Добро пожаловать в Некрополь

Ровно в восемь вечера Василий вернулся в дом, разбудил товарищей, а сам улёгся спать.

Паша сменил его на посту.

А лейтенант, которого они между собой называли Григорием Ивановичем, остался бодрствовать в одной комнате с Ковальчуком.

– Что не спите?

– Не положено. В 21:00 – эфир… А мне ещё надо подготовить радиостанцию. Нашу пришлось оставить в тайнике под Брестом. Тащить с собой тридцатикилограммовый «Телефункен» не было никакой возможности. Вы не против помочь?

– С удовольствием.

«Блин, только этого мне и не хватало. И так жизнь на волоске… А если тот сигнал, что подал Вилли, на самом деле предупреждение об опасности, тогда и этот волосок будет оборван… Нет, непохоже… Иначе бы меня грохнули прямо на Гряде!»

Такой вывод действовал успокаивающе, и капитан следом за лейтенантом, так и не накинувшим на плечи гимнастёрку, поплёлся на улицу.

«Какое-то время у меня есть. Сутки-двое или час-другой, пока неясно, но есть!»

Григорий тем временем зашёл в хлев, разворотил копну сена и спустя мгновение вытащил на свет новенькую, в смазке, радиостанцию. Проверил комплектность и удовлетворённо хмыкнул:

– Всё на месте!

– Гут! – разделил его радость Ковальчук.

«А может, прибить его и закопать в сарае, а самому пуститься наутёк? Нет, я должен досмотреть эту комедию до конца!»

– Помогайте!

– Что делать?

– Несите «Телефункен» наверх!

Вдвоём они еле затащили радиостанцию на чердак. Лейтенант размотал антенну с грузом и через незастеклённое окно забросил её на ближайшее дерево. Затем щёлкнул тумблером. Приёмник захрипел, засвистел… Диверсант начал крутить верньер[10], но нужная частота всё время куда-то уплывала.

– Райс…[11] Кварц полетел! – прокомментировал он раздражённо. – Надо будить Василия. У него есть запасной.

«Тут мне и конец!» – подумал Ковальчук, искренне сожалея о том, что вместе с удостоверением сдал верного друга тэтэшника подполковнику Сурженко. Как положено – под расписку.

– Ремонт много времени займёт? – спросил он.

– Нет. Минутное дело… Слушайте, герр Профессор, поднимете, пожалуйста, его сами. А я пока сбегаю в кусты… Замучила эта сухомятка…

Ивану только этого и надо было!

Он быстро прошёл в комнату, где стояла кровать, на которой ночью спал лейтенант, и выхватил из внутреннего кармана удостоверение личности командира РККА.

Ну, как настоящее, никаких следов подделки! Умеют, сволочи!

…Василий долго не хотел просыпаться. И на чердак лез нехотя, как из-под палки. Зато кварц поменял быстро и сразу настроился на нужную волну.

«Клиент у нас», – отбил ключом и моментально получил ответ:

«Смотрите за ним в оба. Завтра прибудут наши люди и сразу выяснят, тот он, за кого себя выдаёт, или нет».

Прочитав послание, командир группы смерил Ковальчука недобрым взором.

– У вас есть документы?

– Гевишь…[12]

– Потрудитесь предъявить!

– Битте…[13] – Иван Иванович спокойно и без задержки предъявил удостоверение, реквизированное у настоящего профессора. Он практически ничем не рисковал, ибо на фото Селезнёв снимался лет пятнадцать тому назад. Тогда ему не было и тридцати, и его круглую голову украшал буйный, вьющийся, чубчик.

А теперь их обоих можно смело называть «склонными к облысению».

Лицо? Нос, уши и глаза есть у всех, а детали на пожелтевшей бумаге просто не разобрать!

– Простите, Вениамин Сигизмундович… – пробурчал лейтенант, видимо, осознав безосновательность своих подозрений.

