет?

Скосив взгляд, я заметила, как он сопроводил свой ответ легким пожатием плеч. На губах его при этом промелькнула едва заметная улыбка, словно он вспомнил вдруг что-то смешное и пытался это скрыть.

– Потому что это не твоя война.

Дима остановился, вперил в меня внимательный, умный взгляд.

– Конечно, моя. Ты ведь была со мной.

Этот ответ меня удивил. И смутил одновременно.

Отвернувшись к воде, я склонилась к приятно-прохладному парапету и, опершись на него, коротко поинтересовалась:

– И ты даже ничего не спросишь?

Он оказался рядом, прислонился к камню боком…

– Спрошу, конечно. Хочешь, поедем куда-нибудь в другое место? Я знаю один уютный ресторанчик – попроще этого, конечно, но готовят там прекрасно.

Я не удержалась, взглянула на него с удивлением.

– Хочешь продолжить вечер после всего, что случилось?

– Хочу накормить тебя ужином, как и обещал.

Я коротко мотнула головой.

– Извини, я уже… не голодна. Мне очень жаль, что так вышло…

– Не надо. Ты в этом не виновата.

Мы помолчали несколько секунд: он – ничего не добавил, я – не знала, как закончить это свидание, скатившееся в полную катастрофу.

– Спасибо, – вытолкнула наконец из себя единственное слово.

– За что?

– Ты за меня заступился, несмотря на все эти… некрасивые обстоятельства.

Оттолкнувшись от перил, я бросила на своего собеседника короткий взгляд и неожиданно поинтересовалась:

– Зачем тебе вообще это нужно? Имею в виду, наше свидание…

– А зачем люди, по-твоему, на них ходят?

Его голос прозвучал насмешливо, невольно заставляя посмотреть вновь ему в лицо. Я вспыхнула, заметив, что глаза его тоже смеялись и это зрелище отчего-то завораживало.

– У всех разные цели, – ответила наконец задумчиво.

– Все просто: Катя предложила познакомить меня со своей подругой, а я – согласился, потому что ей доверяю.

– И был разочарован?

Этот вопрос вырвался сам собой, выдавая всю ту неуверенность в себе, что стала сопровождать меня в последнее время.

Он удивленно приподнял брови.

– Напротив. Ты, судя по всему, весьма интересная личность, если твой муж готов устраивать такие сцены в публичном месте, увидев тебя с другим мужчиной.

Я невесело рассмеялась. Как же он ошибался!

– Мой муж просто хочет сделать мне как можно больнее. Мстит за мои лишние килограммы.

– Тогда он еще хуже, чем мне показалось.

Мы снова умолкли. Было горько и тоскливо сознавать, что была весьма счастлива с Глебом еще совсем недавно, а теперь… мы прикатились вот к этому всему. Не можем даже разойтись как нормальные люди.

– Отвезти тебя домой? – предложил Дима, видимо, почувствовав мое настроение.

– Да нет, я могу вызвать такси…

– К чему такси, если я на машине?

С этим трудно было спорить. Отогнав невеселые мысли, я коротко кивнула. В конце концов, этот человек совсем не заслуживал отторжения с моей стороны.

Я просто слишком поторопилась, вообразив, что могу спокойно жить дальше…

***

Совсем неудивительным был тот факт, что уже на следующее утро на пороге маминой квартиры нарисовался Глеб Ланской. Я бы, пожалуй, даже разочаровалась, не увидь мужа, едва мы с Тео и мамой позавтракали и счастливый сын в компании бабушки умчался на прогулку.

– Привет, – мрачно поздоровался Глеб и заглянул в квартиру.

Я хмыкнула и сложила руки на груди. Любовника, что ли, моего ищет?

– Можешь зайти в прихожую, – разрешила мужу. – Я как раз собиралась с тобой созвониться, чтобы обсудить наши дальнейшие действия по разводу и разделу имущества.

– Этим займется мой адвокат. Сейчас я за сыном.

Слова Ланского, произнесенные уверенным тоном, выбили почву у меня из-под ног. Я схватила ртом воздух, но быстро мысленно выписала себе оплеуху. Не смей показывать, Оля, что тебе страшно. Если этот человек, который уже натворил дел, решил пойти ва-банк и теперь станет шантажировать тебя Теодором, тебе ни в коем разе нельзя показывать, что ты его боишься.

Запрокинув голову, я расхохоталась. Это ошарашило не только Глеба, но меня – в первую очередь. Потому что смех звучал так, словно доносился из преисподней.