– Ничего. Бывает…

– Завтра ждём гостей. До этого времени нужно хорошо отдохнуть. Всем спать. Я подежурю!

20. Хутор на Свитязе, ночь с 23 на 24 июня 1941 года

Всю прошлую ночь Иван не сомкнул глаз, но и в эту спать ему совершенно не хотелось… В голове путались мысли.

Война, немцы, Свитязь, профессор… Как связать их в единую геометрическую фигуру? И какую? Прямоугольник, квадрат, ромб?

Да, ещё… Что немцы забыли в этом заброшенном и Богом, и людьми уголке? Что?

«Нет, я обязательно во всём разберусь!» – в очередной раз дал сам себе крепкое слово контрразведчик и… сразу заснул.

Незадолго до рассвета в лесу «ожила» какая-то диковинная птица, начавшая издавать нечленораздельные звуки: «Грыза-чёв, грыза-чёв», такой, если верить удостоверению, была фамилия главаря диверсантов. Этот факт почему-то вызвал у Ковальчука приступ истерического смеха.

Он оделся и пошёл на улицу.

Гриша сладко спал на скамейке. Рядом «дремал» пулемёт Дегтярёва, прислонённый к стене дома.

– К-хы, – кашлянул капитан.

Грызачёв поднял голову и сфокусировал на нём мутный взгляд светло-синих глаз.

– А, это вы…

– Я.

– Не спится?

– Нет.

– А времени сейчас сколько?

– Четыре сорок пять.

– Может, искупаемся?

– А что? Я с удовольствием.

– Будите Пашку, хватит ему дрыхнуть…

Несмотря на то что к концу подходил первый месяц знойного лета, вода в озере была очень холодной. Но Грызачёву холод, кажется, нипочём; его белобрысая голова мелькала уже где-то на полпути к острову, а до него как-никак не одна тысяча метров, это Иван знал ещё с курса географии.

Дойдя до линии, разделяющей воду жёлтого цвета и голубого, чекист наконец решил окунуться. Уф!!! Где ты, Гриня? Не утони, а то твои друзья с меня скальп снимут! А мне жить надо. Чтобы выполнить свою миссию до конца, отдать, как говорится, Родине долг, отблагодарить за то, что вытащила меня, безземельного крестьянина, хлебопашца, из-под беспросветного панского гнёта, дала профессию, научила всем премудростям сложного чекистского дела…

21. Хутор на Свитязе, 25–26 июня 1941 года

На следующий день гитлеровцам ценой невероятных усилий и жертв удалось склонить чашу весов в свою пользу.

Пограничников и части пятой армии, и днём, и ночью оказывающих героическое сопротивление, цепляющихся за каждую пядь родной советской земельки, отбросили к Ковелю.

В 22 часа, когда уже стемнело, от длинной колонны оккупационных войск, потихоньку тянущейся в сторону этого крупного железнодорожного узла, возле города Любомля отделились несколько автомобилей и повернули налево – в сторону знаменитого каскада Шацких озёр. Кто ехал в первом из них, с закрытым кузовом, разглядеть не представлялось возможным, а в открытых кузовах второй и третьей теснились десятки советских военнопленных.

В райцентре грузовики снова повернули налево и неспешно покатили за село Свитязь – в густой смешанный лес.

Около полуночи они наконец добрались до своей цели и остановились у заброшенного дома.

Несущий вахту Василий сразу поднял своих товарищей. Ковальчук услышал шум и тоже проснулся. Но виду не подал. Продолжал поcапывать, лёжа на спине.

Грызачёв завернул машины за хату; военнопленные спрыгнули с кузовов и, сбившись в одну большую кучу, стали устраиваться на ночлег.

А из будки первой машины при помощи диверсантов вышли трое убелённых сединами мужчин и направились в дом. Для них целиком и полностью отвели одну из комнат.

Лейтенант собирался немедля разбудить «русского профессора», чтобы устроить ему тщательную проверку, но гости распорядились не делать этого до утра: мол, никуда не денется…

Больше Иван так и не уснул. Дождавшись рассвета, вскочил с кровати, оделся и под тяжёлым взором недремлющего Грини пошёл во двор. А вдруг это последний день в его жизни? Надо сполна насладиться солнцем, небом, щедростью живописной волынской природы…

Вокруг военнопленных на всякий случай ходил Павел, хотя те, испуганные, подавленные, грязные, голодные, и так не собирались никуда бежать.

А на лавке уже сидел один из гостей – невысокий очкарик лет шестидесяти с вьющимися, плохо подстриженными бакенбардами из прошлого века.

После долгой дороги ему явно не терпелось с кем-то пообщаться, и русский коллега подвернулся как нельзя кстати.

– Давайте знакомиться, я профессор Липке из Лейпцигского университета…

– Приятно!

– А вы тот самый Селезнёв?

– Да. Вениамин Сигизмундович.

– Я читал… Читал все ваши труды. Знаете, мне кажется, что больше вас для развития нашей отрасли, я имею в виду ядерную физику, не сделал никто…

– Ой, не льстите. Как вас зовут?

– Юрген-Клаус, не знали?

– Простите – запамятовал… Для нас, русских, двойные имена в диковинку…

В это время на улицу выскочил Грызачёв. В одном нижнем белье. Заметил мирно беседующих учёных и похлопал Ивана по плечу.

– Общаетесь?

– Так точно, – за обоих отчитался Липке. – Посидите, послушайте нашу дискуссию.

– Зачем?! Всё равно я в этом ничего не понимаю, – устало отмахнулся лейтенант и пошёл прочь.

А Юрген-Клаус ни на миг не умолкал:

– Вначале тридцатых я работал у Юри Гарольда в Колумбийском университете. Именно тогда он впервые обнаружил в природной среде молекулы тяжёловодородной воды и получил за это…

Ковальчук понимал, что ему надо вставить хоть что-нибудь, и наугад бросил:

– Нобелевскую премию.

А что ещё он мог сказать?

Как ни странно, угадал!

– Совершенно верно, – продолжал Липке. – А уже в 1933 году Гилберт Льюис кстати, наставник Юри, выделил чистую тяжёлую воду.

– Мы здесь, в Союзе, слишком мало знаем о работах американцев, – попытался неуклюже оправдать своё невежество Иван Иванович. – Но от них не отстаём, вы уж поверьте на слово.

– Верю! Кстати, у вас чудесный немецкий. Где учили?

– Да так… Стажировался в Берлине во времена нашей предвоенной дружбы.

Лучше бы он этого не говорил!

– Как? Вас, гениального учёного, который знает столько секретов, выпустили из СССР? – сразу же засомневался немец.

– Ну да, я же – член партии, преданный и верный. Был.

Они оба рассмеялись и на мгновение отвлеклись друг от друга, чтобы помахать ручками Грызачёву, медленно возвращающемуся в свои «апартаменты».

И тут Липке окончательно добил «коллегу»:

– Сегодня вечером к нам присоединятся двое физиков-химиков из Гумбольдтского университета, наверняка вы знакомы с ними лично.

И Ковальчук понял, что ему пора «делать ноги»…

– Простите, Юрген-Клаус, вы не хотите искупаться?

– Нет, что вы!

– А мы с лейтенантом никогда не упускаем случая…

– С удовольствием понаблюдаю за вами.

– Что ж, пошли…

Сначала капитан планировал взять Липке в заложники и скрыться вместе с ним, но вовремя одумался, поняв, что в таком случае немцы будут грызть землю, чтобы найти пропажу… А если он исчезнет один, шансов выбраться живым из этой передряги будет несравнимо больше.

Иван Иванович сложил свою одежду на песке и вошёл в воду.

Медлить не стал, забежал за камыши и пустился вдоль них вплавь, чтобы метров через двести снова выбраться на берег и в одних трусах рвануть в глубь леса.

Юрген-Клаус поднял крик только через полчаса:

– Селезнёв утонул!

Диверсанты сначала проныряли всю прилегающую акваторию Свитязя, затем прочесали близлежащий лес, задействовав для этого наиболее крепких военнопленных, но Ковальчука и след простыл!

22. Волынская область УССР, леса между Любомлем и Ковелем, 25–26 июня 1941 года

Когда Иван Иванович, босой и чуть ли не донага раздетый, влетел в березовую рощу, там пас коров какой-то немолодой крестьянин, который, несмотря на лето, был в ватных штанах и фуфайке.

– Раздевайся! – скорчив на лице страшную гримасу, заорал Ковальчук. – Ну же!

– А я що, голый до дому пиду? Та мэнэ ж бабы засмиють!

– Давай быстрее! После победы верну!

– Ага… Вид вас, коммунякив, дочекаешься… В тридцать девятому золоти горы обицяли, а що выйшло?

Пастух продолжал ворчать, но сапоги снимать всё же начал.

– А ты, дед, оказывается, контра… Пристрелить бы тебя, да пистолета нет. И пули жалко!

– Ишь, какой ты жалостливый, москалик…

– Сам такой! Я з Кашивки, що биля Ковеля, можэ, чув? – наконец догадался перейти на родной язык чекист.

– Чув, звычайно… Так чому ж ты не по-нашему балакаешь? Бери, сынку, бери всэ, потим пры нагоди виддасы!

– Дякую… Тилькы ж дывысь, нимцям про мэнэ – ни слова!

– Домовылысь.

Бежать в кирзовых сапогах, которые к тому же оказались на размер меньше и сильно жали, натирая до крови уставшие ноги, было невыносимо трудно. Порой хотелось снять их и выбросить куда подальше. Но совсем без обуви – тоже никак! Особенно ночью. Пришлось терпеть…

Однако вскоре ему опять повезло.

Вечером Иван заметил возле одного из сёл на опушке леса подростка, что-то строгавшего острым самодельным ножом, и, позаимствовав ненадолго у него инструмент, отрезал носки сапог. Так, с торчащими наружу пальцами, и устроился на ночлег в халабуде, сооружённой деревенскими пастухами для того, чтобы было где укрыться от дождя и ветра.

А утром его разбудили чьи-то голоса:

– Дывысь, Тымко, тут хтось е!

– А ну, вставай. Хутко!!!

Выйдя из укрытия, он увидел двух мужиков, немногим старше его. У одного из них на плече болталось охотничье ружьё.

– Кто такой? – процедил тот сквозь зубы.

– Иван я… Ковальчук.

– Звидкы?

– З Кашивкы… Це за Голобами[14].

– Знаю… Що тут робишь?

– Не бачите, сплю.

– Невже дома не маешь?

– Кажу ж вам… Маю. У Кашивци!

– До неё еще тридцать километров топать…

– Я был у сестры, в Любомле… Аж раптом немец налетел, вот и мушу пробиратыся до дому лесами. У меня ж бо жинка, дети.

– Зрозумило. Що, Петре, нехай йде?

– Та нехай!

– Дякую!

– Йды, тилькы бильше нам не попадайся!

– Добре. А где Ковель, хлопцы?

– Вон там… За лисом. Чуешь выбухи?[15]

– Так.

– Это германец бомбит мисто. Уже пятый день поспиль[16].

– Хиба Ковель не взяли?

– Ни. Там ще Советы хозяйнуют. Хочеш потрапыты до них у лапы?

– Боронь Боже.

– Тогда иди в обход.

– Зрозумив… Бывайте!

– Та иди уже, иди…

Выходит, Ковель ещё наш?

Ура!!! Это меняет дело!

Ковальчук весело помахал рукой незнакомцам и пошёл прямо на звуки разрывов бомб.

23. Берлин, кабинет Шпеера, 26 июня 1941 года

Если провал группы Пухарта ещё можно было хоть как-то утаить (и оправдать), то о загадочном исчезновении русского профессора моментально узнали все высшие чины Третьего рейха.

Первым из посвящённых стал Шпеер, имевший личного осведомителя среди светил науки, отправленных в командировку на Свитязь.

Доложить всё, как есть, фюреру, он, ясное дело, не решился. Напротив, стал искать выход из создавшегося положения и немедля вызвал к себе Штольце, головой отвечавшего за успех всей операции.

Ветеран абвера вытянулся в струнку перед штатским архитектором и не знал, что сказать в своё оправдание.

С одной стороны, пропажа Вениамина Сигизмундовича – серьёзный удар по «Урановому проекту», с другой – всё не так уж и плохо! Никаких свидетельств о том, что учёного похитили русские, у его ведомства нет.

Да и не было у противника на это времени. Не было!

Придя к такому выводу, Эрвин окончательно успокоился и уже до конца беседы не терял самообладания. Даже перешёл в контратаку, когда Альберт начал повышать голос:

– Мои люди действовали строго по инструкции, – вымолвил нарочито жёстко, постреливая злыми глазами. – Никто из них не мог предположить, что этот русский идиот поутру полезет в воду!

– Ладно… Завтра же под любым предлогом вы должны отправиться в Украину, чтобы лично разобраться на месте, что там происходит.

– Есть! – сухо улыбнулся полковник, в глубине души радуясь, что ему удалось выйти сухим из воды, и одновременно наслаждаясь невероятным везением: новый приказ полностью совпал с распоряжением начальника и тёзки – Эрвина Лахузена фон Вивремонта – и… его собственными планами. Штольце как раз собирался посетить оккупированную территорию для координации действий с украинскими националистическими организациями, лидеры которых давно состояли у него на связи, как, например, Степан Бандера (Серый), Андрей Мельник (Консул-1), Рихард Ярый (Консул-2).

24. Город Ковель, центр одноимённого района Волынской области Украины, 26 июня 1941 года

Ковель готовили к сдаче. Эвакуировали людей, взрывали промышленные предприятия, расстреливали узников тюрьмы, которые могли стать потенциальными предателями.

Все эти мероприятия осуществлялись в основном силами партаппарата и его карающего меча – органов госбезопасности, поэтому в здании, где располагался отдел НКВД, было немноголюдно.

– Вы к кому? – пытливо глядя в глаза Ковальчуку, поинтересовался дежурный офицер.

– Есть кто из начальства?

– Никак нет. Все на объектах! А вы кто будете?

– Капитан госбезопасности Ковальчук.

– Слыхал! – уважительно изрёк младший лейтенант.

– Срочно свяжите меня с Луцком. Мне нужно сделать доклад товарищу Белоцерковскому. Лично!

– Вы что, с Луны свалились? Связи давно нет. Ни с Луцком, ни с Киевом, ни с Москвой – диверсанты повалили все столбы в районе.

– А по рации?

– Радиостанции немцы пеленгуют и сразу уничтожают прицельным артиллерийским огнём.

– Понял…

– Простите, а документы у вас есть?

– Никак нет.

Дежурный потянулся за пистолетом.

– Отставить… Ты что, новенький?

– Так точно!

– Меня знает в лицо всё ваше руководство. Потрудитесь доложить!

– Есть!

Дежурный окликнул одного из сержантов и, ни на миг не выпуская из поля зрения подозрительного посетителя, велел бойцу срочно найти кого-нибудь из руководящего состава.

Сержант лихо козырнул и помчался выполнять приказание.

Спустя десять минут он вернулся в сопровождении невысокого худощавого парня в штатском, в котором Ковальчук без труда узнал офицера связи Проскурина по кличке Дробный.

– Ну, наконец-то… Саша, родной, делай что хочешь, только соедини меня с начальством.

– Ой, не знаю, товарищ капитан… Вчера Иван Митрофанович случайно дозвонился, но только поздоровался и сразу пропал.

– Чёрт возьми! Чёрт возьми!..

– Иногда связь пробивает, но обещать, сами понимаете, ничего нельзя.

– Сядь в коммутаторной – и жди. Может, объявится хоть кто-то: нарком, его заместители, начальник управления, командующий 5-й армией – сразу дай мне знать! Дело особой государственной важности.

– Сейчас, Иван Иванович, все дела такие, – философски рассудил Дробный.

Симпатичная телефонистка спокойно дремала у приборной доски.

Когда Проскурин передал ей просьбу Ковальчука, она что-то покрутила, чем-то пощёлкала и вдруг вполне отчётливо услышала голос, не узнать который было трудно, ибо он принадлежал не кому-нибудь, а наркому госбезопасности УССР товарищу Мешику.

– Павел Яковлевич! Это капитан Ковальчук! – выхватив трубку, заорал в микрофон Иван Иванович. – В районе Свитязя враг замышляет нечто очень странное…

– Иди ты в задницу со своим Свитязем! Где Ковельский гарнизон?

– Не могу знать… Передаю трубку лейтенанту госбезопасности Проскурину.

– Товарищ нарком, часть наших войск защищает город, часть по приказу командования сегодня утром выдвинулась в Луцком направлении, чтобы по пути соединиться с подразделениями пятой армии, отступающими от Владимира-Волынского и Локач, – бойко отрапортовал тот.

– Вернуть! Немедленно вернуть! – рассвирепел Мешик. – Луцк вчера сдали немцам.

– Есть вернуть! – по инерции ляпнул Дробный, после чего положил трубку и тяжело вздохнул, ибо как выполнить приказ, он конечно же не знал.

Ковальчук ещё требовал организовать ему встречу с партийным активом Ковеля, но после того, как Проскурин признался, что чуть ли не все руководители города и района сбежали в Киев ещё в первый день войны прямо с пикника, который они по поводу выходного дня устроили в лесу между Ковелем и Маневичами[17], куда добирались личным поездом, наконец угомонился и теперь спокойно сидел рядом с телефонисткой, обхватив двумя руками вдруг потяжелевшую голову.

Он наконец чётко осознал, что кроме как на себя самого рассчитывать в такой ситуации больше ни на кого не приходится, и собрался в дальнейшем действовать строго по обстоятельствам, исключительно в порядке личной инициативы.

Дверь скрипнула, и на пороге кабинета, в котором стоял коммутатор, появился высокий мужчина, загородивший своими широченными плечами весь проём, один из руководителей Ковельского городского отдела НКВД Загорулько.

– Иван Иваныч, дорогой, какими судьбами?

– Да вот, пробегал случайно мимо…

– Пошли ко мне, посекретничаем.

– Давай, я только этого и ждал.

25. Ковель, районный отдел НКВД, 26 июня 1941 года

– Хреновы наши дела, Митя…

– Я это давно понял.

– Прёт немец так, что волосы встают дыбом. Танк за танком, машина за машиной… Небо черно от самолётов, а наши, сталинские, соколы где, я спрашиваю?

– Где, где, в… Короче, сам знаешь, в каком месте.

– Точно…

– Под Ковелем, в Велицке[18], до войны аэродром был – мощь! Ни одна машина взлететь не успела. Все немец на земле раздолбал.

– Я с полсотни километров пешком шёл. Организованного сопротивления нигде не наблюдается. Красноармейцы по кустам прячутся, в бой идти не хотят. А всё потому, что связь отсутствует, взаимодействие между войсками.

– Спору нет – лучше нашего они к войне подготовились. Накануне вторжения просто забросали район диверсантами, кстати говоря, из числа нашего с тобой брата, украинцами по национальности. Те такую бурную деятельность развили, что просто капец. Ни одного целого столба не оставили. Кабеля телефонисты менять замахались.

– Ты, Митя, уходи с нашими войсками, а я дома останусь. Затихарюсь ненадолго – и за работу.

– Какую?

– Буду организовывать подполье, согласно предписаниям нашей организации. А ты, когда окажешься в безопасном месте, добейся встречи с самым большим начальством, Мешиком или, может быть, даже Берией. Назовёшь три фамилии. Запомни: Селезнёв, Штольце, Липке. Скажи, что все они здесь – на Свитязе. Для чего – пытается разобраться Ковальчук, понял?

– Так точно.

– Заинтересует – пусть сразу присылают связника.

– Куда?

– В Кашовку. Я буду там.

– Понял… Оружие у тебя есть?

– Нет. Сдал Сурженко. Так спокойнее. А вот бумагу мне какую-нибудь на всякий случай выпиши.

– Пропуск?

– Типа того… Да посерьёзнее: оказывать всяческое содействие…

– Не положено. Только в установленной форме.

– Хорошо. Как сделаешь, так и будет. Печать не забудь поставить: районный отдел НКВД. Чтобы солидно было!

– Сделаем.

– Заранее благодарен.

– Не за что. Ты того, держись, Ваня… А я дойду, можешь не сомневаться, и всё в точности передам кому следует.

– Не сомневаюсь. Иначе б не сказал тебе ничего.

26. Ковель, 27 июня 1941 года

Общими силами Ковальчуку собрали котомку. Буханка хлеба и добрый кусок сала – что ещё надо украинцу для полного счастья?

На выходе из Ковеля стоял КПП.

Совсем юный лейтенант-пехотинец, недавно определённый в комендантскую службу, как раз поднял шлагбаум, пропуская большую группу красноармейцев.

– Куда это они? – с равнодушным видом справился чекист, то ли пытаясь что-то уяснить для себя, то ли проверяя бдительность молодого офицера.

– А вам-то что? Документы! – показал зубы тот. – Не мирное время, как-никак, – война!

– Держите…

– «Гражданину Ковальчуку Ивану Ивановичу разрешается передвижение по городу Ковелю и Ковельскому району с 6:00 до 22:00…» Что, из тюрьмы освободились?

– Нет.

– Почему тогда гражданин, а не товарищ?

– Форма такая…

– «Заместитель начальника городского отдела НКВД Загорулько». Нет, вы точно уголовник. Или, может, буржуазный националист?

– Ну, зачем так, товарищ лейтенант? Может, я выполняю какое-то особое задание?

– Непохоже! Кто вам выписал пропуск?

– Лично лейтенант Загорулько.

– Имя-отчество?

– Дмитрий Евстафиевич.

– Как он выглядит?

– Два метра ростом. Косая сажень в плечах. Похож?

– Так точно. Можете идти, товарищ.

– Спасибо. И всё же… Куда это они?

– Военная тайна!

27. Территория в войну – Голобского, а сейчас Ковельского района Волынской области Украины, 27 июня 1941 года

Ковальчук догнал отряд красноармейцев и пошёл позади них по Луцкому шоссе. Совсем скоро он свернёт налево и направится на восток. Там, ровно посередине между Ковелем и Маневичами, лежит его родная Кашовка. Самое светлое, самое счастливое место на свете…

Капитан приветливо махнул рукой незнакомому бойцу из последней шеренги, время от времени поворачивавшему голову назад, показывая, что дальше ему с ним не по пути, и сошёл с мощёной дороги.

И вдруг вспомнил…

Всего в нескольких километрах от места, где он сейчас волею судеб оказался, находится небольшая деревенька Битень, где ещё до войны был тайно оборудован резервный командный пункт 5-й армии.

Именно там сейчас могут пребывать и Потапов, и Белоцерковский, и многие другие товарищи!

К тому же на КП точно есть связь с киевским и московским руководством…